Мы уставились друг на друга в немом изумлении,[13] но, естественно, не на пустынных брегах Тихого океана, а в спальне деревенского коттеджа в Чаффнел-Риджисе. От такого сумасшедшего стука в тиши мирной летней ночи у любого слово замрет на устах. И что особенно неприятно лично для нас, оба мы мгновенно пришли к одному и тому же леденящему кровь выводу.
– Это отец! – пискнула Полина и щелчком потушила свечу.
– Это еще зачем? – Я здорово разозлился, в неожиданно наступившей темноте дело как будто приняло еще более скверный оборот.
– Как зачем? Чтобы он не увидел в окошке свет. А так подумает, что ты спишь, может быть, и уйдет.
– Как же, надейся! – съязвил я, потому что утихший было на минуту стук возобновился с еще большей настойчивостью.
– По-моему, тебе стоит спуститься вниз, – неуверенно прошептала Полина. – Или знаешь что… – Голос ее повеселел. – Давай лучше обольем его водой из окна на лестнице.
Я вздрогнул как ужаленный. Она это с таким восторгом произнесла, будто ее осенила гениальнейшая из идей, и я вдруг понял, какая это непростая миссия – принимать у себя в гостях барышню столь упрямую и своевольную. Вспомнилось все, что я слышал о безрассудстве нынешнего молодого поколения.
– Не вздумай! – горячо зашептал я. – Выкинь эту глупость из головы и никогда не вспоминай!
Я ведь что хочу сказать: Дж. Уошберн Стоукер, рыщущий в поисках блудной дочери в сухом платье, далеко не подарок. Но Дж. Уошберн Стоукер в повышенном градусе бешенства после обливания кувшином Н2O – нет, об этом лучше не думать. Видит Бог, мне совсем не улыбалось тащиться вниз и приветствовать ночного гостя, но если в качестве альтернативного варианта позволить возлюбленной дочери облить папашу с головы до ног и потом смотреть, как он рушит стены коттеджа голыми руками, то уж лучше поскорее его впустить.
– Придется ему открыть, – сказал я.
– Смотри, будь осторожен.
– Что значит – осторожен?
– Ну, просто осторожен, и все. Может быть, он все-таки не захватил ружья.
Я стал судорожно глотать какой-то комок.
– Постарайся поточнее определить шансы за ружье и против.
Она призадумалась.
– Надо бы вспомнить, южанин папа или нет.
– Что-что?
– Я знаю, что он родился в городишке под названием Картервилл, но вот в штате Кентукки находится этот Картервилл или в Массачусетсе – забыла.
– Господи, да какая разница?
– Очень даже большая. Если фамильная честь южанина опозорена, он будет стрелять.
– Думаешь, если твой отец узнает, что ты здесь, он сочтет свою фамильную честь опозоренной?
– Не сомневаюсь.
Я не мог с ней не согласиться. Действительно, вот так, с ходу, не вдаваясь в тонкости, я подумал, что в глазах строгого ревнителя морали нанесение оскорбления фамильной чести, бесспорно, имело место, однако серьезно углубиться в тему было недосуг, потому что в дверь заколотили с удвоенным напором.
– Ладно, – сказал я, – не важно, где твой папаша родился, пропади он пропадом, все равно мне надо идти и объясняться с ним, не то дверь в щепы разнесет.
– Постарайся не подходить к нему близко.
– Постараюсь.
– В молодости он был чемпионом по вольной борьбе.
– Не желаю больше ничего слышать про твоего папашу.
– Я просто хотела сказать, чтобы ты не попался ему в лапы. Где мне спрятаться?
– Нигде.
– Почему?
– Потому что не знаю, – сухо отозвался я. – В этих деревенских коттеджах почему-то нет ни тайников, ни подземных ходов. Когда услышишь, что я открыл дверь, перестань дышать.
– Хочешь, чтобы я задохнулась?
Это она отлично придумала – задохнуться, хотя, разумеется, ни один представитель славного рода Бустеров вслух такую мысль не выскажет. Удержавшись от ответа, я побежал вниз и распахнул парадную дверь. Ну, не то чтобы распахнул, а так, приоткрыл немножко, да еще с цепочки не снял.
– В чем дело? – спросил я.
И какое невыразимое облегчение я испытал в следующий миг, услышав:
– Прохлаждаться изволите, молодой человек? Вы что, оглохли? Почему не открываете?
Голос, который произнес эти слова, никак нельзя было назвать приятным, он был хрипловатый, даже грубый. Если бы он принадлежал мне, я бы серьезно задумался, не вырезать ли аденоиды в носу. Но у голоса было одно великое и неоспоримое достоинство, за которое я простил ему все недостатки: он не принадлежал Дж. Уошберну Стоукеру.
– Прошу прощения, – ответил я. – Задумался, знаете ли. Вроде как даже мечтал.
Голос снова заговорил, только теперь он звучал куда более учтиво:
– Пожалуйста, извините меня, сэр. Я принял вас за вашего слугу Бринкли.
– Бринкли отсутствует, – объяснил я, а сам подумал: вот скотина, пусть только вернется, он мне ответит за ночные визиты своих дружков. – А вы кто?
– Сержант Ваулз, сэр.
Я открыл дверь пошире. На дворе было довольно темно, но я без труда узнал стража Закона. Своими пропорциями сержант Ваулз напоминал Альберт-Холл:[14] почти правильный шар в середине и что-то незначительное сверху. Мне всегда казалось, что природа задумала сотворить двух сержантов полиции, но почему-то забыла их разделить.
– А, сержант! – отозвался я. Эдак весело, беззаботно, пусть думает: ничто не отягощает черепушку Бертрама, разве что шевелюра. – Чем могу быть полезен, сержант?
Глаза понемногу привыкли к темноте, и я различил на обочине несколько небезынтересных объектов. Главным из них был еще один полицейский, но уже длинный и тощий.
– Это мой племянник, сэр. Констебль Добсон.
Мне, знаете ли, было не до братания с жителями деревни, этот сержант, уж если он непременно захотел представить мне всю свою семью и начать дружить домами, мог бы выбрать другое время, но я все же вежливо наклонил голову в сторону констебля и дружелюбно бросил: «Привет, Добсон». Кажется, если я ничего не перепутал, даже что-то сказал по поводу прекрасной ночи.
Однако выяснилось, что пришли они не для приятной беседы, какую в прежние времена вели в салонах.
– Вам известно, сэр, что одно из окон вашей резиденции разбито? Это обнаружил мой племянник и счел необходимым разбудить меня, чтобы я провел расследование. Окно на первом этаже, сэр, выходит во двор, стекло в одной створке целиком отсутствует.
Я про себя усмехнулся.
– Ах, окно. Это его Бринкли днем разбил, такой нескладный малый.
– Так вы знали об этом, сэр?
– Знал, конечно. Еще бы не знать. Так что не волнуйтесь, сержант.
– Вам, конечно, виднее, сэр, стоит или не стоит по этому поводу волноваться, но, на мой взгляд, есть опасность, что в дом могут проникнуть грабители.
Тут в разговор вмешался констебль, который до сей минуты молчал как истукан.
– Грабитель уже влез в дом, дядя Тед, я его видел.
– Как? Почему же ты мне раньше не сказал, дурья башка? И не называй меня «дядя Тед», когда мы при исполнении.
– Ладно, дядя Тед, не буду.
– Позвольте нам обыскать дом, сэр, – сказал сержант Ваулз.
Но я немедленно наложил на это поползновение свое президентское вето.
– Ни в коем случае, сержант, – отрезал я. – Совершенно исключено.
– Но так будет гораздо разумнее, сэр.
– Весьма сожалею, но никакого обыска.
Он расстроился и обиделся.
– Конечно, сэр, как вам будет угодно, однако вы оказываете противодействие законным действиям полиции, именно так это называется. Сейчас все, кому не лень, противодействуют законным действиям полиции. Вчера в «Мейл» была статья. Может, читали?
– Нет.
– Это в разделе очерков. Не противодействуйте законным действиям полиции, говорится в ней, общественное мнение Англии серьезно обеспокоено неуклонным ростом преступности в малонаселенных сельских районах. Я вырезал статью и хочу вклеить в свой альбом. Если в 1929 году число административных правонарушений выражалось цифрой 134 581, то в 1930-м оно выросло до 147 031, причем отмечается значительное увеличение тяжких преступлений – до семи процентов, и что же, спрашивает автор, чем объяснить это тревожное положение в стране, может быть, недобросовестной работой полиции? Нет, отвечает он, нет и нет. Законные действия нашей полиции постоянно встречают противодействие.
Видно было, что бедняга оскорблен в своих лучших чувствах. Н-да, нескладно получилось.
– Я все понимаю, сержант, – сказал я.
– Может быть, и понимаете, сэр, не спорю, но еще лучше поймете, когда подниметесь к себе в спальню и грабитель перережет вам горло.
– Господь с вами, дорогой сержант, с чего такие страсти, – сказал я. – Поверьте, мне ничего не грозит. Я только что спустился сверху и уверяю вас, ни одного грабителя там нет.
– Возможно, затаились, сэр.
– Выжидают подходящей минуты, – предположил констебль Добсон.
Сержант Ваулз тяжело вздохнул:
– Мне очень не хочется, сэр, чтобы с вами случилось что-то нехорошее, ведь вы близкий друг его светлости. Но вы проявляете такое упорство…
– Да разве может случиться что-то дурное в таком замечательном месте, как Чаффнел-Риджис?
– Напрасно вы так в этом уверены, сэр. Чаффнел-Риджис уже не тот, что прежде. Мог ли я когда-нибудь думать, что загримированные под негров музыкантишки будут петь свои дурацкие песни и смешить публику чуть не под самыми окнами полицейского участка.
– Вы относитесь к ним с недоверием?
– Начали пропадать куры, – мрачно продолжал сержант. – Несколько птиц исчезло. И я кое-кого подозреваю, да-с. Что ж, констебль, идемте. Если нашим расследованиям оказывают противодействие, нам здесь делать нечего. Доброй ночи, сэр.
– Доброй ночи.
Я закрыл дверь и в три прыжка наверх, в спальню. Полина сидела на кровати и сгорала от любопытства.
– Кто это был?
– Местная полиция.
– Зачем?
– Судя по всему, они видели, как ты влезала в окно.
– Ах, Берти, у тебя из-за меня сплошные неприятности.
– Ну что ты, я просто счастлив. Ладно, пора мне сматываться.
– Ты уходишь?
– В сложившихся обстоятельствах я вряд ли сочту возможным ночевать в доме, – чопорно объяснил я. – Потопаю в гараж.
– Неужели внизу нет какой-нибудь кушетки?
– Есть. Еще из Ноева ковчега. Старик сам ее и выгрузил на вершине Арарата. Уж лучше я в автомобиле устроюсь.
– Ой, Берти, ты в самом деле терпишь из-за меня такие неудобства.
Я капельку смягчился. В конце концов, не виновата же бедная девица в том, что случилось. Как заметил нынче вечером Чаффи, главное в жизни – любовь.
– Ладно, старушенция, не огорчайся. Если надо помочь двум любящим сердцам, мы, Вустеры, готовы мириться с любыми неудобствами. А ты укладывайся на бочок и баиньки. За меня не беспокойся.
Я изобразил лучезарную улыбочку и поскорей из спальни, потом неслышно вниз, отворил парадную дверь в сад, где вовсю благоухала ночь, однако не отошел я и десяти шагов от дома, как на плечо мне опустилась тяжелая рука. Я вздрогнул – больно же, черт, ну и испугался, конечно, а какая-то тень рявкнула:
– Попался!
– Пустите! – крикнул я.
Тень оказалась констеблем Добсоном из полицейского участка Чаффнел-Риджиса. Он кинулся извиняться:
– Ой, сэр, простите, пожалуйста, сэр. А я думал, это грабитель.
Я заставил себя благодушно хихикнуть – ну прямо молодой сквайр, ободряющий сконфуженную челядь.
– Ладно, констебль, бывает. А я вышел прогуляться.
– Ага, сэр, понимаю. Свежим воздухом подышать?
– В самую точку, констебль. Как вы удивительно тонко подметили, именно подышать свежим воздухом. В доме духотища.
– Это точно, сэр.
– И теснотища.
– И не говорите, сэр. Ну что же, сэр, доброй ночи.
– Доброй ночи, констебль. Тра-ля-ля-ля!
Пережив этот легкий шок, я пошел своей дорогой.
Дверь гаража у меня оставалась открытой, и сейчас я ощупью пробрался к своему автомобилю, радуясь, что наконец-то я снова один. Возможно, в другом настроении я счел бы констебля Добсона приятным и интересным собеседником, но мне нынче вечером было приятнее его отсутствие. Я влез в свой двухместный «уиджен», откинулся на спинку – ну вот, сейчас-то я наконец засну.
Не знаю, удалось ли бы мне проспать ночь сладким, безмятежным сном, если бы мне больше никто не мешал, это вопрос спорный. Что касается двухместных автомобилей, я всегда считал свой достаточно комфортабельным, но ведь мне ни разу не приходилось в нем ночевать, и вы не поверите, какое множество разнообразных выпуклостей вдруг вылезает из его обивки, как только вы попытаетесь превратить его сиденье в ложе.
Однако меня лишили возможности провести объективную проверку, так уж случилось. Я пересчитал всего каких-нибудь полтора стада овец, как в лицо мне ударил свет фонаря и чей-то голос приказал выйти из автомобиля.
Я сел.
– А, сержант! – сказал я.
Еще одна неловкая встреча. Обе стороны в замешательстве.
– Это вы, сэр?
– Я.
– Простите, сэр, что потревожил вас.
– Ничего.
– Вот уж никак не думал, сэр, что это вы, сэр.
– Решил вздремнуть в своем авто, сержант.
– Понимаю, сэр.
– Ночь такая теплая.
– Это да, сэр.
Говорил сержант почтительно, однако я не мог отделаться от подозрения, что он слегка насторожился. Что-то в его манере навело меня на мысль, что он считает Бертрама малым с причудами.
– В доме душно.
– Душно, сэр?
– Я летом часто сплю по ночам в машине.
– Вот как, сэр?
– Доброй ночи, сержант.
– Доброй ночи, сэр.
Вы сами знаете, что бывает, если спугнуть первый сон: теперь вы нипочем не заснете. Я снова свернулся на сиденье калачиком, но было ясно, что о сне лучше забыть. Я пересчитал овец еще в пяти довольно больших стадах, но без малейшего толку. Ладно, попробуем что-нибудь другое.
Я не очень основательно исследовал мои владения, но однажды утром неожиданно начавшийся ливень загнал меня в какой-то сарай в юго-западной части поместья, там наемный садовник хранит свой инвентарь, цветочные горшки и много чего еще, и, если память мне не изменяет, на полу там лежала груда мешков.
Возможно, вы скажете, что не все человечество представляет себе постель в виде груды мешков, и будете совершенно правы. Но, промаявшись полчаса на сиденье спортивного авто, вы обрадуетесь и мешкам. Да, бокам на них жестковато, к тому же они здорово пахнут мышами и въевшейся землей, зато они обладают одним неоспоримым преимуществом: на них можно вытянуться во всю длину. А именно этого мне сейчас хотелось больше всего на свете.
От рогожи, на которой я через две минуты растянулся, кроме плесени и мышей, пахло еще и садовником, и в первую минуту я испугался, не крепковат ли букет. Однако довольно скоро к нему принюхался и даже стал находить запахи не лишенными приятности. Помню, я вдыхал их полной грудью, в общем-то даже упивался ими. Примерно через полчаса ко мне начала подкрадываться сладкая дремота.
Но ровно через пять минут дверь распахнулась, и старый знакомец фонарь снова ударил в лицо.
– А! – воскликнул сержант Ваулз.
Констебль Добсон издал в точности такой же возглас.
Нет, черт возьми, пора поставить этих полицейских ищеек на место. Я понимаю, что нельзя оказывать противодействие законным действиям полиции, но если полиция всю ночь напролет рыщет по вашему парку и будит вас всякий раз, едва вы начинаете задремывать, этой полиции, будь я неладен, непременно следует оказывать противодействие.
– Ну? – грозно спросил я, совсем как аристократ былых времен. – Что на сей раз?
Констебль Добсон, в восторге от самого себя, залопотал, как он заметил меня в темноте, я куда-то крался, а он бросился выслеживать меня, как леопард, сержант же Ваулз, который не любил, чтобы племянники выскакивали вперед, утверждал, что обнаружил меня первым и тоже выслеживал, как леопард, ничуть не хуже констебля Добсона, однако, выплеснув свой взволнованный рассказ, оба вдруг неожиданно умолкли.
– Так это опять вы, сэр? – вопросил сержант с некоторым ужасом в голосе.
– Да, черт возьми, я! Что означает эта травля, позвольте спросить? Спать в таких условиях решительно невозможно.
– Простите, сэр, пожалуйста, простите. Разве могло мне прийти в голову, что это вы?
– А что, собственно, в этом такого?
– Помилуйте, сэр, чтобы вы спали в сарае…
– Вы не станете отрицать, что сарай принадлежит мне?
– Конечно, нет, сэр. Но это как-то странно.
– Не вижу ничего странного.
– Дядя Тед хотел сказать «чудно», сэр.
– Не твое дело, что хотел сказать дядя Тед. И перестань называть меня дядей Тедом. Нам показалось, сэр, что это как-то необычно.
– Не разделяю вашего мнения, сержант, – жестко отрезал я. – Я имею полное право спать, где мне заблагорассудится, вы согласны?
– Согласен, сэр.
– То-то же. Например, в угольном подвале. Или на крыльце своего дома. Сейчас я выбрал сарай. И буду очень вам благодарен, сержант, если вы удалитесь. Эдак мне и до рассвета не заснуть.
– Вы предполагаете провести здесь всю ночь, сэр?
– Конечно. Есть возражения?
Припер-таки я его к стенке. Он растерялся.
– Нет, отчего же, сэр, какие могут быть возражения, если вам так хочется. И все-таки это как-то…
– Странно, – не выдержал сержант Добсон.
– Непонятно, – сказал сержант Ваулз. – Совершенно непонятно, сэр, почему вы, сэр, при наличии собственной кровати, если можно так выразиться…
Нет, черт возьми, с меня довольно.
– Я ненавижу кровати, – отрубил я. – Видеть их не могу. С детства.
– Понятно, сэр. – Он помолчал. – Удивительно теплая нынче ночь, сэр.
– Да, удивительно.
– Мой племянник сегодня чуть не получил солнечный удар. Верно, констебль?
– Это как это? – удивился констебль Добсон.
– Сделался такой чудной.
– Неужели?
– Да, сэр. Вроде как размягчение мозгов случилось.
Надо втолковать этому идиоту, не прибегая к излишне резким выражениям, что час ночи – не самое подходящее время обсуждать размягчение мозгов у его племянника.
– Вы расскажете мне о состоянии здоровья всех ваших родственников как-нибудь в другой раз, – сказал я. – Сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое.
– Хорошо, сэр. Доброй ночи, сэр.
– Доброй ночи, сержант.
– Позвольте задать вам вопрос, сэр, у вас нет такого ощущения, будто стучит в висках?
– Что вы сказали?
– В ушах не звенит, сэр?
– Да, вроде бы начинает звенеть.
– Ага! Ну что ж, сэр, еще раз доброй вам ночи.
– Доброй ночи, сержант.
– Доброй ночи, сэр.
– Доброй ночи, констебль.
– Доброй ночи, сэр.
Дверь тихо закрыли. Минуты две, я слышал, они шептались, будто две знаменитости, приглашенные на консилиум к больному. Потом вроде бы ушли, потому что все стихло, только волны плескались у берега. И честное слово, они плескались так мирно, размеренно, что у меня стали слипаться глаза, и через десять минут после того, как я с отчаянием понял, что теперь никогда в жизни мне уже не заснуть, я спал сладким сном младенца.
Но, как вы сами понимаете, сон мой длился недолго – ведь я был в Чаффнел-Риджисе, а этот городишко бьет в Англии рекорд по числу любителей совать нос в чужие дела на квадратный фут. Уже через минуту кто-то тряс меня за руку.
Я сел. Привет, старый знакомец фонарь.
– Какого черта… – начал я с большим чувством, но слова замерли у меня на губах.
Знаете, кто тряс меня за руку? Чаффи.