Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Если Страффорд воплощал дух деспотизма, то Пим, глава общин первого заседания новых палат в Вестминстере, постоянно представляется воплощением права. Сомерсетширский помещик из хорошей семьи и с крупным состоянием, он выступил общественным деятелем в парламенте 1614 года и за свой патриотизм после его роспуска поплатился тюрьмой. В парламенте 1620 года он был вождем и одним из ’’двенадцати послов”, для которых Яков I велел поставить кресла в Уайтхолле. Он почти один уцелел пз кучки патриотов, с которыми вел конституционную борьбу против раннего деспотизма Карла I. Кок умер от старое in, сердце Коттона было сокрушено преследованием, Элиот погиб в Тауэре, Уэнтворт изменил. Оставался один Пим, по прежнему решительный и терпеливый. За одиннадцать лет жестокого деспотизма сознание его величия постепенно росло, и надежда и вера в лучшее будущее почти неразрывно слились с именем человека, никогда не сомневавшегося в конечном тор жестве свободы и права. В конце этого периода, но словам Кларен дона, еще более замечательным по просвечивающей в них сильной ненависти, ”он был из всех, когда либо живших, человеком самым популярным и наиболее способным принести вред”. Сначала он выявил свое умение выжидать, а когда эта пора прошла, — умение действовать.

Накануне созыва Долгого парламента он объехал всю Англию, чтобы возбудить в избирателях внимание к наступившему наконец кризису; а когда общины собрались, он оказался не простым членом от Тавистока, а их признанным главой. Из числа провинциальных дворян, составлявших большинство общин, немногие заседали в прежних палатах, ио никто из них не был таким выдающимся представителем парламентского племени, вокруг которого могла сосредоточиться предстоявшая борьба. По смело сти и оригинальности красноречия Пим уступал Элиоту и Уэнтворту, ио взвешенность и логичность делали его более подходящим для убеждения и руководства большой партией; поддержкой ему служили хладнокровие, ловкость и порядок в ведении общественных дел, практичность в руководстве прениями, придавшая деятельности парламента невиданный прежде методический иорядок. Но как ни ценны были эти достоинства, у Пима была еще более важная особенность, делавшая его не только первым по времени, но и величайшим из парламентских вождей.

Из пятисот человек, заседавших вместе с ним у святого Стефана, он один ясно предвидел предстоявшие затруднения и отчетливо представлял, как устранить их. Было несомненно, что парламент будет втянут в борьбу с короной. Было вероятно, что в этой борьбе Палата общин, как это бывало и прежде, встретит противодействие со стороны Палаты лордов. Юристы старой конституционной школы оказывались беспомощными перед подобным столкновением соподчиненных властей, которого не предусматривал закон и которое слабо и неясно разрешалось прецедентами. Ним был знаком с прецедентами так же хорошо, как и юристы, но далеко превосходил их пониманием основных начал Конституции. Первый из английских политиков, он открыл и применил к данным политическим условиям то, что можно назвать теорией соотношения властей. Он заметил, что в качестве элемента конституционной жизни парламент имеет большее значение, чем корона, и что в самом парламенте главной составной частью является Палата общин. На этих двух положениях он основал весь свой образ действий в наступавшей борьбе. Когда Карл I отказался действовать вместе с парламентом, Пим объявил этот отказ временным отречением государя от своей власти, отдававшим ее до создания новых учреждений в руки обеих палат. Когда лорды стали противодействовать общинам, Пим предупредил их, что это противодействие только заставит общины ’’взять на них одних спасение королевства”.

В то время эти начала представлялись революционными, но впоследствии оба они были признаны основами английской Конституции. Первое из них было подтверждено ’’Конвенантом” и парламентом, собравшимся после бегства Якова II; второе— всеобщим признанием со времени принятия ’’Билля о реформах” 1832 года того, что правление страной, в сущности, находится в руках Палаты общин и что вести его могут только министры, представляющие ее большинство. По своему характеру Пим был полной противоположностью революционеру. Мало было когдалибо натур, отличавшихся большей широтой интересов и занятий. При всей серьезности его целей он был веселым и любезным: от нападок на Страффорда он легко переходил к болтовне с леди Карлайл; эти веселость и любезность обращения послужили поводом к распространению среди ярых роялистов множества нелепых слухов даже тогда, когда заботы и бремя общественных дел сводили его в могилу. Поразительное сочетание в его натуре природной ловкости и большой физической силы с момента его прихода к власти выставило его прирожденным руководителем.

Он оказался одновременно и тончайшим дипломатом, и величайшим демагогом. Он с одинаковым искусством распутывал тонкие интриги роялистов и возбуждал пламенными речами страсти в народе. По настоящему он начал свою деятельность, уже прожив иолжизии: он родился в 1584 году, за четыре года до Армады; тем нс менее, на первом же заседании Долгого парламента он обнаружил таланты оргнизатора и администратора, огромную работоспособность, терпение, такт, способ ность внушать доверие всем, с кем он соприкасался, спокойствие и умеренность в удачах и неудачах, несокрушимое мужество и железную волю. Никто из правителей Англии не выказывал более благородного характера и более широких административных талантов, чем этот сомерсетширский помещик, и вдохновленные ненавистью враги доволь но верно называли его ’’королем Пимом”.

Ему едва ли нужно было вместе с Хемиденом объезжать Англию накануне выборов: созыв парламента сразу вызвал в стране оживление. Выселение пуритан в Новую Англию вдруг почти совсем приостанови лось. ’’Перемена, заметил Уинтроп, побудила всех в ожидании лучшего оставаться в Англии”. Общественное недовольство нашло вы ражение в проповедях пуритан и во внезапно появившихся памфлетах первой части из тех тридцати тысяч, которые были изданы в ближайшие двадцать лет и превратили всю Англию в школу политических споров. Решительные взгляды политиков, собравшихся в Вестминстере, пред ставляли полный контраст с нерешительными речами короля. Каждый депутат привез с собой из города или графства перечень жалоб, и каж дый день толпы горожан пли крестьян представляли новые ходатайства. Для их рассмотрения и доклада было выбрано сорок комиссий, деятельность которых послужила основой для будущих общин. Прини и его товарищи по ’’мученичеству” были освобождены из своих темниц и с торжеством вступили в Лондон иод крики огромной толпы, усыпавшей лаврами их путь.

С агентами короля общины обошлись сурово. В каждом графстве приказано было составить и представить Палате списки ’’преступников”, то есть чиновников, приводивших в исполнение планы правительства. Но первый удар поразил руководящих министров короля. Даже Лод не возбуждал такой всеобщей и сильной ненависти, как граф Страффорд. Страффорд не был послушным орудием деспотизма; он был, если употребить грозные слова, которыми лорд Дигби закончил свою обвинительную речь, ’’великим изменником общего блага, который не должен ожидать прощения на этом свете, пока его не отправят на тот”. Страффорд осознавал грозившую ему опасность, но Карл I заставил его явиться ко двору, и он, с отличавшей его смелостью, решил предупредить нападение, обвинив вождей парламента в предательской переписке с шотландцами. В то самое время, как он излагал Карлу I свой план, пришло известие о том, что Пим явился в Палату лордов для обвинения Страффорда в измене. ”Он поспешно отправился в палату, — писал очевидец, — громко постучал в дверь и с суровым и гордым видом направился к своему месту у верхнего конца стола; но тут многие потребовали, чтобы он удалился из Палаты, и это заставило его в смущении вернуться к дверям и ждать, пока его позовут”. Его позвали только для того, чтобы отправить в Тауэр. Он все еще намеревался обратить обвинение в измене против своих врагов и ’’попросил слова, но ему велели немедленно уйти”. Пристав ’’черного жезла”, арестовывая его, потребовал у него меч. ’’После этого он прошел сквозь толпу народа к своему экипажу, и никто не поклонился человеку, перед которым еще утром стояли с непокрытыми головами знатнейшие вельможи”.

За первым ударом скоро последовали другие. Уиндебэнк, государственный секретарь, был обвинен в подкупе диссидентами и бежал во Францию; Финч, хранитель печати, спасся от обвинения бегством за море. Сам Лод был посажен в тюрьму. Смутное предчувствие будущего проглядывает на страницах его дневника и придает суровому человеку странную мягкость. ”Я остановился в Ламбете до вечера,— писал архиепископ, — чтобы избежать внимания народа, и пошел на вечернюю молитву в мою капеллу. Псалмы этого дня и 50я глава Исайи доставили мне большое утешение. Да сотворит меня Бог достойным его и способным воспринять его. Когда я прошел к моей барке, там стояли сотни моих бедных соседей и молились за мою безопасность и возвращение домой; за это я благословляю Бога и их”. Карл I вынужден был безучастно смотреть на крушение своей системы: шотландская армия все еще стояла на севере, а парламент вовсе не спешил выделить средства, необходимые для ее удаления, так как видел в присутствии шотландцев ручательство против своего роспуска. "Мы не можем обойтись без них, — откровенно признался Строд, — филистимляне еще слишком сильны для нас”. Неправильные действия Карла I одно за другим были устранены. Корабельная подать была объявлена незаконной, приговор по делу Хемпдена отменен, один из судей посажен в тюрьму. Особый статут подтвердил ’’старое право подданных нашего королевства, по которому никакой товар, вывозимый или ввозимый подданными или иностранцами, не должен и не может быть без общего согласия в парламенте обложен субсидиями, пошлинами, налогами или какими бы пи было сборами”, и тем самым навсегда положил конец всяким притязаниям короны на произвольное обложение. Новый билль постановил созывать палаты каждые три года и обязал чиновников приступать к выборам даже без приглашения к тому короля. Для рассмотрения вон роса о церковной реформе была выбрана комиссия, по докладу которой общины провели билль, удалявший епископов из Палаты лордов.

Король не проявлял признаков сопротивления. Все знали, что он решительно выступает против упразднения епископата, но он не сделал попытки помешать удалению епископов из Верхней палаты. Он намеревался спасти жизнь Страффорда, но ничего не противопоставил его обвинению. 22 марта 1641 года в зале Вестминстера начался процесс по делу графа, и для поддержки обвинения явилась вся Палата общин. Насколько дело возбуждало страсти, видно было из громких криков сочувствия или ненависти, раздававшихся с переполненных скамей. Две недели с замечательными энергией и ловкостью защищался Страффорд против предъявленных ему обвинений и пафосом защиты доводил слушателей до слез; но вдруг процесс приостановился. Граф был вполне изобличен в превышении власти и злоупотреблениях, но с формальной стороны обвинение в измене было обосновано слабо. Говоря словами Галлама, ’’английский закон не говорил о замыслах против себя”; статут Эдуарда III ограничил понятие измены ведением войны против короля и покушением на его жизнь. Общины старались подкрепить свои дока зательства ссылкой на заметки о заседании Тайного совета, на котором Страффорд убеждал воспользоваться ирландскими войсками ’’для подчинения этого королевства”; но лорды готовы были допустить это доказательство только при условии полного пересмотра процесса. Пим и Хемпден продолжали считать обвинение доказанным, но общины не согласились с ними и, руководимые СентДжоном и Генри Мартеном, решили отказаться от этой судебной процедуры и вернуться к ’’Биллю об опале” (attainder).

Их прием вызвал суровое порицание авторов, мнение которых в этом вопросе заслуживает внимания. Хотя дело Страффорда и нельзя было подвести под статут об изменах, состав преступления все же имел ся. Формально в законе не всегда можно предусмотреть все крупные опасности, которые могут угрожать национальной свободе. Даже в наше время министр может воспользоваться настроением парламента, избранного в момент народного страха, и, когда народ образумится, все таки управлять вопреки его воле, отказываясь от обращения к стране. Формально подобный прием был бы правильным, но на деле такой министр всетаки был бы преступником. Деятельность Страффорда, можно ли было подвести ее иод закон об изменах или пет, с начала и до конца была направлена против свободы всего народа. Как последнее средство нация сохраняла за собой право самозащиты, п ’’Билль об опале” служил применением такого нрава к наказанию общественного врага, вина которого не подходит под писаный закон. Для спасения Страффорда и епископата Карл I готов был согласиться па предложи ние предоставить высшие должности вождям парламента с графом Бедфордом в качестве лордказначея; условиями он ставил только со хранение епископата и избавление от казни Страффорда. Но переговоры об этом были прерваны смертью Бедфорда и обнаружением того, что Карл I все время руководствовался советами лиц, предлагавших ему достичь той же цели, побудив войско двинуться на Лондон, захватить Тауэр, освободить Страффорда и избавить короля от опеки парламента. Раскрытие военного заговора решило участь Страффорда. Лондонцы пришли в неистовое возбуждение, и когда пэры собрались в Вестминстере, толпы народа с криками: ’’Правосудия!” окружили палату; 8 мая лорды приняли ’’Билль об опале”. Графу оставалось надеяться только на короля, но через два дня Карл I дал на билль свое согласие и предоставил бывшего министра его судьбе. Страффорд умер так же, как и жил. Друзья предостерегали его, что перед Тауэром собралась огромная толпа, чтобы присутствовать при его смерти. ”Я умею смотреть в лицо как смерти, так и народу, — гордо ответил он им, — благодаря Богу я не боюсь смерти и теперь снимаю свой камзол так же спокойно, как делал это, отправляясь спать”. Когда топор упал, общий радостный крик прервал молчание огромной толпы. Улицы осветились потешными огнями; на всех колокольнях звонили в колокола. ’’Многие, — говорил очевидец, — придя в столицу посмотреть на казнь, вернулись назад, с торжеством размахивая шляпами, и радостно кричали в каждом городе, через который проходили: ’’Ему отрубили голову! Ему отрубили голову!”

Неудача попытки создать парламентское министерство, раскрытие военного заговора и казнь Страффорда были поворотными пунктами в истории Долгого парламента. До мая еще были надежды на соглашение между общинами и короной, которое могло положить приобретенную свободу в основу новой системы правления; но с мая таких надежд осталось немного. С одной стороны, со времени военного заговора воздух был насыщен слухами и опасениями; скрип нескольких столов оживил воспоминания о “пороховом заговоре”, и депутаты кинулись из Палаты общин в полной уверенности, что под нее заложена мина. С другой стороны, Карл I полагал, что согласие на новые меры было вырвано у него силой и потому при случае может быть взято назад. В своем страхе обе палаты принесли присягу защищать протестантизм и общественные вольности; затем этой присяги потребовали от всех гражданских чиновников, и масса народа охотно ее приняла.

Тот же страх перед контрреволюцией побудил Гайда и ’’умеренных” членов Палаты общин принять билль, постановлявший, что настоящий парламент может быть распущен только с его собственного согласия. Из всех требований парламента это впервые можно было назвать чисто революционным. Согласиться на него— значило создать власть, постоянно соперничающую с короной. Карл I подписал билль без возражений, но он уже нашел средство сломить сопротивление парламента. До того его сдерживало присутствие шотландской армии; теперь нельзя было больше откладывать ее оплаты и отступления, и между обеими странами было заключено соглашение. Палаты поспешили закон чить свою преобразовательную работу. У Северного совета и суда уэльских окраин была отнята присвоенная ими судебная власть; затем был целиком упразднен суд по гражданским и уголовным делам Звездной палаты и Высокой комиссии, последних чрезвычай пых судилищ, служивших опорой Тюдоровской монархии. Работа велась быстро, так как нужно было спешить. Обе армии были распущены, но едва шотландцы отправились домой, как король решился вернуть их назад. Несмотря па просьбы парламента, он отправился из Лондона в Эдин бург, принял все требования собо ра и сословий Шотландии, при сутствовал при пресвитерском богослужении, осыпал титулами и милостями графа Аргайла и двух вождей и в несколько месяцев приобрел популярность, вызвавшую опасения английского парламента.

Страх перед планами короля усилился, когда оказалось, что он все время плел интриги с графом Монтрозом, отделившимся от партии патриотов и за то наказанным заключением в Эдинбургский замок, и тогда Гамильтон и Аргайл внезапно покинули столицу, обвиняя короля в намерении предательски захватить их и выслать из страны. Страх превратился в бешенство при известиях, внезапно пришедших из Ирландии, где падение Страффорда положило конец всякому подобию порядка. Распущенные солдаты его войска рассеялись по стране и раздули тлевшее недовольство в целое пламя. В Ольстере, где не забыли еще конфискаций заселения, в октябре 1641 года в результате заговора, устроенного с замечательными искусством и тайной, разразился мятеж, охвативший с быстротой молнии середину и запад острова. Чистая случайность спасла Дублин, но вне городов для мятежников не было помех. За несколько дней погибли тысячи англичан, а молва удвоила и утроила число жертв. День за днем из Ирландии приходили рассказы

об ужасах и насилии, подобно поражавшим Англию в наше вре мя вестям из Каунпора. Очевидцы передавали, как мятежники разрубали на куски мужей в при сутствпи их жен. у них на глазах разбивали головы их детям, насиловали и выгоняли голыми замерзать в лесах их дочерей. ’’Одних, говорил Мэй, — нарочно сжигали, других, для потехи или развлечения, топили, и если те всплывали, шестами мешали им приставать, или расстреливали и убивали их в воде; многих хоронили заживо или закапывали в землю по грудь и оставляли умирать от голода”. Во всем этом многое было простым преувеличением из страха.

От прежних восстаний новое отличалось своим религиозным характером. Это была борьба ие кельтов с саксами, как прежде, а католиков с протестантами. Паписты ’’Палисада” действовали тут рука об руку с ирландскими разбойниками. Мятежники называли себя ’’католическим союзом”, имевшим целью защищать ’’публичное и сво бедное исповедание истинной католической римской веры”. Ужас в Англии еще более усилился, когда оказалось, что они считают себя действующими по приказу короля и в интересах его власти. Они утверждали, что стоят за Карла I и его наследников и против всех тех, кто ’’прямо или косвенно стремится уничтожить их королевские права”. Они показывали грамоту, составленную будто бы по приказу короля в Эдинбурге, и называли себя ’’королевским войском”. Грамота была подделкой, но вера в нее поддерживалась тем равнодушием, с которым Карл I относился к национальной чести. Он смотрел на восстание как на удобное средство сдерживать своих противников. ”Я надеюсь, хладнокровно писал он, получив известия, что плохие слухи из Ирландии помешают сделать в Англии много таких глупостей”. Прежде всего эго должно было вызвать образование войска, распоряжаясь которым король мог снова стать повелителем парламента. Со своей стороны, парламент считал восстание ирландцев проявлением широко задуманной контрреволюции, в намерения которой входили удаление шотландской армии, примирение с Шотландией, ипт риги в Эдинбурге. Страх среди членов парламента был доведен до ужаса ликованием роялистов при возвращении короля и появлением роялистской партии в самой Палате.

Новая партия была втайне организована Гайдом, будущим лордом Кларендоном. Его сорат ником являлся лорд Фолкленд (Falkland), человек широкой учености, лидер свободнейших мыслителей эпохи, смелый и ловкий оратор; он страстно желал свободы религиозной мысли, ко торой теперь угрожал догматизм эпохи, и это отдалило его от парламента; в то же время боязнь столкновения с короной, страстное стремление к миру, симпатия к побежденным побудили его встать на сторону короля, которому он не доверял, и умереть за дело, бывшее ему чуждым. Вокруг Фолкленда и Гайда скоро собралось большое число сторонников благородных солдат вроде сэра Эдмунда Верни (”я тридцать лет ел хлеб короля и служил ему, и теперь я не сделаю такой низости, не покину его”), а также людей, напуганных быстрым ходом событий и опасностями, грозившими епископату и церкви, сторонников двора и оппортунистов, ожидавших нового торжества короны. Ввиду разделения парламента и усиления внешних опасностей Пим решился обратиться за помощью к нации. В ноябре 1641 года он предложил Палате ’’Великое представление” (Remonstrance) подробный отчет о деятельности парламента, о встреченных им затруднениях, о предстоявших ему новых опасностях. Парламент обвиняли в намерении упразднить епископат; представление доказывало, что он имеет в виду просто ограничение власти епископов. В политическом отношении оно отвергало упрек в революционных стремлениях. Оно требовало только соблюдения существующих законов против диссидентов, правильного отправления суда, назначения министрами лиц, пользовавшихся доверием парламента.

Новая партия короля боролась упорно: речь следовала за речью, заседание затянулось до того, что понадобилось принести свечи, и, наконец, только в полночь представление было принято большинством в одиннадцать голосов. Попытка меньшинства выразить протест против принятого решения обнародовать документ вызвала взрыв долго дремавших страстей: ’’Одни махали своими шляпами над головами, другие отстегнули от поясов свои мечи в ножнах и, держа их рукояти в руках, поставили их концами в пол”. Только хладнокровие и такт Хемпдена предотвратили стычку. Обе стороны считали представление переломом в борьбе. ’’Будь оно отвергнуто,— сказал О. Кромвель при выходе из палаты,— я наутро же продал бы все свое имущество и оставил бы Англию навсегда”. Враждебно принятое королем представление снова подняло дух народа. Лондонцы поклялись жить и умереть вместе с парламентом; в каждом графстве образовались общества для защиты палат; а когда король удалил стражу, выпрошенную общинами под страхом военного заговора, на ее месте у Вестминстера столпился народ.

Больше всего повредил единодушию парламента церковный вопрос. В необходимости реформы были убеждены все, и одним из первых действий парламента был выбор особой комиссии для рассмотрения этого вопроса. Масса членов Палаты общин, как и лордов, сначала была против всяких коренных преобразований в устройстве или учении церкви; но и внутри, и вне палат общее мнение было в пользу ослабления как могущества и богатства прелатов, так и полномочий церковных судов. Даже среди самих епископов наиболее выдающиеся понимали необходимость согласия на упразднение капитулов и епископских судов, а также на избрание в каждой епархии совета священников, который, по мысли архиепископа Эшера (Usher), должен был ограничивать произвол епископов. С этой целью Уильямс, епископ Линкольнский, составил особый проект, но он далеко не соответствовал желаниям огромного большинства общин. Помимо этих перемен, Пим и лорд Фолкленд требовали отстранения духовенства от всех светских должностей и удаления епископов из Палаты лордов.

Последняя мера представлялась необходимой для восстановления независимости пэров: численность и раболепство епископов обычно были настолько сильны, что мешали всякому противодействию короне. Одновременно усиливалась партия, настаивавшая на полном упразднении епископата. Преследования Лода принесли популярность теориям Картрайта, и пресвитерианство встало теперь между средними классами грозной силой. Средоточием его служили восточные графства и Лондон, где несколько священников, в том числе Келэми и Маршалл, организовали общество для его распространения; в Палате лордов оно было представлено лордом Мендевилем и некоторыми другими. В Палате общин сэр Гарри Вэн представлял крайнюю партию преобразователей, будущих индепендентов; к пресвитерианству они относились не менее враждебно, чем к епископату, но пока действовали вместе с пресви терианами и составляли часть партии, известной как ’’партия корней и ветвей”, ввиду того, что она требовала полною нскорене ния епископата. Отношение Шотландии к великой борьбе против деспотизма и политические выгоды религиозного объединения обоих королевств, а также желание теснее привязать Англию к протестантизму вообще, придали новую силу партии пресвитериан. Написав ’’Лицида”, Мильтон провел год в заграничном путешествии и по возвращении домой включился в богословскую борьбу. Он считал ’’делом несправедливым, что английская церковь отличается от всех реформатских церквей”.

Несмотря на такое давление и подписанное 15 тысячами лондонцев ходатайство о том же, церковная комиссия высказалась в пользу умеренных реформ, предложенных Фолклендом и Пимом, и билль об удалении епископов из Палаты пэров прошел через общины почти единогласно. Лорды отвергли его перед отъездом короля в Шотландию, а по его возвращении он был внесен снова. Пим и его товарищи, желая прекратить раздоры в своих рядах и положить конец настояниям ревнителей пресвитерианства и опасениям церковной партии, остановились на полумере, предложенной церковной комиссией весной. Но, несмотря на усиленные представления общин, пэры все еще не решались принять билль. Задержка раздражила собравшуюся вокруг Уайтхолла толпу лондонцев; она стала останавливать экипажи епископов, ехавших в Палату, и оскорблять самих прелатов. Оскорбленная гордость

Факсимиле части записок сэра Ральфа Верни о Долгом парламенте побудила Уильямса и десять других епископов объявить, что им мешают посещать парламент и что все решения, принятые в их отсутствие, не имеют ни силы ни значения. На протест пэры ответили немедленным заточением в Тауэр подписавших его епископов; но это столкновение оказало большое содействие планам короля. Придворные стали открыто говорить, что оскорбление епископов доказывает несвободу парламента, и старались вызвать новые столкновения: они составляли отряды из офицеров и наемных солдат, ожидавших отправления на войну в Ирлаи дию, и направляли их на толпы, окружавш ие Уайтхолл.

Стычки обеих партий, давших друг другу насмешливые прозвища ’’крушюголовых” и ’’кавалеров”, вызвали новое беспокойство в парламенте, но Карл I упорно отказывал ему в охране. Он обязался ’’честью короля” защи своих детей”, но едва он дал это обещание, как его прокурор появился у ворот Палаты лордов с обвинением Хемпдена, Пима, Голлса, Строда и Гэселрига в изменнической переписке с шотландцами. В Палату общин явился герольд и потребовал выдачи пяти ее членов. Если Карл I считал себя действующим на законных основаниях, то общины в обвинении, исходившем лично от короля, пренебрегавшего самыми ценными правами парламента и вызывавшего подсудимых в судилище, ие имевшее права судить их, видели просто проявление насилия и произвола. Они обещали принять требование к сведению и снова попросили об охране. ”Я отвечу утром”,— сказал король. Наутро, 4 января 1642 года, он пригласил бродивших вокруг Уайтхолла дворян последовать за ним и, обняв королеву, пообещал ей вернуться через час хозяином своего королевства. Толпа ’’кавалеров” присоединилась к нему при выходе его из дворца и осталась в Вестминстерском зале, когда Карл I в сопровождении своего племянника, курфюрста Пфальц ского, вошел в Палату общин. ’’Господин спикер, сказал он, — я должен на некоторое время занять ваше кресло!” Когда его взгляд упал на пустое место, где обычно сидел Пим, он вдруг смутился и замолчал: при известии о его приближении Палата велела пяти своим членам удалиться. ’’Господа, медленно начал король отрывистыми фраза ми, я сожалею, что мне пришлось прийти к вам по этому случаю. Вчера я присылал пристава по важному делу — взять нескольких лиц, обвиненных по моему приказу в измене; я ожидал повиновения, а не послания”. ’’Измена, — продолжал он, — лишает привилегий, и потому я пришел узнать, нет ли здесь коголибо из обвиняемых”.

Воцарилась мертвая тишина, которую прерывали только повторяемые им слова: ”Я должен взять их, где бы я их ни нашел”. Он снова замолчал, но тишина не прерывалась. Тогда он воскликнул: ”Пим здесь?” Ответа не было, и Карл I, обратившись к спикеру, спросил его, здесь ли пять членов. Лентол упал на колени и сказал: ’’Здесь у меня нет ни глаз, чтобы видеть, ни языка, чтобы говорить, ибо я повинуюсь Палате”. ’’Хорошо, хорошо, сердито сказал Карл I,— это неважно; я думаю, мои глаза не хуже других”. Снова надолго воцарилось молчание, во время которого он внимательно разглядывал ряды членов Палаты. ”Я вижу, сказал он наконец, — что все птицы улетели, и надеюсь, что вы пришлете их ко мне но возвращении их сюда”. ”В противном случае, прибавил он,— я сам отыщу их”. Наконец он покинул Палату, по словам очевидца, ”в более недовольном и сердитом настроении, чем то, в каком он пришел, заявляя, что никогда не имел в виду насилия”.

Только отсутствие пяти членов Палаты и спокойное достоинство общин помешали оскорбительному шагу короля закончиться кровопролитием. ’’Все думали,— говорил свидетель сцены Уайтлок,— что если бы король нашел их тут и велел своим стражам схватить их, члены Палаты попытались бы защищать их, что могло бы окончиться большим горем и несчастьем”. Пятьсот лучших дворян Англии едва ли стали бы спокойно смотреть на то, как бандиты Уайтхолла в парламенте хватают их вождей. Но Карл I и не подозревал опасности своего шага. Пять членов нашли себе убежище в городе (city), и на другой день сам король потребовал в Гилдхолле от эльдорменов их выдачи. Когда он возвращался, на улицах вокруг раздавались возгласы: ’’Привилегия!” Шерифы не обратили внимания на разосланные приказы об аресте, а воззвание, выпущенное через четыре дня и объявлявшее пятерых членов Палаты изменниками, прошло незамеченным. Страх прогнал ’’кавалеров” из Уайтхолла, и Карл I остался совершенно одиноким, так как его поступок на время отдалил от него его новых друзей в парламенте и избранных из их числа министров Фолкленда и Колпеппера.

Но при всем своем одиночестве Карл I решился на войну. Графа Ньюкасла он отправил на север собирать войско, и 10 января, узнав, что пять членов готовы с торжеством вернуться в Вестминстер, он покинул Уайтхолл и удалился в Хемптонкорт и Виндзор. В то же время милиция Лондона и Саутуорка по суше и лондонские лодочники— по реке сопровождали Пима и его товарищей к Палате общин, поклявшись ’’охранять парламент, королевство и короля”. Обе стороны готовились к предстоявшей борьбе. Королева отплыла из Дувра с коронными бриллиантами для обмена их на военные снаряды. Вокруг короля снова собрались ’’кавалеры”, а роялистская печать наводнила страну политическими брошюрами, составленными Гайдом. С другой стороны, общины решили обезопасить главные арсеналы королевства: Гелл, Портсмут и Тауэр. А через Лондон проходили толпы конных крестьян Бекингемшира и Кента, направляясь к святому Стефану и обещая жить и умереть с парламентом. Пим смело определил новое положение Палаты общин, и это заставило лордов отказаться от их политики сопротивления. ’’Общинам,— сказал он,— будет приятно пользоваться вашими содействием и помощью при спасении королевства; но если таковых не окажется, то это не помешает им выполнить их обязанность. Уцелеет ли королевство или же погибнет— общинам будет тяжело, но история настоящего парламента расскажет потомству, как в такой страшной опасности и крайности Палата общин вынуждена была одна спасать королевство”.

Результатом слов Пима было принятие билля, исключавшего епископов из Палаты лордов. Но важнее всего было обеспечить себе воору женную помощь всей нации, и для обеих сторон эго было нелегко. До изменений, введен ных Тюдорами и уже поколеблен ных общинами в прениях о наборе солдат, король сам по себе не имел права призывать подданных к оружию, иначе как для восстановления порядка или отражения внешних врагов. С другой стороны, никто и не утверждал, что такое право когда-либо принадлежало обеим палатам без короля, а Карл I постоянно отказывал в согласии на принятие закона о милиции, предоставлявшего в каждом графстве командование народным ополчением людям, преданным интересам парламента. Поэтому обе стороны нарушили конституционную практику: парламент назначил лордовнаместников командовать милицией по поручению палат, а Карл I поручил набор войска королевским комиссарам. Труднее для короля было запастись оружием, и вот 23 апреля он внезапно появился перед Гедлом, арсеналом севера, и потребовал допуска в него. Новый губернатор, сэр Джон Готэм, упал на колени, но отказался открыть ворота города, а после одобрения его поступка парламентом роялисты покинули свои места в Вестминстере. Фолкленд, Колпеппер и Гайд с 32 пэрами и 60 членами Палаты общин присоединились к Карлу I в Йорке; за ними последовал с Большой печатью лордхранитель Литтелтон.

Они хотели помешать воинственным планам короля, и их усилия поддерживались общим сопротивлением страны. Созванное Карлом I на Геворт Муре большое собрание землевладельцев Йоркшира обратилось к нему с ходатайством о примирении с парламентом, и, несмотря на пожертвование университетами и вельможами его партии серебряной посуды, вновь набранным им войскам все еще недоставало оружия и денег. С другой стороны, удаление роялистов вернуло обеим палатам их единодушие и энергию. Они быстро собрали милицию, назначили начальником флота лорда Уорвика и произвели в Сити заем, для которого женщины жертвовали даже свои обручальные кольца. Угроза силы только увеличила притязания палат: их последние предложения потребовали права назначать и смещать министров короля, назначать опекунов его детей и действительно контролировать военные, гражданские и церковные дела. ’’Если бы я согласился на ваши требования,— возразил Карл I, — я стал бы не больше, чем тенью короля”.