В своем упорном стремлении к дружбе с Испанией Яков I был совершенно одинок: не только старая знать и политики, сохранявшие предания века Елизаветы, но даже его министры, за исключением Бекингема и лордаказначея Крэнфилда, были согласны с общинами. Как мы видели, король стремился при помощи Испании принудить к миру враждующих и добиться возвращения курфюрсту Пфальца. Чтобы воспользоваться влиянием Испании, король настаивал на более тесном союзе с ней, а свидетельством этого союза и успеха представляемой им политики должен был послужить брак его сына Карла с инфантой, предлагавшийся в виде приманки для его тщеславия. Но чем более Яков настаивал на выполнении этих планов, тем больше сдержанности выказывала Испания. Наконец Бекингем предложил добиться руки принцессы поездкой самого Карла к испанскому двору. Принц переодетым покинул Англию и вместе с Бекингемом приехал в Мадрид за невестой. Напрасно Испания повышала свои требования: каждое из них встречало новые уступки со стороны Англии. Отмена уголовных законов против католиков, католическое воспитание для детей принца, католический двор для инфанты— все это было обещано по первому требованию. Но брак все откладывался, а влияние новой политики на войну в Германии трудно было не заметить. Католическая лига и ее войско под командой графа Тилли одерживали победу за победой над разъединенными врагами. Подчинение Гейдельберга и Мангейма завершило завоевание Пфальца, его курфюрст искал себе убежища в Голландии, а курфюрстское достоинство было передано императором герцогу Баварскому. Ничто еще не указывало на ожидавшееся со стороны Испании вмешательство. Наконец настояния самого Карла раскрыли секрет ее политики. ”У нас существует политическое правило, что король Испании никогда не должен воевать с императором”,— признался Оливарес

Встреча принца Карла дома по возвращении из Испании потребовал энергичного вмешательства в дела Германии. "Мы не можем посылать против императора паши войска”. ’’Если вы настаиваете на этом, возразил принц, тогда всему конец”.

Его возвращение вызвало взрыв народной радости. Весь Лондон ра довался неудаче испанского сватовства и поражению, хоть и унизитель ному, политики, так долго подчинявшей честь Англии капризу Испании, и рассветился праздничными огнями. По возвращении Карл вместе с Бекингемом приняли из рук короля руководство делами. Поездка в Мад рид обнаружила перед окружением принца странную смесь упрямства и слабости в его характере, двуличность, расточение обещаний, которыми он никогда не предполагал стесняться, и мелочную гордость, подчиняв шую политические соображения личному тщеславию или неудовольствию. Он давал обещание за обещанием, пока сами испанцы не потеряли веру в его уступки. Раздраженный неудачей своих усилий, принц накануне самого отъезда возобновил сватовство, только чтобы оскорбить инфанту отказом от него, когда он будет в безопасности дома. Но для массы англичан недостатки его характера оставались еще неизвестными. Отли чавшие принца гордая сдержанность, личное достоинство и приличие манер представляли резкую противоположность болтливости и непристойности его отца. Однако придворные, знавшие Карла в молодости, часто молили бога ’’направить его по вступлении на престол на верный путь, так как на неверном он мог оказаться самовластнейшим из когда либо бывших государей”. Но народ склонен был принимать его упрямство за твердость, а гнев, руководивший его политикой по возвращении из Мадрида, за патриотизм, обещавший лучшее правление.

Под влиянием Карла и Бекингема король вынужден был созвать парламент и уступить в вопросе, изза которого ранее он порвал с последним, то есть предложить на обсуждение палат вопрос о переговорах с Испанией. Бекингем и принц лично поддержали требование парламента нарушить договоры и объявить Испании войну. Парламент охотно назначил субсидии; преследование католиков, приостановленное из уважения к вмешательству Испании, возобновилось с новой силой. Глава испанской партии Крэнфилд был обвинен в подкупе и отстранен от должности. Поток увлек за собой и Якова I, но он ясно понимал все значение нового оборота дел, и только усиленными настояниями фавориту удалось добиться от короля согласия на отставку Крэнфилда. ”Ты готовишь розгу для своей спины”,— сказал при этом Яков I. Но Бекингем и Карл продолжали настаивать на войне. С Голландией был заключен союзный договор; были начаты переговоры с лютеранскими князьями Северной Германии, безучастно относившимися к падению курфюрста Пфальцского, а Франции были предложены союз и брак Карла с Генриеттой, дочерью Генриха IV и сестрой Людовика XIII. Восстановление Тройственного союза было возвращением к политике Елизаветы, но первые слухи о королевекатоличке вызвали сопротивление общин. В этот момент смерть Якова I возвела на престол Карла I, и в мае 1625 года собрался его первый парламент. ”От короля, управляющего теперь нами, мы можем ожидать всего лучшего”,— воскликнул в Нижней палате один из ее членов; были и более хладнокровные люди, а за последующие несколько месяцев произошло достаточно событий, чтобы внушить парламенту осторожность.

Нужно помнить, что массе англичан война с Испанией представлялась борьбой с католицизмом, а раздражение против иноземных католиков вызывало такое же раздражение против католиков внутренних. В глазах протестанта всякий англичанинкатолик был внутренним врагом. Протестант, склонявшийся к католическим обрядам или догматам, представлялся тайным изменником. Между тем существовало подозрение, скоро превратившееся в уверенность, что, несмотря на свое обязательство не делать религиозных уступок, Карл I при заключении брака обещал смягчить уголовные законы против католиков, и что таким образом иноземная держава снова получала право вмешиваться во внутренние дела королевства. В то же время Карл 1, казалось, выказы вал особое расположение к людям католических мнений. Главой разно характерной оппозиции пуританству, члены которой обозначались общим названием "арминиане”, признавался епископ Лод; теперь он сделался советником короля по церковным делам. С Лодом во главе новая партия стала сильнее и многочисленнее. Для защиты своих религиозных взглядов она, естественно, старалась усилить власть короны. Один из придворных фаворитов, Монтегю, осмелился унижать реформатские церкви материка перед католицизмом и объявлять учением церкви мнения, отвергаемые кальвинистами.

Отношение общин к религиозным вопросам было ясно любому наблюдателю. ’’При всяком упоминании об опасениях и опасностях протестантов, писал один из членов, следивший за прениями палаты, — она приходит в сильное возбуждение”. Первым делом общин было призвать Монтегю к решетке палаты и отправить его в тюрьму. Но, кроме церковных дел короля, у парламента были и другие основания для недоверия. Король пренебрег условиями, на которых была назначена последняя субсидия для войны с Испанией, и, требуя новых ассигнований, не указал ни их суммы, ни назначения. Общины

отнеслись к его скрытности с соответственной осторожностью. Они назначили небольшую субсидию и в то же время ограничили одним годом назначение известных пошлин, называвшихся грузовым и весовым сборами и обычно назначавшихся новому государю пожизненно, — чтобы иметь время для рассмотрения прибавок, присоединенных к ним Яковом I. Карл I принял это ограничение за обиду, отказался принять подарок на таком условии и отсрочил заседание палат. Когда в августе 1625 года палаты снова собрались в Оксфорде, пренебрежение, выказанное Карлом I к парламенту, еще ухудшило их настроение: король освободил Монтегю из тюрьмы и назначил его придворным священником, а спорные пошлины продолжал собирать без разрешения закона. ’’Англия, — воскликнул сэр Роберт Фелипе, — последняя монархия, еще сохранившая свои вольности; не дайте им погибнуть теперь!” Но едва общины выразили намерение заняться рассмотрением народных жалоб, как были распущены.

Твердость палат представлялась Бекингему простым недовольством, сопровождающим обычно неудачу, и он решил отвлечь внимание от политической борьбы крупным военным успехом. Едва освободившись от парламента, он отправился в Гаагу для заключения общего союза против дома Габсбургов, а в октябре из Плимута к берегам Испании вышел флот в 90 кораблей с 10 тысячами солдат. Но эти широкие планы разбились об административную недееспособность Бекингема. Задуманный союз не осуществился. ’’Испанская” экспедиция вернулась, расстроенная мятежом и болезнями после неудачной высадки в Кадисе. Огромный долг, сделанный для ее снаряжения, принудил фаворита высказаться за новый созыв палат. Он ясно понимал, что неудача поставила его в опасное положение, и знал, что его соперники при дворе вступили в союз с вождями последнего парламента. Со своей беззаботной смелостью он решился предупредить опасность и рядом ударов навести страх на противников. Заключение в Тауэр лорда Эрендэла поразило членов Совета. Сэр Роберт Фелипе и четверо других вождей оппозиции были назначены шерифами своих графств и, таким образом, лишились возможности заседать в парламенте. Но их удаление только выдвинуло вперед более опасного врага.

Если главными представителями позднейшей оппозиции были Хемпден и Пим, то в начале борьбы за парламентские вольности ее средоточием являлся сэр Джон Элиот. Он происходил из старой фамилии, поселившейся при Елизавете возле рыбачьей деревушки СентДжерменс и построившей себе прекрасный замок — ПортЭлиот; под покровительством Бекингема он получил место вицеадмирала Девоншира, а за деятельное

Карл 1 открывает сессию парламента преследование морского разбоя на ЛаМанше был награжден несправедливым заточением. В то время он был в расцвете сил, имел прекрасное образование, знал современные поэзию и науку, отличался возвышенностью характера, набожностью, бесстрашием и пылкостью. По характеру он был очень вспыльчив: в молодости, когда сосед пожаловался на него отцу, он обнажил на жалобщика свой меч; в позднейшие годы эта вспыльчивость придала его красноречию особый блеск. Но при всей пылкости характера Элиот отличался ясным и холодным умом. Среди общего восторга, сопровождавшего неудачу испанского брака, почти один только он настаивал на признании прав парламента как на условии действительного примирения с короной. С самого начала своей деятельности он обратил внимание на ответственность министров короля перед парламентом как на одну из главных основ английской свободы. Чтобы провести это требование, он воспользовался тем, что Бекингем пожертвовал общинам лордказначея. ’’Чем выше преступник,— говорил он,— тем значительнее проступок. Если главные сановники хороши, это великое дело и одно из величайших благ для страны; зато злоупотребление властью— величайшее зло, какое только может ее постичь”.

Едва собрался парламент, как Элиот выступил с угрозами против более крупного, чем Крэнфилд, преступника. Когда он потребовал расследования причин неудачи под Кадисом, его слова носили такой угрожающий характер, что сам Карл I снизошел до ответа угрозой на угрозу. ”Я вижу, — писал он палате, — что вы имеете в виду главным образом герцога Бекингема. Я должен предупредить вас, что я не позволю вам привлекать к ответу коголибо из моих слуг, тем более если он занимает такое видное место и так близок мне”. Трудно было представить себе более прямое нападение на право, уже доказанное обвинением Ф. Бэкона и Крэнфилда, но Элиот отказался покинуть свою конституционную позицию. По закону король не нес ответственности, так как ”не мог поступать несправедливо”. Поэтому, если можно было избавить страну от настоящего деспотизма, то нужно было настаивать на ответственности министров короля, его советников и исполнителей его приказов. Элиот продолжал обвинять Бекингема в недееспособности и подкупе, и общины решили дать требуемые короной средства, ’’когда мы представим наши жалобы и получим ответ его величества на них”. Карл I призвал их в Уайтхолл и потребовал отказа от условий: он готов дать им ’’право совета, но не контроля”. Беседу он заключил многозначительной угрозой. ’’Помните,— сказал он,— что созыв, заседание и роспуск парламента зависят от меня, и он уцелеет или исчезнет, смотря по тому, найду я его деятельность хорошей или дурной”.

Но общины были настроены так же решительно, как и король. Обвинение Бекингема было решено предоставить Палате лордов. Фаворит как пэр явился выслушать обвинение с таким высокомерным пренебрежением, что один из назначенных общинами обвинителей резко обрушился на него. ’’Смейтесь, лорд”, сказал сэр Дедли Диггс. ”Я могу указать вам случай, когда более крупный, чем ваше лордство, человек, занимавший столь же высокое положение и пользовавшийся такими же властью и милостью короля, был повешен за такое же мелкое преступление, на какое указывают эти статьи”. Надменность герцога вызвала и со стороны Элиота жестокий ответ, отметивший наступление новой эпохи в парламентском красноречии. С самого начала его бурные и страстные речи вступили в противоречие с важными и бесцветными рассуждениями прежних ораторов. Противники упрекали Элиота в стремлении возбуждать страсти. На место запутанных периодов того времени он поставил живые и резкие фразы; его увлекательная аргументация, живые и колкие намеки, страстные обращения, смелые нападки затронули новые струны в английском красноречии. Хвастливая пышность Бекингема, его блистающая каменьями и золотом фигура подали повод к резкому нападению. ”Он надорвал нервы и мускулы нашей страны, растратил средства и казну короля. Это не требует доказательства, это слишком ясно. Его безумные траты, пышные празднества, великолепные постройки, его распутство и излишества, — что все это, как не очевидные доказательства намеренного истощения государства, то есть страшного расточения им доходов короны?”

С такой же грозной прямотой Элиот изобразил жадность герцога, его ненасытное властолюбие, захват им всей государственной власти, пренебрежение ко всем общественным обязанностям, пользование захваченной властью в личных целях. ’’Желание его величества, его заведомые намерения, его действия, всенародные и в Совете, приговоры судов все должно подчиняться воле этого человека. Ему не могут мешать никакое право, никакой интерес. При помощи государственной власти и правосудия он постоянно стремился к своим целям”. Проведя живую параллель между Бекингемом и Сеяном, он закончил словами: ”Вы видите, лорды, что это за человек! Вы знаете его дела, знаете, каков он! Я предоставляю его вашему суду. Мы, рыцари, горожане и мещане Палаты общин, убеждены в одном: от него исходят все наши беды, в нем их причина, в нем же должно быть и лекарство. Да погибнет стремящийся погубить всех (pereat qui perdere cuncta festinat)! Нужно раздавить его, чтобы он не раздавил всех (oppri matur не omnes opprimat)”. Ответ Карла I был так же резок и внезапен, как и нападение Элита. Он бросился в палату пэров и признал как свои собственные те действия, в которых обвиняли Бекингема. Элиот и Диггс были вызваны со своих мест и заключены в Тауэрс. По общины отказались заниматься общественными делами, пока не будут возвращены их коллеги, и после десятидневной борьбы Элиота выпустили, по его осво бождеиие послужило только подступом к закрытию иарламеп га. ”Ни одной минуты”, отвечал король на просьбу Совета об отсрочке. Последнее представление общин с просьбой навсегда отставить от службы Бекингема было встречено немедленным их роспуском (16 июня 1626 г.). По приказу короля представление было сожжено, а Элиот лишился своего вицеадмиральства. Король обратился к народу с предложением внести в виде добровольного дара ту субсидию, которую общины отказались разрешить до удовлетворения их жалоб. По понемногу сопротивление народа росло. От одного графства за другим приходили отказы давать чтолибо ’’иначе, как через парламент”. Жители Миддлсекса и Вестмпн стера, когда от них потребовали повиновения, ответили громким криком: ’’Парламент! Парламент! Иначе нет субсидий!” Кент стоял на своем, как один человек. В Бексе судьи даже не стали требовать ’’добровольного дара”. Вольные землевладельцы Корнуолла ответили только, что ’’если бы у них было по две коровы, они продали бы по одной из них для помощи его величеству по призыву парламента”.

Неудача в получении добровольного дара заставила Карла I открыто нарушить закон: он начал сбор принудительного заема. Были назначены комиссары для определения суммы, которую обязан был внести каждый землевладелец, и для допроса под присягой всех отказывавшихся. Были применены все способы убеждения и насилия. Ставленники Лода требовали с амвона ’’беспрекословного повиновения”. Доктор Мэнуэ ринг проповедовал перед самим Карлом I, что король не нуждается в согласии парламента на обложение и что сопротивление воле короля влечет за собой вечное осуждение. Бедных людей, отказывавшихся платить, забирали в войско или во флот. Упорных торговцев сажали в тюрьмы. Бекингем взял на себя задачу запугать знать и дворянство. Сопротивление судей король встретил немедленной отставкой главного судьи Кру. Но в стране всюду встречалось сопротивление. Масса верных графств не слушались короны. Фермеры Линкольншира прогнали комиссаров из города. Шропшир, Девон и Уорикшир отказали начисто. Восемь пэров, с лордами Эссексом и Уорвиком во главе, отказались подчиниться обложению как незаконному. Двести провинциальных дворян, упорства которых не удалось сломить переводом из тюрьмы в тюрьму, были вызваны в Совет. Перед ним начал свое патриотическое поприще, сделавшее его имя дорогим для англичан, Джон Хемпден, пока только молодой помещик Бекингемшира. ”Я готов, пожалуй, заплатить, — сказал он, — но боюсь навлечь на себя проклятие Великой хартии, которое должно читаться дважды в год против ее нарушителей”. За этот протест он был наказан таким строгим заключением в Гэтхаузе, ’’что потом никогда уже не выглядел прежним человеком”.

При растущем недовольстве и угрожающем банкротстве Бекингема мог спасти только крупный военный успех, и он снарядил отряд в 6 тысяч человек для самого безумного и неудачного из всех своих предприятий. В великой борьбе с католицизмом все надежды протестантов основывались на союзе Англии с Францией против дома Габсбургов. По в конце концов высокомерие и ошибки фаворита поссорили его с союзниками, и Англия вдруг оказалась в состоянии войны и с Францией, и с Испанией. Французский министр, кардинал Ришелье, при всем желании сохранить союз с Англией был убежден в том, что первым шагом к деятельному вмешательству Франции в европейскую войну должно служить восстановление внутреннего порядка, а для этого нужно было подчинить протестантский город ЛаРошель, поднявший восстание. В 1625 году англичане помогали французским войскам, хотя и неохотно. Теперь Бекингем увидел возможность легко приобрести в Англии популярность, поддерживая сопротивление гугенотов. Англичане сильно сочувствовали им, и он решил воспользоваться этим, чтобы доставить оружию короля такое торжество, которое подавило бы всякое сопротивление в стране. Под его командой на выручку ЛаРошели отплыл флот из сотни судов. Как ни внушительна была эта сила, но экспедиция оказалась столь же неудачной, сколь и неблагоразумной. После безуспешной осады замка СенМартен английские войска были вынуждены отступать к своим кораблям по узкой плотине, и при этом они потеряли 2 тысячи человек, а неприятель ни одного.

Прежде всего безумие Бенин гема заставило короля, обремененного долгом и позором, соз вать новый парламент, выказав ший еще более решительное настроение, чем прежний. Канди даты двора повсюду были отвергнуты, а вожди патриотов избра ны с торжеством. Верным путем к избранию служило преследование, перенесенное недавно за противодействие произвольному обложению. Несмотря на совет Элиота, даже вопрос об удалении Бекингема отступил перед стремлением отомстить за нарушение личной свободы. ”Мы должны защитить наши старые вольно сти, сказал сэр Томас Уэнтворт (и скоро пришлось напоминать ему эти слова), мы должны вернуть силу законам, созданным нашими предками. Мы должны запечатлеть их так, чтобы дух произвола не смел их нарушать”. Не обращая внимания на резкие угрожающие послания короля и на его требования считать их вольности находящимися иод защитой его ’’королевского слова”, общины занялись великим делом выработки ’’Петиции о нраве”. Они торжественно перечислили законы, охранявшие подданных от произвольного обложения, от принудительных заемов и подарков, от наказания, опалы, лишения прав или имущества не иначе, чем но законному приговору пэров, от произвольного заточения без определен ного обвинения, от военного постоя или применения военных законов в мирное время.

Затем, так же торжественно, общины перечислили случаи нарушения этих законов при двух последних государях, и особенно отметили роспуск последнего парламента. В заключение этого многозначительного перечня общины просили, ’’чтобы впредь никто не мог быть вы нужден ко внесению какихлибо подарков, заемов, одолжений, податей или тому подобных налогов без общего согласия, выраженного в акте парламента; чтобы никто не мог быть принужден к отвечу или принесению такой присяги и никто не мог быть заточен или иначе обеспокен за отказ от этого; чтобы свободные люди не могли вышеуказанным способом подвергаться заточению или заключению. Да будет угодно Вашему величеству удалить названных солдат и матросов, чтобы Ваш народ на будущее время не подвергался такому обременению, и пусть будут уничтожены и отменены комиссии для производства военного суда, и пусть впредь не учреждается подобного рода комиссий для осуждения, как раньше было сказано, каких бы то ни было лиц, чтобы под прикрытием их нельзя было, вопреки законам и вольностям страны, разорять и предавать смерти подданных Вашего величества. Всего этого общины покорно просят у Вашего высокого величества как своих прав и вольностей, согласно законам и установлениям королевства. Да соблаговолит также Ваше величество объявить, что вышеупомянутые приговоры, действия и случаи во вред народу не должны считаться впредь доказательствами или примерами. Да будет угодно Вашему величеству милостиво объявить для дальнейшего спокойствия и безопасности Вашего народа Вашу королевскую волю и желание, чтобы во всех упомянутых предметах все Ваши чиновники и министры служили Вам согласно законам и установлениям королевства, ради чести Вашего величества и благополучия государства”. Напрасно лорды старались добиться согласия Карла I, оговаривая его ’’верховную власть”. ’’Наше ходатайство, — спокойно возразил Пим, — говорил о законах Англии, а эта власть представляется отличной от власти закона”.

Лорды уступили, но Карл I дал уклончивый ответ, и неудача умеренных предложений, предпочтенных его советам, снова вынудила выступить Элиота. В неслыханно смелой речи он предложил обратиться к королю с представлением насчет состояния государства; но в ту минуту, когда он снова коснулся вопроса об удалении Бекингема как необходимого условия всякой действенной реформы, его прервал спикер палаты и заявил, что ему приказано прерывать всякого, кто станет поносить министров короля. Нарушение права общин на свободу слова вызвало сцену, никогда невиданную раньше у святого Стефана. Среди торжественного молчания палаты Элиот вдруг сел. ’’Тогда открылось такое зрелище страстей, — говорится в одном из тогдашних писем, — какое редко наблюдалось в подобном собрании: одни плакали, другие ссорились, третьи предсказывали предстоящую гибель государству, иные разыгрывали священников, исповедуя свои грехи и грехи народа, навлекшие на нас такое наказание; наконец, некоторые порицали плакавших. Плакавших было более ста; многим выступавшим возбуждение мешало говорить”. Сам Пим поднялся для того, чтобы снова сесть со слезами. Наконец, у сэра Эдуарда Кока хватило сил выразить себе порицание за роб кие советы, остановившие Элиота в начале сессии, и заявить, ’’что виновник и причина всех этих бедствий герцог Бекингем”.

Одобрительные крики вызвало решение внести имя герцога в представление; но в эту минуту Карл 1 уступил: чтобы получить средства для нового похода под ЛаРошель, Бекингем склонил короля к принятию '’Петиции о праве”. Впрочем, согласие это, как его понимал Карл I, имело мало значения. Его особенно интересовала возможность дер жать людей в тюрьме, не подвер гая их суду и не указывая причин их заключения. Об этом он советовался с судьями, и те ответили, что согласие на петицию не затрагивает его прав: когда петиция попадет к ним, она, подобно другим законам, подвергнется их толкованию, и власть короля останется нетронутой. Что до остального, то, отказываясь от всякою притязания взимать налоги, не разрешенные парламентом, Карл 1 все еще сохранял за собой право собирать пошлины, обычно платившиеся короне, и причислял к ним грузовой и весовой сборы. По общины ничего не знали об этих ограничениях.

Уступка короля принесла ему согласие парламента на субсидию и вызвала в народе такие колокольный звон и потешные огни, “каких не было видано с возвращения его величества из Испании”. По, подобно всем уступкам Карла 1, и эта появилась слишком поздно, чтобы можно было добиться предполагавшейся цели. Общины настояли па вручении своего представления. Карл 1 принял его холодно и неохотно, а Бекингем, во время его изобличения стоявший с вызывающим видом рядом со своим государем, упал на колени для оправдания. ’’Нет, Джордж!” сказал король, поднимая его, и это ясно доказывало, что влияние герцога осталось прежним. ’’Если погибнешь ты, Джордж, прибавил он впоследствии, — мы погибнем вместе”. Блестящий фаворит и не предвидел своей участи, когда после отсрочки парламента отправился принять команду над новой экспедицией для выручки Ла Рошели. Один из офицеров отряда, Джон Фелтон, раздраженный пренебрежением и обидами, увидев в ’’представлении” оправдание для задуманной им мести, смешался с толпой, наполнявшей приемную в Портсмуте, и поразил Бекингема клинком прямо в сердце.

Когда весть об этом дошла до Карла 1, он с рыданиями бросился па постель, но в стране опа была встречена бурной радостью. Молодые оксфордские студенты, важные эльдормеиы Лондона пили за здоровье Фелтона. ’’Благослови тебя бог, маленький Давид!”, воскликнула одна старуха при виде убийцы в оковах. "Подкрепи тебя бог!”, крича ла толпа, когда ворота Тауэра закрылись за ним. Даже войско, собранное в Портсмуте для экспедиции герцога, когда король явился к его отплытию, обратилось к нему с просьбой ’’пощадить их бывшего товарища Джона Фелтона”. По надежды, вызванные в народе гибелью Бекингема, скоро рассеялись. Лорд-казначеем стал Уэстон, креатура герцога, и его система осталась без изменений. ’’Ахав наш устранен, сказал Элиот, а проклятый порядок остается”.

Ничто, повидимому, не могло усилить отчуждения между Карлом I и его подданными, вызванного его противозаконной политикой. Но было нечто, чем Англия дорожила больше, нежели свободой речи в парламенте, безопасностью собственности и даже личной свободой; это было, говоря языком того времени, Евангелие. Отчаяние, овладевшее сердцами всех пуритан в начале этого царствования, с каждым годом усиливалось. Тридцати летняя война принимала все более неблагоприятный для протестантизма оборот, и, казалось, его делу грозила верная гибель. В Германии и лютеране, и кальвинисты одинаково были в руках католического дома Габсбургов. Падение ЛаРошели после смерти Бекингема как будто отдавало французских гугенотов во власть римского кардинала. Англию волновала мысль, что и для нее снова может наступить такая же опасная минута, какую она пережила в год Армады. В это самое время Карл I назначил Л ода епископом Лондонским и вверил ему управление церковными делами.

Взволнованным протестантам Англии Лод и руководимые им духовные особы представлялись еще более опасными врагами, чем папство, одерживавшее на материке крупные победы. Протестанты считали их изменниками и перед Богом, и перед родиной. Партия Лода стремилась отдалить английскую церковь от протестантских церквей и приблизить ее к церкви, которую протестанты считали Вавилоном. Она подражала католическим обрядам; осторожно и постепенно она вводила католическое учение. В то же время она совсем не имела той церковной независимости, какую, во всяком случае, сохранил Рим. Зависимость ее от короны возбуждала презрение. В благодарность за защиту короля, позволявшую им пренебрегать религиозными стремлениями народа, Лод и его сторонники превращали самые опасные притязания монархии в догматы церкви. Архиенископ Уитгифт объявил, что Карла I вдохновляет сам Бог. Сторонники Лода проповедовали безусловное подчинение наихудшей тирании. Они заявляли, что личность и имущество подданных находятся в полном распоряжении короля. Они пользовались религией для систематического подрыва свободы Англии. Раньше они составляли только группу придворных духовных лиц: масса духовенства, как и его паства, упорно держалась пуританства. Теперь же энергия Лода и покровительство двора обещали быстрое повышение их численности и влияния. Даже трезвые люди предвидели время, когда во всех церквях станут проповедовать безусловное повиновение, изобличать кальвинизм, защищать католичество.

Из всех членов Палаты общин Элиот был менее всего фанатиком но своему характеру, ио религиозный кризис на время устранил и из его ума все другие мысли. ’’Опасность растет гак сильно, — писал он из деревни, что только Небо спасает нас от отчаяния”. Так же был наст роен и собравшийся парламент. Прежде всего он занялся церковным вопросом. ’’Евангелие, воскликнул Элиот, — это та истина, которая доставила этому королевству долгое и редкое благополучие. Положим его в основу пашей деятельности и будем поддерживать эту истину не только словами, но и делами!” ”В церквях Востока, продолжал он, существует обычай: при повторении символа веры, с целью засвидетельствовать свое намерение охранять его, вставать не просто, а с обнаженными мечами. Позвольте мне назвать этот обычай заслужи вающим полного одобрения!” На вызов своего вождя общины ответили торжественным заявлением. Они объявили, что принимают за истину тот смысл статей, установленных парламентом, какой передан им общим решением церкви и общим обычным толкованием учителей их церкви. Но прения о церковных делах были внезапно прерваны. Еще раньше общины отложили разрешение всех пошлин до исправления вреда, причиненного незаконным их взиманием, и призвали к ответу их откупщиков; те явились, но отказались отвечать, приводя как основание отказа приказ короля. Палата выразила намерение протестовать, но тут спикер объявил, что получен приказ отсрочить заседание. Очевидно, предстоял роспуск, и долго сдерживаемое негодование выразилось в бурной сцене.

Спикера не отпускали с места, а в это время Элиот, все еще придерживаясь великого начала ответственности министров, изобличал нового казначея как виновника этой меры. ’’Никто еще, — заявил он (и последующие события придали грозный смысл его словам),— не пытался силой распускать парламент без того, чтобы последний в конце концов не сокрушил противника”. Двери были заперты, и, несмотря на протесты спикера, на повторный стук пристава у дверей и на возрастание смятения в самой палате, громкое одобрение поддержало Элиота, когда он в последний раз защищал свободу Англии. Рядом решений общины объявили ’’явным врагом королевства и общего блага” всякого, кто станет вводить церковные новшества, а также всякого министра, который будет взимать налоги, не разрешенные парламентом; всякий подданный, добровольно подчиняющийся незаконным действиям и требованиям, был объявлен ’’предателем свободы Англии и врагом отечества”.