Гром среди ясного неба грянул ровно в час сорок пять пополудни. Спенсер, дворецкий тети Агаты, поставил на стол блюдо с жареным картофелем, как вдруг Гонория сказала нечто, заставившее меня подпрыгнуть на месте и катапультировать ложкой шесть кусков картошки прямо на буфет. Я был потрясен до глубины души.
Заметьте, что моя нервная система к этому времени была сильно расшатана. Вот уже две недели, как я был помолвлен с Гонорией Глоссоп, и не проходило дня без того, чтобы она не пыталась меня «формировать», как выражается тетя Агата. Я до рези в глазах читал мудреные книжки; бок о бок мы прошагали не менее сотни миль по залам картинных галерей; и вы никогда не поверите, какое количество концертов классической музыки мне пришлось за это время прослушать. Естественно, я был не в состоянии стойко держать удар, тем более удар столь сокрушительной силы. Гонория затащила меня на обед к тете Агате, и я в отчаянии твердил про себя: «Смерть, ну где твое спасительное жало![111]», и вдруг — как обухом по голове:
— Берти, — внезапно произнесла она с таким видом, словно ей только сейчас это пришло в голову. — Этот ваш слуга — как его…
— Слуга? Дживс, а что?
— По-моему, он оказывает на вас дурное влияние, — сказала Гонория. — Когда мы поженимся, вам придется от него избавиться.
Вот тут я и запулил ложкой шесть отменных поджаристых ломтиков картофеля на буфет, а Спенсер кинулся за ними с проворством хорошо натасканного ирландского сеттера.
— Избавиться от Дживса? — Я задохнулся от возмущения.
— Да. Он мне не нравится.
— И мне он не нравится, — сказала тетя Агата.
— Но это невозможно. Я… да я и дня не смогу прожить без Дживса.
— Придется, — сказала Гонория. — Мне он положительно не по нутру.
— И мне он положительно не по нутру, — сказала тетя Агата. — Я давно об этом твержу.
Жуть, верно? Я всегда подозревал, что брак связан с лишениями, но мне и в кошмарном сне не могло присниться, что он сопряжен со столь страшными жертвами. До конца обеда я пребывал в полуобморочном состоянии.
Предполагалось, что после обеда я буду сопровождать Гонорию в качестве носильщика по магазинам на Риджен-Стрит. Однако, когда она поднялась, чтобы идти, прихватив меня и прочие предметы экипировки, тетя Агата ее остановила.
— Поезжайте одна, дорогая, — сказала она. — Мне нужно кое о чем поговорить с Берти.
В результате, Гонории пришлось отправиться за покупками без меня. Как только она ушла, тетя Агата подсела ко мне поближе.
— Берти, — сказала она. — Милая Гонория ничего об этом пока не знает, но на пути к вашему браку возникло небольшое препятствие.
— Да что вы? Не может быть! — воскликнул я, ослепленный внезапно блеснувшим лучом надежды.
— О, ничего серьезного, разумеется. Всего лишь досадное недоразумение. Дело в сэре Родерике.
— Решил, что поставил не на ту лошадь? Собирается аннулировать ставку? Что ж, наверное, он прав.
— Умоляю, перестань молоть чушь, Берти. Это вовсе не так серьезно. Просто профессия сэра Родерика заставляет его быть… ну… сверхосторожным.
— Сверхосторожным? — не понял я.
— Ну да. Полагаю, это неизбежно. У специалиста по нервным болезням со столь обширной практикой поневоле должно сложиться несколько искаженное представление о людях.
Теперь до меня стало, наконец, доходить, к чему она клонит. Сэра Родерика Глоссопа, отца Гонории, обычно называют специалистом по нервным болезням, хотя на самом деле все прекрасно знают, что большинство его клиентов — самые настоящие психи. Если ваш дядюшка-герцог начинает заговариваться, и вы, войдя в голубую гостиную, обнаружите, что у него солома в волосах, вы вызываете папашу Глоссопа. Он является, с глубокомысленным видом осматривает больного, долго разглагольствует насчет перенапряжения нервной системы, и рекомендует полный покой, уединение и прочую чепуху. В Англии нет благородного семейства, которое бы раз-другой не прибегало к услугам сэра Родерика, и надо полагать, что такое занятие — когда изо дня в день заговариваешь пациентам зубы, пока любящие родственники вызывают санитарную карету из желтого дома — действительно способствует формированию «несколько искаженного представления о людях».
— Ты хочешь сказать, он считает меня чокнутым, а ему не нужен чокнутый зять? — спросил я.
Моя способность схватывать все на лету почему-то только раздражила тетю Агату.
— Глупости, ничего подобного он, разумеется, не считает. Я же тебе говорю — он просто сверхосторожный человек. Хочет убедиться, что ты абсолютно нормален. — Тут она на некоторое время замолчала, потому что Спенсер принес кофе. Когда он ушел, она продолжила свою мысль: — Ему рассказали какую-то немыслимую историю, будто ты столкнул его сына Освальда в пруд в Диттеридже. Разумеется, это неправда — на такое даже ты не способен.
— Я просто к нему прислонился, а он возьми да и свались с моста.
— Освальд настаивает, что ты его нарочно спихнул. Сэра Родерика это не может не беспокоить, он начал наводить справки и узнал про бедного дядю Генри.
Она посмотрела на меня, и я скорбно отхлебнул кофе. Мы заглянули в старый домашний шкаф с фамильным скелетом. Мой покойный дядя Генри — темное пятно на гербе Вустеров. Симпатичный такой старикан, я к нему хорошо относился, когда я учился в школе, он щедро подкидывал мне на карманные расходы. Но за ним и в самом деле водились кое-какие странности: например, он держал у себя в спальне одиннадцать ручных кроликов и, конечно, в строгом смысле слова, был не в своем уме. Если уж совсем начистоту, жизнь свою он закончил в соответствующем заведении, совершенно счастливый в окружении бесчисленных кроликов.
— Все это просто нелепо, потому что если кто-то в семье и мог унаследовать эксцентричность бедного Генри — а это была не более чем эксцентричность, — так Клод и Юстас, а в Лондоне трудно найти других таких умных молодых людей.
Клод и Юстас — близнецы, учились когда-то в той же школе, что и я, но были в начальных классах, когда я уже завершал свое образование. И, помнится, в то время слово «умный» к ним нельзя было применить даже с очень большой натяжкой. Последний триместр я был занят почти исключительно тем, что помогал им выпутываться из бесчисленных скандальных историй.
— Ты посмотри, какой у них успех в Оксфорде. Твоя тетя Эмили на днях получила письмо от Клода, где он сообщает, что они надеются вступить в очень престижный клуб, который называется «Искатели».
— «Искатели»? Не помню, чтобы в Оксфорде был клуб с таким названием. И что же они, интересно, ищут?
— Об этом он не пишет. Истину или знания, я полагаю. Видимо, это очень аристократический клуб: Клод упомянул, что вместе с ним в члены клуба баллотируется лорд Рейнсби, сын графа Дачета. Однако мы отклонились от темы. Я хотела сказать, что сэр Родерик желал бы переговорить с тобой наедине в спокойной обстановке. Я надеюсь, Берти, что ты проявишь — я не скажу «весь свой ум» — но, по крайней мере, благоразумие. Постарайся обойтись без идиотских смешков, не пялься на него с остекленелым выражением лица, как ты имеешь обыкновение; не зевай во весь рот и не дергайся, как паяц. И не забудь, что сэр Родерик состоит в «Лиге борьбы с азартными играми» — он президент отделения в Западном Лондоне, — так что не заводи с ним разговоры о скачках. Завтра, в час тридцать, он придет к тебе на обед. Имей в виду, что он не пьет вина, категорически против курения и ест только самую простую пищу из-за проблем с пищеварением. И не предлагай ему кофе — он считает кофе причиной половины нервных заболеваний.
— Должно быть, собачьи сухарики и стакан воды будут ему в самый раз.
— Берти!
— Шучу, шучу…
— Вот благодаря таким идиотским шуточкам у сэра Родерика и могут зародиться сомнения в твоей умственной полноценности. Пожалуйста, постарайся воздержаться от этого твоего игривого тона в его присутствии. Он очень серьезный человек…Ты уже уходишь? Запомни все, что я сказала. Я на тебя полагаюсь, и если ты все испортишь, я тебе этого никогда не прощу.
— Ладно, — сказал я.
И побежал домой — впереди меня ждал целый день свободы.

На следующий день я позавтракал очень поздно, а потом вышел пройтись. Я решил принять все меры, чтобы привести голову в нормальное состояние, а свежий воздух рассеивает туман, окутывающий мой мозг в первые несколько часов после пробуждения. Я побродил по парку, повернул назад и уже дошел до Гайд-Парк-Корнер,[112] когда кто-то хлопнул меня промеж лопаток. Я оглянулся и увидел кузена Юстаса. Он шел под руку с двумя другими бездельниками: с краю шагал его брат Клод, а в середине — какой-то тип с розовой, как у поросенка, физиономией, редкими волосами и виноватым выражением лица.
— Берти, старичок, — радостно воскликнул Юстас.
— Привет, — ответил я, впрочем, без особого воодушевления.
— Какая фантастическая удача — встретить в Лондоне единственного человека, который может нас накормить в соответствии с нашими утонченными вкусами. Кстати, ты ведь не знаком с Песьим Носом? Песий Нос — это мой кузен Берти. Лорд Рейнсби — мистер Вустер. Мы только что заходили к тебе на квартиру. Ужасно жалели, что тебя не застали, но старина Дживс оказал нам самый радушный прием. Этому малому просто цены нет. Береги его, Берти.
— А что вы делаете в Лондоне? — поинтересовался я.
— Так, просто болтаемся. Заскочили ненароком. Что называется с кратким неофициальным визитом. Отчаливаем в три-десять. Так как же насчет обеда, которым ты так любезно вызвался нас угостить: куда мы пойдем? В «Ритц»? В «Савой»? В «Карлтон»? А если ты состоишь членом в «Сайро» или в «Эмбасси», то тоже неплохо.
— Нет, сегодня ничего не получится. У меня деловая встреча. Господи, я уже опоздал! — Я подозвал такси. — Как-нибудь в другой раз.
— Тогда, как мужчина мужчине: не одолжишь пятерку? Мне некогда было с ним препираться. Я отстегнул ему пять фунтов и нырнул в машину. Когда я ввалился в квартиру, было уже без двадцати два. Я ринулся в гостиную — комната была пуста.
Из глубин кухни выплыл Дживс.
— Сэр Родерик еще не прибыл, сэр.
— Слава Богу, — сказал я. — Я боялся, что он уже раскрошил всю мебель от злости. — По своему опыту могу вам сказать: чем меньше вы жаждете видеть гостя, тем он пунктуальнее. Я уже мысленно представлял себе, как сэр Родерик, постепенно закипая, мерит шагами ковер в гостиной. — Ну как, все готово?
— Смею надеяться, что вы останетесь довольны, сэр.
— Чем собираетесь нас кормить?
— Консоме, телячья отбивная и лимонный сок с содовой.
— Ну что ж, я не вижу тут ничего, что представляет опасность для самого деликатного желудка. Главное, чтобы вы не забылись и сгоряча не притащили нам кофе.
— Нет, сэр.
— И следите, чтобы у вас не было на лице остекленелого выражения, а не то оглянуться не успеете, как окажетесь в обитой войлоком палате.
— Хорошо, сэр.
В прихожей задребезжал звонок.
— Все по местам, Дживс, — сказал я. — Ну, с Богом!