Покидая редакцию журнала «Мой малыш», неустанно формирующего мысль в детских Британии, Бинго Литтл был невесел. Вечер пленял красотой, редкой для английского лета, но сердце на нее не отзывалось. Небо улыбалось, Бинго – нет. Солнце смеялось, Бинго усмехался. В самом лучшем случае.

Когда его жена, романистка Рози М. Бэнкс, пристроила мужа в «Малыша», она посоветовала не спорить об оплате, а брать, что дают. Бинго так и делал, радуясь тому, что у него есть хоть какая-то мелочь. Однако возникли осложнения. Увидев во сне свою тетю Миртл, супругу покойного Дж. Дж. Бинстока, которая плясала в бикини перед Бекингемским дворцом, он поставил месячное жалованье на Веселую Вдову, и та пришла пятой. Тем самым у него осталось четыре шиллинга три пенса. Он пошел к Перкису, издателю. Тот недоверчиво на него взглянул.

– Что-что? – спросил он таким тоном, словно чей-то острый зуб впился ему в ногу.

– Подбодрили бы, – развил тему Бинго, – выразили доверие. Не прогадаете… – И он осторожно снял пушинку с хозяйского рукава.

Ничего не вышло. Мистер Перкис, одну за другой, перечислил причины отказа, и его ближайший помощник, можно сказать – правая рука, уныло побрел домой.

Особенно терзало его то, что жена не могла принести утешения. При обычных обстоятельствах он бы выплакался у нее на груди, но она уехала с матерью в Брайтон, где обе кончили школу.

Что же делать целый вечер? На четыре шиллинга не разгуляешься. Лучше всего заглянуть в клуб «Трутни», пообедать и пораньше лечь. Проходя по Трафальгарской площади к Довер-стрит, где этот клуб расположен, Бинго услышал крик, а там – увидел исключительно красивую девушку того удалого вида, какой присущ им в наше смутное время, особенно если они рыжие.

– Привет, – сказал он с легким смущением, вполне уместным, когда женатого человека окликает красивая девушка. Звали ее Мэйбл Мергатройд, а виделись они в игорном клубе, который просвещенная мысль еще не ввела в рамки закона. Там их настигла облава, и они провели приятные полчаса в чьей-то бочке по соседству. Леди Мэйбл явно помнила эти события.

– А, черт меня дери, да это же Бинго! – вскричала она. – Как жизнь? В бочках не сидели?

– Нет, – отвечал Бинго.

– Равно как и я. Что-то они мне прискучили. Тоска и скука. Я перешла на политику.

– Хотите пройти в парламент?

– Что вы! Борюсь с бомбой.

– С какой?

– С такой, которая нас всех прихлопнет, если дать ей волю.

– А, слышал! Неприятная штука.

– То-то и оно. Вот мы и протестуем. Называется Олдермастонский поход.

– Поход? Значит, идти надо?

– Зато для души полезно. Да и вообще мы много сидим.

– Сидите?

– Да.

– Где?

– Где придется. Здесь, например.

– Посреди площади? А как же полиция?

– Хватает нас пачками.

– Что ж тут хорошего?

– То есть как? Утром – статьи во всех газетах, они идут на пользу делу. А, вот и гестапо! – вскричала Мэйбл, схватила Бинго за руку и потащила вниз, перекрыв движение шестнадцати такси, трем омнибусам, одиннадцати частным машинам. Шоферы страшно бранились.

Бинго смутился. Не говоря об ущербе для брюк, он не любил публичности. Не понравилась ему и боль – он прикусил язык, но главное, к ним приближался страж порядка, очень высокий и достаточно хмурый.

Понять его можно. Неделю за неделей он поднимал с мостовой девиц, и нелюбовь к ним перекрывалась только нелюбовью к их спутникам. Словом, через считанные секунды Мэйбл и Бинго оказались в укромной камере, где им предстояло ждать до зари, что же решит правосудие.

Конечно, в камерах Бинго бывал еще студентом, после гонок. Однако теперь он – женатый, почтенный член общества. Мало того, если не хочешь просидеть неделю, плати пять фунтов; а где их взять? Что скажет Рози, он и представить не смел. Вполне сравнится с этой бомбой.

На его счастье, судья оказался из тех, кто смягчает справедливость милостью. Возможно, этому способствовала красота подсудимой. Словом, он отпустил их, ограничившись укором.

Убедившись в правоте псалмопевца, обещавшего наутро радость, Бинго, однако, не совсем понимал чувства подельницы. Она была какой-то озабоченной, если не огорченной. Когда Бинго спросил, почему она не скачет, как холмы, она сообщила, что ее беспокоит реакция Джорджа Франсиса Огастеса Деламера, пятого графа Ипплтонского, приходившегося ей отцом.

– Да он не узнает, – заверил Бинго.

– Он узнаёт все. Прямо шестое чувство! Вас никто ругать не будет?

– Жена могла бы, но она в отъезде.

– Везет людям!

Бинго с ней не согласился. Конечно, они с Рози жили как голубки, но он достаточно знал женщин, чтобы не переоценивать горлинок. При всей своей кротости миссис Литтл могла, если надо, уподобиться одному из тех ураганов, которые особенно неприятны у мыса Гаттерас. К счастью, она не узнает, что он провел ночь в полиции с рыжей красоткой.

Размышляя о том, что мир этот не из лучших, хотя терпеть его можно, он пришел на службу и сел к столу. Да, он не выспался и не позавтракал, но стал как-то чище, глубже. Когда он читал письмо Тони Бутла (12 л.) об ангорском кролике Кеннете, раздался звонок.

– Бинго? – сказала Рози.

– А, привет. Когда ты приехала?

– Только что.

– Как дела?

– Ничего, неплохо.

– Мамаша Перкис выступала?

– Да, миссис Перкис сказала речь.

– Видела много подруг?

– Да…

– Это хорошо. Вспоминали, наверное, как Мод и Анджелу застали с сигаретой за спортивным залом.

– Д-да… Бинго, ты видел «Миррор»?

– Вот лежит, но еще не развернул.

– Посмотри восьмую страницу, – сказала Рози, вешая трубку.

Он развернул газету, немного удивленный и странной просьбой, и необычной интонацией. Обычно голос Рози легко было спутать со звоном бубенцов на солнечном весеннем лугу, но сейчас ему послышалась какая-то жесткая нотка, и он удивился.

Удивлялся он недолго. Взглянув на нужную страницу, он ощутил, что комната скачет, как Нижинский. Если хотите, можете сравнить ее и с бомбой, уже по другим признакам.

Восьмую полосу уснащали фотографии. Премьер-министр открывал благотворительную распродажу. Старейший житель Чиппинг Нортона справлял сотую годовщину. В Пернамбуко или в Мозамбике безобразничали студенты. А в самом низу огромный полисмен держал одной рукой исключительно красивую девушку, другой – молодого человека. Газетные фото мутноваты, но это поражало четкостью.

Подпись гласила:

Леди Мэйбл Мергатройд со своими друзьями

Прослушав историю, Фредди признал, что опыт таких передряг подсказывает лишь один выход.

Бинго сказал, что одного вполне достаточно.

– Так, – заметил Фредди, – а ты не мог бы выступить в роли супермена?

– Кого?

– Супермена. Холодный взгляд, выдвинутый подбородок, насмешливые реплики: «Вот как?», «Ну и что?»

Бинго сокрушенно ответил, что это ему не под силу.

– Ясно. Да, это нелегко чувствительному человеку. Остается несчастный случай.

Бинго не совсем понял. Фредди объяснил:

– Ну, знаешь такой стишок: женщина – не подарок, а чуть что случится – ангел-служитель. Глубокая мысль. Придешь домой здоровым, тебе крышка. Забинтуйся, как мумия – и дело в шляпе. Закричит: «О, Бинго!», а уж слез будет…

– Как мумия? – проверил он.

– Именно.

– Одни бинты?

– Они самые. Лучше – с пятнами крови. Знаешь что, прыгни под машину.

– А еще что можно?

– Иногда я падал в угольный погреб, но где их теперь найдешь? Нет, машина и машина! Скажем, такси.

– Неприятно все же.

– Ну, грузовик.

– Да ты что!

– Ладно. Иди в редакцию и урони машинку на ногу.

– Я палец сломаю.

– Вот именно. Можно и два-три. Что уж мелочиться?

Бинго задрожал:

– Нет, не буду.

– Трудно с тобой! Так-так-так… Есть! Выдумай двойника. Скажи, что вас родная мать не различит.

Бинго расцвел, как июньская роза. Да, это вам не машина и даже не машинка!

– Этих двойников очень много, – пояснил Фредди. – Вот, у Филиппса Оппенхейма один англичанин как две капли воды похож на одного немца. И наоборот, естественно. Кто-то там за кого-то себя выдавал.

– И ничего, сошло?

– А то как же!

– Фредди, – сказал Бинго, – ты гений! Как хорошо, что мы встретились.

* * *

– Лорд Ипплтон?

– Да.

– Добрый день.

– Почему это?

– Разрешите представиться, моя фамилия Литтл.

– Что ж, – отозвался пэр, – у меня вообще нет имени.

– То есть как?

– А так. Я опозорен.

– Опозорены?

– Хуже некуда. Как я покажусь в клубе? Нет, вы подумайте, сидит на площади, а ее тащит полисмен! Куда мы катимся? Если бы моя матушка так себя вела, отец бы ей выдал по первое число. Собственно, я поговорил с Мэйбл. «Смотри, что ты натворила! – сказал я, когда она вернулась. – Запятнала наш герб. Такого позора не было с тех пор, как леди Эванджелина забыла отказать Карлу II!» Да. Так и сказал.

Бинго попытался его смягчить:

– Что поделаешь, девушки…

– Я бы назвал их иначе, – парировал граф.

Заслышав, что несчастный пэр скрежещет зубами (если это не дрель на улице), Бинго решил сменить тему:

– Можно мне поговорить с Мэйбл?

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что я отослал ее в Эдинбург, к тетке.

– А, тьфу!

– Что-что?

– Тьфу.

– В каком смысле?

– В обычном. Что тут еще скажешь?

– Да что угодно. Зависит от воли. Вы кто, репортер?

– Нет, приятель.

Бинго никогда не слышал, как воет канадский волк, но подумал, что примерно так же.

– Приятель? Вон оно что! Это вы сбиваете с толку недоразвитых дур? Ну, я бы вам показал! Я бы вас… Да что говорить, шваль бородатая!

– У меня нет бороды.

– Не верю. Все обросли, кусты какие-то! Побриться трудно, да?

– Я каждый день бреюсь.

– И сегодня?

– Сегодня – нет. Занят был, не успел…

– Тогда не окажите ли любезность?

– С удовольствием.

– Идите в свое логово и побрейтесь. Опасной бритвой, опасной! Даст Бог, перережете артерию. Как выразился какой-то поэт: «Мечты, мечты…»

Бинго задумчиво повесил трубку. Да, графа он не пленил, но не это плохо. Мэйбл – в Эдинбурге, Бог знает, когда вернется, так что свидетеля нет. А без него не обойтись, что бы ни выдумал этот Оппенхейм.

Поразмыслив о том, не использовать ли машинку, он даже поднял ее, но струсил. Окажись тут Шекспир с Беном Джонсоном, тот заметил бы: «Видал, друг? Истинно кошка из присловья, как у меня в пьесе».

Скорбно опустившись в кресло, Бинго услышал какие-то звуки, вроде эхо. Взглянув наверх, он понял, что ошибся – это не отзвук, а человеческий голос. В дверях стоял сам Перкис, заметно изменившийся. Под глазами темнели круги, сами же глаза легко сошли бы за несвежие яйца. Нервы тоже не блистали – когда воробей, присевший на окно, зачирикал, издатель побил рекорд по прыжкам в высоту.

– Трудитесь… – выговорил он. – Похвально, похвально. В почте что-нибудь есть?

– Да нет, одна чушь, – ответил Бинго. – Почему среди наших подписчиков столько слабоумных? Уилфрид Уотерсон (7 л.) написал про какаду такое, что его охотно примут в сумасшедший дом. Видите ли, эта тварь спрашивает: «Орешка не хотите?»

Мистер Перкис был менее строг.

– Что с них взять! – вздохнул он. – Молодые головы… Кстати, о головах, нет ли у вас аспирина? Или томатного сока, туда можно капнуть вустерского соуса. Нету? Жаль-жаль. Мне стало бы легче.

На Бинго снизошло озарение.

– Господи! – воскликнул он. – Вы вчера… э… напились?

Перкис помахал рукой, едва не свалившись от усилия.

– Вы уж скажете! Жена уехала, решил с горя сыграть с друзьями в карты. Засиделись, знаете, то-се… Да и как откажешься, когда нальют? Но «напился» – это уж слишком.

Сутки назад Бинго не посмел бы сделать такое предположение, но теперь, увидев, что Перкис – свой, несовершенный человек, он решился. В конце концов, они оба спасут друг друга. Рози поверит такому авторитету. Он начал складывать фразу, но хозяин его перебил:

– А вообще-то вы правы. Лучше скажем, надрался. Но как это ни назвать, дело мое плохо. Служанка сообщила, что жена звонила мне пять раз: в 10.30, в 11.15, ровно в полночь, в 2 часа ночи и, наконец, в 4.20. Боюсь…

– Вас до утра не было?

– Да, мистер Литтл.

Если бы Бинго не сидел, он бы свалился на пол. Вот и все, конец. Теперь не убедишь жену, что он всю ночь работал с Перкисом. От горя он вскрикнул, а хозяин взмыл к потолку, сбивая головой штукатурку.

– Поэтому, – продолжал он, приземлившись, – я был бы вам очень обязан, если бы вы убедили миссис Перкис, что мы засиделись допоздна, а потом я ночевал у вас в кабинете.

Бинго втянул воздух. Босс не был красив, но сейчас казался прекрасным, словно Тадж Махал при лунном свете.

Однако чувств редактор не выдал. Что-то нашептывало ему, что пришел его шанс. Он нахмурился и поджал губы.

– Правильно ли я понял? Вы просите меня солгать?

– Это не ложь! Это милость!

Чтобы заговорить, губы пришлось разжать, но лоб – ему-то что?

– Не уверен, – холодно ответил Бинго. – Вчера я, помнится, просил вас о милости, а вы резко отказали.

– Какая тут резкость, мистер Литтл! Какая резкость?

– Такая.

– Может быть. Но я подумал и решил увеличить ваше жалованье на десять фунтов.

– На пятьдесят.

– На пятьдесят!

– Ну, на сорок.

– А не на тридцать?

– Нет.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да.

Тут зазвонил телефон.

– А, – сказал Бинго, – опять жена. Я слушаю.

– Бинго!

– Здравствуй, кроличек. Что с тобой случилось? Какой-то писк, треск…

– Я пошла к миссис Перкис.

– А что с ней?

– Она страдает. Перкис где-то был всю ночь. Бинго мило засмеялся.

– Был. В твоем доме. Со мной.

– Что?

– То. Мы заговорились, и он у меня остался. Спал в кабинете.

Рози ответила не сразу.

– А как же этот снимок?

– Какой еще снимок? А, в газете! Да, немного похож. Вообще-то я слышал о двойниках, но никогда их не видел. В книгах – другое дело. Скажем, у Филиппса Оппенхейма один англичанин как две капли воды похож на одного немца. Получилась целая заварушка. А тут – я же был с Перкисом! Хочешь, я его позову? Перкис, это вас. – И он передал трубку.