При открытии своего третьего парламента Карл I сделал серьезный намек па то, что созыв парламента вообще зависит от его подчинения воле короля. ’Если вы не исполните вашей обязанности, сказал он, то мой долг заставить меня при бегнуть к другим средствам, данным мне Богом в распоряжение”. Угроза не сломила сопротивления общин, и многозначительные слова стали руководящим началом. ’’Частым обращением к народу, гласило воззвание, изданное после роспуска палат. мы доказали наше желание пользоваться содействием парламента; но недавние злоупотребления против нашего желания лишили нас возможности поступать гак, и мы будем считать дерзостью, если кто либо станет указывать нам время для соз ы ва парламе! п а ”.

Действительно. в течение одиннадцати лет парламент не собирался ни разу. Но в начале этого периода было бы несправедливо обвинять короля в обдуманном стремлении установить тиранию или изменить то, что ему представлялось старым ’’ненавидел само название парла мента”, по, несмотря на эту пена висть, не имел еще твердого наме рения упразднить его. Он надеял ся, что со временем Англия обра зумится, и тогда парламент снова можно будет собирать без ущерба для короны; а в промежутке, как бы он пи был продолжителен, он рассчитывал править единовласт но, при помощи "средств, данных ему Богом в распоряжение”. Сопротивление он намеревался подавлять. Вожди народной партии были заключены в тюрьму, и Элиот, первый муче ник английской свободы, умер в Тауэре. Было запрещено говорить о новом созыве парламента.

Но здесь король остановился. Ришелье такой случай, пожалуй, внушил бы мысль об установлении деспо гизма; Карлу I он только предоставил средства для пополнения казны. В сущности, у него не было ни больших, ни малых устремлений прирожденно го тирана. Он не старался приобрести неограниченную власть над своим народом, так как полагал, что эта власть уже заключается в Конституции страны. Для ее обеспечения он не учреждал постоянной армии отчасти из бедности, а еще больше— из уверенности в прочности своего положения, не допускавшей и мысли о настоящем сопротивлении. Чтобы избавить корону от возмущавшей его гордость зависимости, у него было только два средства: мир и экономия. Ради обеспечения мира он пожертвовал случаем более важным, чем все упущенные его отцом. Появление в сердце Германии Гус тава Адольфа со шведской армией вдруг изменило ход Тридцатилетней войны. Войска Тилли были разбиты, сам он убит, католическая лига унижена, Мюнхен, столица баварского вождя, занят шведской армией, а лютеранские князья Северной Германии освобождены от гнета имперской солдатчины. Сам император дрожал в степах Вены и был вынужден искать помощи у некоего авантюриста Валлен штейна, честолюбия которого он опасался, но только его армия могла остановить шведов.

Все это вдруг устранило накликанную Яковом I опасность; но победы протестантов так же мало могли отвлечь Карла I от его мелочной внутренней политики, как их поражения не отвлекали Якова I от его неразумной дипломатии. Когда перед вторжением в Германию Густав просил помощи у Англии и Франции, роспуск парламента оставил Карла I без копейки, и он обратился к мирной политике: он вызвал свои корабли из Балтийского моря и начал переговоры с Испанией, приведшие к подписанию договора при условии отказа от Пфальца. И в мире, и на войне его не покидали неудачи. Едва договор был заключен, как Густав начал свое победоносное шествие. Карл I тотчас постарался воспользоваться его успехами, и несколько шотландских и английских полков сопровождали Густава при покорении им Пфальца. Но в награду за его возвращение Фридриху победитель потребовал от Карла I, чтобы он снова объявил Испании войну, а Карл I не хотел делать этого, решив не вмешиваться в борьбу, которая снова заставит его созвать парламент.

Все его внимание поглощал насущный вопрос о доходах. У него был большой долг, а обычные доходы короны без помощи субсидий парламента не могли покрывать расходов. Сам Карл I был человеком умеренным и трудолюбивым, а бережливость Уэстона, нового лордаказначея, пожалованного в графы Портленды, представляла полную противоположность расточительности правительства при Бёкингеме. Но одна только бережливость не могла наполнить казну, и меры, принятые Карлом I под гнетом финансовой нужды, показали, что общины вполне справедливо считали произвольное налогообложение главной опасностью для конституционной свободы.

Любопытно наблюдать, к каким уловкам вынужден был прибегать гордый король в своем стремлении пополнить казну и в то же время избежать открытого нарушения Конституции при назначении налогов властью одной короны. Забытые права последней эксплуатировались до крайней степени. Корона оживила свое право требовать от поместных дворян рыцарского звания с целью выжимать из них штрафы за отказ от него. С них же брались штрафы за исправление ошибок в их документах. Лесная комиссия взыскивала большие суммы с соседних землевладельцев за захват ими королевских земель. Лондон, своим упорным пуританством вызывая особенное неудовольствие двора, подвергался вымогательствам при выполнении незаконного указа Якова I, запрещавшего его расширение. В обширных предместьях все те дома, где запрет был нарушен, избавлялись от сноса только уплатой в казну трехлетнего дохода. Хотя католиков не очень сильно преследовали и лордказначей был в душе папистом, но финансовая нужда заставила корону сохранить старую систему штрафов за ’’уклонение”.

Подобные вымогательства были еще не так пагубны для государства, как превращение правосудия в орудие пополнения королевской казны. Уолси восстановил судебную деятельность Королевского совета как орудия против вельмож, и при Тюдорах она получила широкое развитие, особенно по уголовным делам. Подлог, клятвопреступление, мятеж, злоупотребление влиянием, мошенничество, позор были главными преступлениями, подведомственными суду Звездной палаты; но скоро ее власть распространилась на все проступки, и особенно такие, где низшие суды не могли дать удовлетворения ввиду неполноты общего права или влияния обидчиков. Ее процедура походила на канцлерский процесс; в политических делах она начинала преследование но доносе пню королевского прокурора. И свидетели, и обвиняемые допраши вались под присягой особо, и суд мог присуждать ко всем наказаниям, кроме смерти. В обычных делах Звездная палата славилась основатель ностью и справедливостью своих приговоров; по в делах политических невозможно было ожидать справедливости и беспристрастия от судилища, почти целиком составленного из членов Тайного совета.

При крупном тиране обладание таким орудием нанесло бы роковой удар свободе; Карл I воспользовался им просто для пополнения казны и поддержания произвольного правления. За ослушание королевской воле налагались суровые наказания, и хотя наложенные штрафы часто прощались, но служили грозным орудием угнетения. Однако эти штрафы затрагивали меньше народа, чем финансовая уловка, к которой прибегнул Уэстон. Отмененные Елизаветой, упраздненные актом парламента при Якове I монополии были снова восстановлены в еще больших размерах, чем это было раньше: получавшие их компании платили большую сумму за первоначальное пожалование, а также определенную пошлину из своих прибылей. Вино, мыло, соль, почти все предметы домашнего употребления попали в руки монополистов и повысились в цене без всякого соответствия с выгодами, получаемыми короной. ’’Они пьют из наших кубков,— говорил впоследствии в Долгом парламенте Колпеппер, — пробуют паши кушанья, сидят у нашего огня; мы находим их в красильном горшке, в мыльнице, в кадке с солониной. Они залезают в сундук ножовщика. Они с головы до ног покрыли нас пометками и печатями”.

Но, несмотря на эти приемы, казна осталась бы пустой, если бы король не обратился к финансовым мерам, уже вызвавшим протест парламента. В гаванях попрежнему продолжалось взимание пошлин. Отказ лондонских купцов от их платежа вызвал строгие меры. Один из купцов, Чемберс, горько жаловался на то, что в Англии купцам приходится хуже, чем в Турции; его призвали в Звездную палату и наложили на него разорительный штраф в 2 тысячи фунтов. Подобными мерами Карл I навлек на себя сильную вражду столицы, влияние и средства которой оказались для него роковыми в начавшейся затем войне. Трудно было поладить и с крестьянами графств. Однажды, когда крестьян Корнуолла собрали в Бодмин для внесения добровольного заема, полсотни ответили отказом, а данное остальными составило немногим больше 2 тысяч фунтов. Один из участников оставил любопытное описание сцены с комиссарами, назначенными для распределения взносов. ’’Одних склонили к этому громкими словами и угрозами, других — убеждениями. У меня тоже чуть не выманили было денег; но, зная, с кем имею<дело, я в разговоре с ними крепко держал руки в карманах”.

При помощи таких средств удалось уменьшить долг и повысить доход короны. Признаков сильного недовольства было немного. Как ни были обременительны и незаконны действия короны, но в первые годы личного правления масса народа не ощущала настоящей опасности для свободы. Чтение писем того времени производит на читателя невыразимо трогательное впечатление выражаемой в них твердой верой в конечное торжество права. Карл I был упрям, но упрямство было недостатком, слишком распространенным среди англичан, чтобы вызывать сильное недовольство. Народ был так же упорен, как и король, а его политическое чутье подсказывало ему, что малейшее замешательство в делах должно разрушить финансовую систему, медленно создаваемую Карлом I, и принудить его вернуться к субсидиям парламента. Л пока народу оста валось ожидать лучших дней, и терпение его облегчалось общим благосостоянием страны. Продол жительпые войны на материке обогащали Англию. Отношения Испании и Фландрии осуществля лись только с помощью английских судов, и английский флаг прикрывал торговлю нортугаль ских портов с колониями Африки, Индии, Тихого океана.

Долгий мир вызывал неизбежное расширение торговли и увеличение фабрик в городах западной части Йоркшира. Начиналось воз делывание новых земель, был со ставлен широкий план осушения болот. Рост арендной платы обога щал поместное дворянство, и это роскошных усадьбах. Контраст этого мира и благосостояния с разорением и кровопролитием на материке служил сильным доводом в пользу сторонников системы короля. ’’Некоторые из высших сановников и членов Тайного совета, — говорил Мэй,— при произнесении слов ’’свобода подданных” обычно смеялись”. Были такие смелые придворные, которые выражали надежду, что ”ко роль никогда уже не будет нуждаться в парламенте”. Но, прославляя мир, Кларендон добросовестно замечал, что под этим внешним спокойствием ”в стране скрывается дух гордости, мятежа и недовольства”. Тысячи людей покидали Англию, уезжая в Америку. Дворянство держалось в стороне от двора. ’’Простой народ вообще и крестьяпеземлевла дельцы, в частности, рассуждали разумно о своих правах и тяготевших над ними притеснениях”. Карлу I нравилось обманывать себя, но среди его министров был человек, который понимал правильность выжидательной политики народа и видел, что, если не будут приняты другие меры, первая же неудача разрушит систему королевского деспотизма.

Одним из самых выдающихся членов народной партии в парламенте 1628 года был сэр Томас Уэнтворт, крупный землевладелец и представитель Йоркширского графства. Но с самого начала своей общественной жизни он страстно желал служить короне. Он уже завязал отношения с двором, обеспечив в Йоркшире место для одного из министров короля, и считался на прямой дороге к пэрству. Но то же сознание политического таланта, которое подстрекало его честолюбие, возбудило зависть Бекингема; гордости Уэнтворта был нанесен ряд ударов, и это заставило его перейти в оппозицию, которой его красноречие, замечательное своими внезапными порывами, но менее серьезное и выдержанное, чем у Элиота, скоро придало грозный характер. Его интриги при дворе побудили Бекингема унизить соперника, своим талантом вызывавшего в нем инстинктивный страх, явным оскорблением. Заседая в суде в качестве шерифа Йоркшира, Уэнтворт получил известие о своей отставке и о передаче своей должности своему сопернику сэру Джону Сэвилу. ’’Этим они хотят меня опозорить публично,— сказал он с отличавшим его горделивым пренебрежением, — в таком случае я попрошу позволения смыть позор так же публично и свободно”.

Жалкое хозяйничанье фаворита шло вразрез со всеми понятиями Уэнтворта об энергичном и умелом правлении. Последний хотел добиться от короля не той свободы, которой мечтал Элиот, а системы, которой держались Тюдоры и при которой широкая и благородная политика ставила государя во главе народа, а парламенты становились простыми орудиями короны. Но чтобы сделать это, нужно было устранить Бекингема. С этой целью Уэнтворт и выступил во главе общин при проведении ’’Петиции о праве”. Трудно сказать, насколько в ту пору его жизни высшие мотивы, например, настоящая любовь к свободе, которой ему суждено было изменить, соединялись у него с жаждой мести, но его речи были полны огня. Одну из них о петиции он закончил так: ’’Если бы я искренне не настаивал на сохранении в целости общей свободы подданных, я хотел бы быть выставленным на холме пугалом на позорище всему свету”.

Таким пугалом его имя осталось и до настоящего времени. Как только смерть Бекингема устранила преграду, отделявшую его честолюбие от цели, которую он постоянно имел в виду, личина патриотизма была сброшена. Уэнтворт был назначен в Королевский совет и, говоря его собственными словами, занял свое место в нем с намерением ’’навсегда избавить монархию от условий и ограничений, навязываемых ей подданными”. Он успел внушить Карлу I такие доверие к своему рвению и влияние, что был тотчас же возведен в пэры и занял, вместе с Лодом, первое место среди советников короля. Карл I имел много оснований так быстро довериться новому министру. Уэнтворт, или, как его называют по принятому им под конец жизни титулу, граф Страффорд, был воплощенным гением деспотизма. Он разделял веру Карла I в то, что применяемая нм произвольная власть составляет часть старой Конституции страны и что общины, огра ничпвая нрава короля, превысили свои старые полномочия; но он был достаточно проницателен, чтобы понимать, что в Англии можно установить прочную десно тическую власть не рассуждением и не в силу привычки, а только при помощи страха. Система Страффорда служила выражепи ем его характера; сердитое и мрачное лицо, большие печаль ные глаза, поражающие нас на портрете графа, лучше всего объясняют его политику идти напролом. Он приобрел влияние при дворе просто в силу своей одаренности, в силу того страха, который внушала его энергия простым людям, в силу общего признания его таланта.

У него не было мелких талантов придворного. Он выглядел челове ком молчаливым, гордым, вспыльчивым; когда он впервые появился в Уайтхолле, его нелюбезные и грубые манеры вызвали в кругу придворных смех; но скоро этот смех перешел в общую ненависть. Вездесущая, легкомысленная королева ненавидела его; министры интриговали против него, пользовались его резкими речами против крупных вельмож, его ссорами с придворными, его бурными выходками на заседаниях Совета, чтобы подорвать милость к нему государя. Сам король настойчиво защищал его против соперников, но был совсем не в состоянии понять его цели. Карл I ценил его как администратора, пренебрегавшего частными интересами, с высокомерным препебреже нием к чувствам любви и ненависти одинаково давившего и крупных, и мелких людей, преданного одному делу — укреплению власти короны. Но для достижения своих целей— подготовки к решительной борьбе со свободой, создания в Англии такого деспотизма, какой Ришелье создал во Франции, и для обретения Англией такого влияния в Европе,Страффорд мог мало рассчитывать на сочувствие короля и еще меньше на его помощь.

Гений Уэнтворта нетерпеливо обратился к такой сфере, где он мог действовать, не стесняясь помех, встречавших его на родине. Он намеревался подготовить для предстоящей борьбы определенный доход, арсеналы, крепости, постоянную армию, и все это он думал найти в Ирландии. В несчастной стране, истощавшей средства короны, он увидел рычаг для ниспровержения свободы Англии. Борьба католиков с протестантами в Ирландии легко могла поставить обе партии в зависимость от королевской власти; право завоевания, по теории Уэит ворта, отдававшее все земли в полное распоряжение короны, открывало широкое поприще для его административного искусства; а в остальном он справедливо полагался па силу своего гения и воли. В 1633 году он был назначен наместником Ирландии, и через пять лет его цель представлялась почти достигнутой. ’’Король, писал он Лоду,— так же полновластен здесь, как и любой другой государь на свете”.

Управление Уэнтворта было чистым террором. Архиепископ Эшер и чуть ли не все почтенные люди острова подвергались с его стороны оскорблениям и притеснениям. Его деспотизм пренебрегал всеми законными ограничениями. Достаточно было лорду Маунтнорри су сказать несколько смелых слов, истолкованных в мятежном смысле, как его привлекли к военному суду и приговорили к смерти. Но эта тирания преследовала общественные цели, и тяжелая рука одного деспота во всяком случае избавляла массу населения Ирландии от деспотизма сотни местных тиранов. Ирландские землевладельцы впервые почувствовали свое подчинение закону. Уэнтворт установил правосудие, преследовал преступления, несколько улучшил положение духовенства,„ „ „ очистил море от опустошавших его пиратов. Ко времени его наместничества относятся основание льняных мануфактур, впоследствии обогативших Ольстер, и начало развития ирландской торговли. Ио хорошее управление служило ему только средством для достижения дальнейших целей. Самое лучшее, что можно было сделать для Ирландии, заключалось в примирении католиков с протестантами, в устранении злобы и жажды мести, вызванных заселением Ольстера. На деле Уэнтворт только раздражал протестантов терпимостью к католическому богослужению и приостановкой преследования духо венства; в то же время он поддерживал раздражение католиков проектами заселения Коннаута. Он старался поддерживать разлад, заставляв ший обе стороны искать себе помощи и защиты у короны.

Эта политика, в конце концов, вызвала грозное восстание ирландцев, мщение О. Кромвеля и длинный ряд жестокостей с обеих сторон, которые придают такой мрачный характер истории загубленной Уэнтвортом страны; но на время она отдала Ирландию в полное его распоряжение. Он удвоил доходы и преобразовал армию. Чтобы получить средства для ее содержания, он решился, несмотря на опасения, с которыми отнесся к его плану Карл I, созвать ирландский парламент. Он хотел дать урок Англии и королю, показав, как страшный парламент можно сделать простым орудием королевской воли, и это ему вполне удалось. Правда, две трети ирландской Палаты общин состояли из представителей жалких местечек, целиком зависевших от короны; а отсутствовавшие пэры вынуждены были предоставить свои полномочия в полное распоряжение Совета. Но предосторожности едва ли были нужны. Обе палаты боялись сурового наместника, призывавшего их членов не доставлять королю ’’зрелища ропота, или, вернее говоря, возмущения по углам”, и с полной готовностью назначили средства на содержание войска в 5 тысяч пехотинцев и 500 всадников. Результат был бы тем же и при отказе в субсидии. ”Я попытался бы, — писал Уэнтворт, — рискуя своей головой, дать армии короля возможность и без помощи ирландцев существовать на их средства”.

В то время как Уэнтворт создавал свою систему ’’напролом” по одну сторону пролива Святого Георга, на другой ее проводил человек, правда, уступавший ему в таланте, но почти равный ему по мужеству и упорству. После смерти Уэстона в 1635 году Лод, в сущности, стал первым министром английского Совета. Мы уже видели, как ревностно и беззастенчиво уничтожал он в английской церкви пуританство и прогонял с английских кафедр пуританских священников; новое положение позволило ему при этом поддерживать авторитет Высокой комиссии угрозами Звездной палаты. На взгляд Лода, это была задача одновременно гражданская и церковная: дело устройства церкви он связал с утверждением политического деспотизма; пользуясь властью короны для сокрушения церковной свободы, он пользовался влиянием церкви для скорейшего уничтожения свободы политической. Но власть его останавливалась на границе Шотландии. За этой границей церковь сохраняла епископов, но не обряды; она была кальвинистской по учению и в некоторой степени— по устройству. Само существование подобной церкви служило поддержкой английскому пуританству и могло в моменты церковной слабости оказывать опасное влияние на церковь Англии. Правда, на Шотландию Лод мог действовать только косвенно, через Карла I, так как король ревниво относился ко всякому вмешательству английских министров и парламента в дела его Северного королевства. Но Карл 1 сам думал серьезно заняться этим. Он проникся ненавистью Якова I ко всему тому, что приближалось к пресвитерианству, и с начала своего царствования делал один шаг за другим к более полному установлению епископата. Но для понимания произошедшего и отношений, установившихся к этому времени между Шотландией и ее королем, мы должны снова вернуться к пересказу ее истории, прерванному нами в момент перехода Марией Стюарт английской границы.

После нескольких лет умного и умелого правления при графе Меррее торжество протестантизма угасло в связи с его убийством.

Возродилась партия королевы, возобновились междоусобицы. Следующий регент, дед малолетнего короля, был убит во время одного бунта; но под строгим управлением Мортона страна могла некоторое время передохнуть. Последняя крепость, державшая сторону Марии Стюарт,— Эдинбург— сдалась посланному королевой Елизаветой английскому отряду, и его комендант за измену был повешен на рыночной площади. В то же время строгий суд Мортона принудил воинственных лордов к соблюдению мира. Население Шотландии теперь искренно отдалось новой вере, и протестантская церковь вскоре после смерти Нокса стала силой, во все критические минуты обращавшейся к глубочайшим чувствам народных масс. В борьбе с католицизмом епископы стояли на стороне старой веры; новая церковь, оставшаяся без епископов и воспитанная под влиянием кальвиниста Нокса, заимствовала у Кальвина как его церковное устройство, так и его богословие. Пресвитерианская система, образовавшаяся сначала без прямого признания закона, не только сильнее прежнего объединила Шотландию своей административной организацией, своими церковными синодами и общими собраниями, но и призвала народную массу к участию, как оказалось— решающему, в управлении делами: в каждой общине она предоставила власть светским старшинам и привлекла в общие собрания мирян в подавляющем большинстве.

С внешней стороны, управление пресвитеров придавало ей вид церковного деспотизма, но на деле нигде церковное устройство не отличалось таким демократизмом, как в Шотландии. Под влиянием этого народные массы пришли к осознанию своей силы, что и сказалось в изменении характера шотландской истории со времени окончательного утверждения пресвитерианства. Последнее призвало народ к участию не только в церковной, но и в политической жизни, и церковь все более давала почувствовать свою власть знати и королю. Когда в 1577 году союз соперников положил конец регентству Мортона, постоянной целью борьбы партий, раздиравшей Шотландию, стала опека над молодым королем Яковом VI и пользование от его имени королевской властью. Затем, достигнув совершеннолетия, Яков I нашел достаточно сил, чтобы свергнуть иго лордов и стать повелителем крупных фамилий, так долго страшивших корону. Но он меньше, чем когдалибо, был полным властителем своего королевства. В бурях Реформации на первый план выдвинулась новая сила, и этой силой был шотландский народ, явившийся в образе шотландской церкви. Мелвиль, крупнейший из преемников Нокса, требовал для церкви независимости от государства, и Яков VI не мог ему отказать; в то же время король безуспешно боролся против того влияния, которое оказывало на гражданское правление общественное мнение, выражавшееся в Общем собрании церкви. В критическую эпоху Армады у короля были связаны руки навязанным ему союзом с Англией.

В отношениях с короной демократическая смелость кальвинизма соединялась с духовным высокомерием представителей пресвитерианства. Мелвиль при всем Совете схватил Якова I за рукав и назвал его ’’глупым слугой Бога”. ”В Шотландии, — говорил он ему, есть два ко роля и два королевства: есть король Иисус Христос и его королевство — церковь; в этом королевстве Яков VI является подданным; здесь он не король и не повелитель, а член”. Вступив на английский престол, Яков I с горечью вспоминал тон и слова великого проповедника. ’’Шотландское пресвитерианство, — заметил он много лет спустя на Гемптонкортском совещании, — так же плохо мирится с монархией, как дьявол — с Богом! Без епископа нет и короля!” Но Шотландия не хотела епископов. Среди наиболее ревностных шотландцев епископат отождествлялся с отвергнутым ими старым католицизмом. Впоследствии, явившись на заседание английского Совета, Мелвиль взял архиепископа Кентерберийского за рукава его стихаря и, размахивая ими, по своему обыкновению, назвал их римскими тряпками, печатью ’’зверя”. Ввиду этого в 1592 году епископство было формально уничтожено, и пресвитерианская система была признана законной формой церковного устройства Шотландии. Управление церковью было поручено Общему собранию с подчиненными ему собраниями областей, пресвитерств и приходов, подчинявшими своей дисциплине всех членов общины. Все, что Яков I смог спасти, — это право присутствовать на Общем собрании и определять время и место его ежегодного созыва. Но едва он вступил на английский престол, как стал пользоваться своим новым положением для разрушения созданного устройства.

Несмотря на принятие им закона, устанавливавшего ежегодный созыв Общего собрания, он пять лет рядом отсрочек мешал ему собираться. Протесты духовенства строго преследовались. Когда девятнадцать священников организовали Собрание, их как изменников изгнали из королевства. Смелейшие из оставшихся вождей были вместе с Мелви лем вызваны для совещания к королю насчет планов преобразования Общего собрания. Они отказались пожертвовать свободой церкви и были заключены в тюрьму; а когда Мелвиль написал эпиграмму на английские обряды причащения, это послужило основанием для привлечения его к суду английским Тайным советом. Его посадили в Тауэр и выпустили после нескольких лет заключения только для того, чтобы отправить в изгнание. Так духовенство Шотландии лишилось своих вождей; ему грозили тюрьмами и изгнанием; знать покинула его; народ также плохо поддерживал церковников, и они уступили давлению короны. Епископам было позволено председательствовать в собраниях духовенства, и шотландская церковь, наконец, формально признала епископский сан. Свобода проповеди была ограничена. Общее собрание привели в покорность. Священники и старейшины лишились права отлучать виновных без согласия епископов. Суд Высокой комиссии навязал церкви верховенство короны. Но Яков I довольствовался этим как подтверждением своей королевской власти. Его цель была, скорее, политической, чем религиозной, и, обеспечивая себе при посредничестве епископов надзор за церковью, он думал вернуть себе ту власть над королевством, какую Реформация отняла у королей Шотландии.

В начале царствования Карл I следовал политике своего отца. Достиг он немногого, кроме возврата части церковных земель захватившими их лордами. Но скоро дала себя почувствовать энергия Лода.

Первые его действия были направлены, скорее, на пункты внешнего различия, чем на собственно пресвитерианское устройство. Он побудил сословия отнять у Синода функцию надзора за церковной одеждой и поручить его короне; шотландские епископы снова облачились в свои одежды. Первым со времени Реформации случаем употребления стихаря было появление в нем епископа Моррэя перед Карлом I при посещении королем Эдинбурга. Вскоре был издан королевский указ, предписывавший всем священникам носить стихари при богослужении. От одежды неугомонный Лод скоро перешел к более важным предметам. Намного раньше он напрасно убеждал Якова I ’’приблизить его шотландских подданных к литургии и канонам англичан”. ”Я,— сказал хитрый старый король, — отверг составленный им безрассудный план. При всем том он не испугался моего гнева, а обратился ко мне снова с безумным проектом подчинить упрямую шотландскую церковь церкви английской, но я не решился играть своим словом. Он не знает упорства шотландцев”.

Но Лод умел ждать, и, наконец, его время настало. Он решился совсем изменить пресвитерианский характер шотландской церкви и приблизить ее к английской. Одной своей властью король издал собрание церковных законов, отдававшее целиком в руки епископов управление церковью; только король мог созывать церковные соборы; только с его согласия можно было вводить изменения в богослужение и в дисциплину церкви. Таким же смелым превышением власти короны была замена так называемой Ноксовой литургии— служебника, составленного реформатором по женевскому образцу и употреблявшегося во всей Шотландии, — новой литургией, основанной на английском служебнике. Литургию и каноны составили и представили Лоду четыре епископа Шотландии; при их подготовке Общего собрания не запрашивали и к нему не допускали; вместе взятые, они составляли систему политического и церковного устройства, имевшую целью подчинить Шотландию короне. Навязать их стране— значило произвести серьезнейший переворот. Введение книг было предписано королевским указом, и Лод льстил себе мыслью, что переворот уже произведен.

Торжествуя в Шотландии, подчинив себе, повидимому, ее церковь, Лод продолжал преследования английских пуритан. А между тем появлялись признаки такой перемены в их настроении, которая могла привести в раздумье и более смелого человека. Тысячи ’’лучших людей”, ученых, купцов, юристов и земледельцев, переплывали океан, отыскивая в пустыне свободу и чистую веру. За ними готовились последовать крупные землевладельцы и вельможи. Чтобы не помогать нарушению королем святости субботы, священники покидали свои приходы. Остававшиеся сре ди духовенства пуритане, прежде чем согласиться па превращение стола для причастия в алтарь или отказаться от протестов против нового католичества, покидали свои жилища. Благороднейший из тогдашних англичан отказался стать священником церкви, слу женис которой можно было "купить только рабством и клятво преступлением"

Как известно, Джон Мильтон покинул Кембридж, посвящая себя "тому жребию, все равно высокому или низкому, к какому призывают его время и воля Неба”. Но они призвали его не к духов ному званию, к которому он стремился с самого детства. Впоследствии он с горечью рассказывал о том, как "прелаты выгнали его из церкви”. ’’Достигнув зрелых лет, я заметил, что в церковь вкрался деспотизм и что человек, желающий служить ей, должен превратиться в раба и притом принести присягу, добросовестное принятие которой было прямым клятвопреступлением или противоречило его убеждениям; поэтому я предпочел безупречное молчание священному сану, покупаемому рабством и клятвопреступлением”. Несмотря на сожаления отца, он удалился в новую усадьбу, приобретенную нотариусом в соседней с Виндзором деревне Гортон, и спокойно занимался там наукой и поэзией.

Поэтический толчок, данный Возрождением при Стюартах, посте пенно замер. Драма щеголяла грубостью и ужасами; Шекспир спокойно умер в Стратфорде в детские годы Мильтона; в год его поселения в Гортоне (1633) появилась последняя и худшая из пьес Бена Джонсона; Форд и Мэссинджер были еще живы, но преемниками их являлись только Ширли и Дэвенэнт. Правда, вдумчивое философское настроение эпохи породило свои особые школы: Голл, прославившийся потом как епископ, ввел в моду поэтическую сатиру, энергичным представителем которой стал Уизсер; сэр Джон Дэвис положил начало так называемой метафизической поэзии, в которой сильно выявлялся холодный прозаический рассудок и которую похоронил своей фантастической

вычурностью Донн; религиозной поэзии принесли популярность мрачные аллегории Куорла и утонченность, пробивающаяся сквозь массу острот и нелепостей Джорджа Герберта.

Уцелевшие остатки поэтической жизни можно было найти в нежной фантазии и веселой болтовне лирических певцов вроде Геррика, у кото рого прелесть не затрагивалась страстью и часто искажалась пошлостью и педантизмом, или в школе прямых преемников Спенсера; там в идиллиях Брауна и в неудобочитаемых аллегориях обоих Флетчеров еще сохранялось отчасти если не сила, то обаяние их главы. Последова телем Спенсера был сам Мильтон; в старости он признавался Драйдену, что для него образцом был Спенсер, а в своих ранних произведениях, написанных в Гортоне, он с любовью говорил о ’’важном и торжественном тоне ’’Царицы фей”, о ее лесах и мрачном очаровании, где больше смысла, чем кажется”. Но у него нет и следа слабости и вычурности, которые отличали преемников Спенсера. В ’’Allegro” и ’’Penseroso”, первых плодах его уединения в Гортоне, мы встречаем богатую фантазию и мелодию елизаветинской поэзии, ее роскошную образность, ее симпатии к природе и человеку.

Правда, молодой поэт утратил прежние свободу и целостность, свойственные Возрождению; его произведения отзываются больше риторикой, чем страстью; у него отсутствовала способность к драматизму, а его живописные описания лишены точности и определенности. Воображение Мильтона было недостаточно сильным, чтобы он мог отождествлять себя с воображаемым им миром; он стоял в стороне от последнего и как будто рассматривал его на расстоянии, устраивая его по своему усмотрению. В этом отношении он как в своих ранних, так и в более поздних поэмах уступал Шекспиру или Спенсеру; но этот недостаток почти возмещается благородством чувства и выражения, тонкостью вкуса, выдержанным достоинством и законченным совершенством его произведений. Высокая нравственность пуританина выражается в каждой строке даже этих метких произведений его юности. ’’Ком” был задуман в виде пьесы для празднеств, устраивавшихся лордом Бриджуотером в замке Ледлоу, а превратился в почти страстную защиту любви к добродетели.

Исторический интерес ’’Кома” Мильтона заключается в том, что он служит выражением протеста более образованных пуритан той эпохи против мрачного ханжества, развившегося в целой партии под влиянием преследований. Действительно, терпение англичан постепенно истощалось. Вдруг появилась масса злостных памфлетов, напоминавших Мартина Марпрелэта. Люди, у которых никто не спрашивал имени, продавали пасквили неизвестных авторов у дверей торговцев и помещиков. По мере того как надежды на парламент слабели и люди отчаивались в бездействии законных средств, на первый план, как это всегда бывает в такие времена, выступали горячие и безрассудные фанатики. Образчик их тона представил в начале этого периода Лейтон, отец носившего это имя благочестивого архиепископа. Он называл прелатов кровожадными людьми, епископат — установлением Антихриста, а католическую королеву — дочерью Хета. На усиление пуританского ханжества под влиянием преследований Лода указывал ”Бич актеров” (Histrioma stix) Принна, юриста, известного своими конституционными познаниями, но в то же время человека чрезвычайно упрямого и ограниченного. В книге заключались нападки на актеров как на слуг сатаны, на театры как храмы дьявола, на охоту, майские деревья, украшение домов на Рождество елками, на карты, музыку и фальшивые волосы.

Столь жестокая критика театра была так же оскорбительна для образованных пуритан, как и для самого двора; Селден и Уайтлок приняли живое участие в подго товке большого спектакля, которым училище правоведения решило ответить на вызов, а в следующем, 1634, году Мильтон написал для представления в Ледлоу своего ’’Кома”. Рассер женный примас нашел, что просто предоставить Принна суду более разумных людей было бы слишком мягко. Никогда ни прежде, ни после за такую бессмыслицу человека не сажали в тюрьму; но одно место в книге было истолковано как намек на королеву, и приговор доказал страшную жестокость примаса. Принн был исключен из сословия адвокатов, лишен ученой степени и выстав лен у позорного столба, где ему отрезали уши, а потом отвели назад в тюрьму. Но поднимавшаяся волна народного недовольства представлялась в это время министрам короля еще не такой опасной, как обычные финансовые затруднения. Остроумные уловки придворных юристов, восстановление забытых прав короны, незаконные пошлины, штрафы и конфискации возбуждали один класс за другим и вызывали все в новых семьях ненависть к короне; но денег было не достаточно для удовлетворения нужд казны. Потребовались новые вымогательства, в то время как рост недовольства превращал их в побуждение к мятежу.

Вдруг возникла новая опасность — союз Франции и Голландии, грозивший господству Англии над ЛаМаншем; разнеслись слухи, будто бы эти державы предполагают поделить между собой испанские Нидерланды. Необходимо было снарядить сильный флот, и нужные для этого средства были добыты превышением нрав короны, приведшим впоследствии к громкому спору о корабельной подати. Один из юристов короны, Ной, нашел в документах Тауэра указание на случаи, когда портовые города королевства поставляли для нужд короля корабли, а приморские графства— снаряжение для них. Случаи эти относились к тому времени, когда постоянного флота еще не существовало и войну на море вели при помощи судов, выставленных на время различными портами; но этими случаями воспользовались как средством для снаряжения постоянного флота без расхода для казны. Сначала потребовали судов, а затем вместо них — денег для их оплаты; требования эти были обращены к Лондону и другим крупным портам Англии, а выполнение их достигалось штрафами и заточениями.

Когда руководство делами взял на себя Лод, он стал действовать энергичнее и бесцеремоннее. Лоду, как и Уэнтворту, король представлялся слишком осторожным, Звездная палата — слабой, судьи — чересчур совестливыми. ”Я стою за решительные меры”,— писали они друг другу в порывах нетерпения, вызываемого медленным ходом дел. Уэнтворт опасался, что его успехами нельзя будет воспользоваться в Англии. Лод разделял это опасение и завидовал свободе действий наместника Ирландии. ’’Вас здесь очень хвалят за вашу деятельность,— писал он,— продолжайте во имя Бога. Здесь я перестал ожидать решительных мер”. Оба они воспользовались финансовой нуждой, чтобы принудить короля к более смелым шагам. ’’Уплатив долги казны, — твердил Уэнтворт, — вы можете управлять как вам угодно”. Всякие ссылки на прежние случаи были оставлены, и Лод решился превратить ’’корабельную подать”, до того налагавшуюся на порты и приморские графства, в общий налог, назначаемый королем для всей страны. ”Я не вижу причины, — многозначительно писал Уэнтворт, — почему вы не могли бы влиять на юристов Англии так, как здесь это делаю я, бедная гончая”.

Едва судьи объявили новый налог законным, как он поспешил сделать из их решения логические выводы. ’’Раз король имеет право налагать подать для снаряжения флота, то же должно сказать и о наборе армии; то же основание, которое позволяет ему набирать армию для отражения нашествия, позволит ему для предупреждения последнего вести эту армию за границу. Сверх того, законное в Англии законно также в Шотландии и Ирландии. Поэтому решение судей сделает короля полновластным внутри страны и грозным— вне ее. Пусть только несколько лет он воздержится от войны, чтобы приучить своих подданных к платежу этого налога, и тогда он станет более могущественным и уважаемым, чем ктолибо из предшественников”. Ио нашлись люди так же ясно, как и сам Уэнтворт, понимавшие, насколько опасно для свободы такое взимание корабельной подати. Масса народной партии отказалась от всякой надежды на спасение английской свободы. Выселение в Новую Англию вдруг оживилось; теперь готовились искать новую родину на Западе люди знатные и богатые. Лорд Уорвик приобрел себе в собственность долину Коннектикута. Лорды Сэй и Сил, и Брук начали переговоры о переселении в Новый Свет. Сомнительное предание говорит, что только запрет короля помешал Оливеру Кромвелю переплыть океан. Более достоверна покупка Хемпденом участка земли на Наррагансетт. Это был друг Элиота, человек чрезвычайно талантливый, глубоко убежденный, с проницательным умом и широким образованием и с чрезвычайно чистым и милым характером; свою твердость он уже доказал отказом от взноса принудительного заема 1627 года. В январе 1636 года он повторил свой отказ, объявил корабельную подать незаконным налогом и решил обратиться к покровительству закона, чтобы поднять упавший дух народа.

Весть о сопротивлении Хемпдена распространилась по Англии как раз в то время, когда народ был возбужден известиями о восстании на севере. Наконец, терпение шотландцев истощилось. В то время как Англия ожидала открытия великого спора о корабельной подати, настойчивые приказы короля заставили духовенство Эдинбурга ввести в свои церкви новую службу. Но едва в церкви святого Джайлса был раскрыт новый служебник, как в народе послышался ропот, скоро перешедший в страшное смятение. Церковь была очищена и служба совершена, но рост недовольства заставил судей объявить, что приказ короля предписывает покупку служебника, а не пользование им. Им тотчас перестали пользоваться, а присланные из Англии строгие приказы восстановить его были встречены массой протестов от всех областей Шотландии; один только герцог Леннокс привез с собой ко двору 68 ходатайств. В то же время духовенство, вельможи и дворяне собрались в Эдинбурге для организации национального сопротивления. Эти события в Шотландии сразу отозвались открытым проявлением недовольства в Англии. Тюрьма, которой Лод наградил Принна за его толстый том, не сломила узника, и он написал новое сочинение, в котором нападал на епископов как на хищных волков, называя их слугами дьявола. Его товарищ по заключению Джон Бэстик объявил в своей ’’Литании”, что ”ад разверзся, и к нам явились черти в камилавках и клобуках, ризах и стихарях”. Бертон, отставленный Высокой комиссией лондонский священник, призывал всех христиан противиться епископам как ’’душегубам, порождению звериному, слугам Антихриста”.

Такой бред можно было бы оставить без внимания, если бы общее сочувствие к нему не показывало, как быстро поднимается волна народного недовольства. Лод привлек Принна и его товарищей к суду Звездной палаты за ’’призыв к мятежу”, но они пренебрежительно отнеслись к приговору, присуждавшему их к выставлению у позорного столба и пожизненному заключению. Толпа, наполнившая двор замка, чтобы присутствовать при их казни, стонала при отрезании у них ушей и ’’издала крик”, когда Принн объявил, что приговор над ним противо речит закону. Когда их повели в тюрьму, на пути собралось сто тысяч лондонцев, и переход этих ’’мучеников”, как называли их зрители, походил на торжественное шествие. Внезапный взрыв народного чувст ва удивил Лода, но, как и всегда, он остался неустрашимым. Люди, оказавшие Принну при проезде по стране гостеприимство, были вызваны в Звездную палату, а цензура над пуританской печатью усиле на. Но настоящую опасность представляли не памфлеты безумных фанатиков, а настроение Шотландии и впечатление, производимое во всей Англии делом Хемпдена (ноябрь 1637 г.). 12 дней торжественно обсуждался перед полным собранием суда вопрос о корабельной подати. Было доказано, что в прежние времена подать взималась только в случаях внезапной нужды и ограничивалась только побережьем и портовыми городами и что особый статут лишил ее даже тени законности; взимание ее было названо нарушением ’’основных законов” Англии.

Решение дела было отложено, но разбор его отразился не только на Англии, но и на настроении шотландцев. На просьбы последних Карл I ответил приказом оставить столицу всем пришельцам. Но Эдинбургский совет не был в состоянии исполнить этот приказ; прежде чем разойтись по домам, вельможи и дворяне выбрали уполномоченных, под старым названием ’’столов”, которые и вели в течение зимы переговоры с короной. Следующей весной переговоры были прерваны новым приказом разойтись и принять служебник. В это время (июнь 1638 г.) судьи наконец приняли долго откладывавшееся решение по делу Хемпдена. В его пользу высказались только двое судей; трое примкнули к ним по формальным основаниям. Большинство, числом семь, высказалось против. Они выставили смелое положение, что против воли короля нельзя ссылаться ни на какой закон, запрещающий произвольное обложение. ”Я никогда не читал и не слышал, — сказал судья Беркли, — чтобы закон был королем (lex est rex), но обычно, и вполне правильно, говорят, что законом служит король (rex est lex)”. Главный судья Финч так выразил мнение своих товарищей: ”Не имеют силы акты парламента, лишающие короля возможности защищать свое королевство... Акты парламента не могут отнять у короля права распоряжения подданными, их личностью и имуществом, а также их деньгами: между тем и другим ни один закон парламента не делает различий”.

”Я хотел бы, — сердито писал наместник Ирландии, — чтобы господин Хемпден и прочие ему подобные розгами были возвращены к здравому смыслу”. Хотя двор был обрадован решением судей, но Уэнтворт ясно видел, что Хемпден достиг своей цели. Его сопротивление указало Англии на опасность, грозившую ее свободе, и выявило настоящий характер притязаний короля. До какой степени и ожесточенности дошло наконец настроение даже лучших пуритан явствует из написанной в это время Мильтоном элегии ’’Лицид”. Ее спокойные и мягкие жалобы внезапно прерываются взрывом негодования при виде опасностей, угрожающих церкви, при виде ’’слепых людей, едва умеющих держать пастуший посох; голодные овцы напрасно смотрят на них, не получая пищи”; а в это время ’’свирепый (римский) волк хищными когтями каждый день поспешно похищает многих и тайком пожирает их”. Твердое решение народа потребовать отчета у своих тиранов выразилось в угрозе топором. Уэнтворту, Лоду и самому Карлу I еще предстояло посчитаться ”с двуручным орудием, стоявшим у двери и готовым размахнуться для одного удара, не более”. Несмотря на твердость общего настроения, не было необходимости действовать немедленно: усиливавшиеся на севере затруднения, очевидно, должны были заставить правительство искать поддержки у народа. В то время как Англия ожидала решения дела Хемпдена, в Эдинбург пришло требование короля немедленно подчиниться, и это тотчас собрало вокруг ’’столов” всю массу протестующих. За протестом. прочитанным в Эдинбурге п Стирлинге, последе вало, по внушению Джонстона Уористона, возобновление ”кове нанта” (союза с Богом), который был заключен и подкреплен клятвой прежде, в дни опасности, когда Мария I еще строила козни против протестантизма, а Иена ния снаряжала Армаду. ’’Обеща ем и клянемся, гласил конец торжественного обязательства, — великим именем Господа нашего Бога, пребывать в исповедании и повиновении названной вере, защищать ее и противиться всем враждебным ей заблуждениям и соблазнам во все дни нашей жизни, согласно нашему призванию и в пределах сил, данных Богом нам в руки”. ’’Ковенант” был подписан в Эдинбурге, во дворе францисканской церкви, при взрыве воодушевления, ”с такими удовольствием и радостью, как будто снова допускались в союз с Богом люди, прежде долго бывшие изгнанниками и мятежниками”.

Для собирания подписей по стране разъезжали дворяне и вельможи с документами в карманах, а священники в церквях убеждали всех присоединяться. Но в давлении не было нужды. ’’Рвение присоеди пяющихся было таково, что многие иногда подписывались слезами со щек”; о некоторых рассказывали даже, что они ’’вместо чернил подии сывали свои имена собственной кровью”. Это оживление религиозного пыла придало новую силу свободе Шотландии, что отразилось на перемене в тоне протестующих. От маркиза Гамильтона, прибывшего в качестве комиссара короля для прекращения спора, сразу потребовали упразднения суда Высокой комиссии, устранения новых свода канонов и служебника, свободного парламента и свободного Общего собрания. Напрасно грозил он войной; даже Шотландский совет убеждал Карла 1 дать пароду полное удовлетворение. ”Я скорее погибну, писал король Гамильтону, чем приму эти дерзкие и безрассудные требования”. ’’Недовольство в стране, — писал лорд Нортумберленд Уэнтворту, скорее усиливается, чем слабеет”; а у Карла I не было ни денег, ни людей. Напрасно пытался он занять у Испании, обещая объявить войну Голландии, напрасно просил прислать ему 2 тысячи человек из Фландрии, чтобы ими занять Эдинбург. И в заеме, и в войске ему было отказано, а предложенные католиками Англии взносы не могли пополнить казну. Карл I приказал маркизу избегать решительного разрыва до появления в Форте королевского флота, но и снарядить флот было трудно. Шотландия приготовилась к войне быстрее короля. Шотландские добровольцы, участвовавшие в Тридцати летней войне, по призыву своих братьев поспешили на родину. Генерал Лесли, ветеран Густава Адольфа, явился из Швеции принять командование над новым войском. В каждом графстве добровольно собирали военный налог.

Опасность заставила, наконец, короля уступить требованиям шотландцев; но едва уступив, он тотчас взял уступку назад и приказал только что созванному собранию разойтись. Последнее почти единогласно постановило продолжать свои заседания. Нововведения в богослужении были отменены, епископство упразднено, епископы низложены и пресвитерианская система восстановлена во всей ее полноте. Известие о том, что Карл I собирает армию в Йорке и рассчитывает в самой Шотландии на поддержку отдельных роялистов, вызвало захват Эдинбурга, Дембартона и Стирлинга; в то же время отлично вооруженное войско в 10 тысяч человек под командой Лесли и графа Монтроза вступило в Эбердин и увело пленником на юг католического графа Гентли. Вместо устрашения Шотландии появление королевского флота в Форте только побудило Лесли выступить к границе с 20 тысячами человек. Едва Карл I перешел через Твид, как ’’маленький согнутый ветеран” расположился на холме ДенсЛоу и предложил королю сражение.

Не имея средств для ведения войны, Карл I вынужден был согласиться на созыв Свободного собрания и шотландского парламента; но в его глазах договор в Бервике был простым перемирием. Вызов Уэнтворта из Ирландии указывал на подготовку насильственных мер, и шотландцы ответили на это обращением за помощью к Франции. Раскрытие переписки между вождями шотландцев и французским двором возбудило в короле надежду, что обращение к Англии за помощью против шотландских изменников встретит сочувствие в верноподданных. Уэнтворт, пожалованный теперь в графа Страффорда, все настаивал на том, что шотландцев нужно прогнать к их границе. Теперь он договорился с королем, что нужно созвать парламент, предъявить ему переписку и воспользоваться ожидаемым взрывом негодования для получения крупной субсидии. Карл I созвал< так называемый (за его непродолжительность) Короткий парламент, а Уэнтворт поспешил в Ирландию набирать войско. В две недели он добился от своего раболепного парламента денег и войска и, гордый своим успехом, вернулся как раз ко времени собрания палат в Вестминстере (апрель 1640 г.).

Но урок пропал даром. Все члены общин сознавали, что Шотландия борется за свободу Англии, и надежды побудить их к выступлению против шотландцев оказались тщетными. Перехваченные письма были спокойно отложены в сторону, и общины попрежнему объявляли, что назначению субсидий должно предшествовать устранение злоупотреблений. Нельзя было разрешать никаких субсидий до получения ручательств за веру, собственность и вольности парламента. Общины не отступили от своего решения, даже когда король предложил отказаться от корабельной подати, и после трехнедельной сессии парламент был распущен. ’’Прежде чем поправиться, дела должны пойти еще хуже”,— холодно заметил один из вождей патриотов СентДжон. В стране было страшное волнение. ’’Такого раздражения,— писал лорд Нортумберленд,— не было слыхано на памяти людей”. Один Страффорд оставался непоколебимым. Он доказывал, что своим отказом удовлетворить требования короля парламент освободил Карла I от всех ограничений и дал ему право поступать по своему усмотрению. Граф стоял за войну и принял начальство над королевской армией, снова двинувшейся на север. Но шотландцы приготовились перейти границу; на глазах отряда англичан они переправились через Тайн, заняли Ньюкасл и оттуда прислали свои мирные предложения. Они просили короля рассмотреть их жалобы и ”по совету и соглашению с собранными в парламенте сословиями Англии установить прочный и желанный мир”.

Просьба была подкреплена приготовлениями к походу на Йорк, где Карл I уже предался отчаянию. Войска Страффорда оказались чистым сбродом; ни просьбами, ни угрозами их нельзя было принудить к повиновению, и граф должен был сознаться, что понадобится месяца два, чтобы подготовить их к делу. Напрасно Карл I заключал перемирие. В тылу у него готова была восстать вся Англия. Лондонские подмастерья напали на Лода в Ламбете и прервали заседание Высокой комиссии у собора святого Павла. Войну повсюду называли ’’войной за епископов”; во вновь набранных войсках убивали офицеров, заподозренных в папизме, ломали алтарные решетки во всех церквях, мимо которых проходили, и расходились по домам. Два пэра, лорды Уортон и Говард, решились представить самому королю ходатайство о примирении с шотландцами, и хотя Страффорд арестовал их и предложил расстрелять как мятежников, ио английский совет не решился на крайние меры. Карл I все еще старался избежать унизительного созыва парламента. Он созвал в Йорке ’’Великий совет пэров”; но его план не удался, вследствие общего осуждения его вельможами. Тогда, со злобой и стыдом в душе, Карлу I пришлось снова созвать палаты в Вестминстере.