Пост о текиле был бы не полным без упоминания другого клубного собрата 90-х. Встречаем лидера продаж номер 2 — Абсент.
По недостоверным слухам напиток появился в Швейцарии в конце 18-го века и получил промышленное распространение во Франции в начале 19-го. Остальные недостоверные слухи читайте в Википедии, там подробно все расписано. В моем посте, как обычно, все не так. Только оригинальная версия событий, почерпнутая из тиши библиотек.
Итак, настойка на траве под названием полынь была известна давно и многим, но это дело как-то особо не педалировалось. Мутили бабки в деревнях алкашку и мутили. Главное, чтобы их самодеятельность в промышленные масштабы не перерастала и не мешала бизнесу основных игроков алкогольного рынка.
Тут нужно пояснение, что в 18-м веке настойка на полыни была штукой посильнее Фауста Гете, то есть посильнее ЛСД. Химики не дадут соврать про смесь туйона со спиртом, но я не специалист. Оставлю как байку.
В общем, по деревням бабки мутили настойки для соседей-деревенских алкашей, по городам государевы служки производили горькую для городских масс. Бизнес-процессы не пересекались, все были довольны, но тут грянула Великая Французская революция. Кто не помнит, напоминаю — грянула в 1789 году. Свобода, равенство, братство, вот это все. Не скажу, что французы стали более лучше одеваться, но Бастилию таки да, разломали. Еще лет через пять встали враскоряку между анархией и монархией, хотели новую Конституцию выпускать, но тут случилась незадача — деньги кончились, что делать непонятно. Вовремя вспомнили про рецепт на все времена — в любой непонятной ситуации надо делать войну с союзником, который расслабил булки и повернулся кормой.
Сказано сделано. Забороли в отчаянной борьбе братьев-католиков из Италии и Австрии, протестантов в Англии трогать не стали. На всякий случай после маленькой победоносной войны в 1797 году войска зашли в Париж, окружили тамошнюю госдуму и генерал Бонапарт, который Наполеон, таки спросил у прозаседавшихся: — «И шо мы будем делать?»<
Ответа не было.
Во Франции установилась диктатура, курс франка к фунту трагически упал, потом еще пару раз, но где-то так к восстанию декабристов в далекой холодной России, то есть лет через 30, устаканился. В общем настало время жить-поживать, да добра наживать.
Так все и произошло. Во Франции.
Французы стали жизни радоваться, детей плодить, в школы отправлять. А если кто из детишков случался особо бойкий, то определялся по специальности. Взрывает всякую хрень во дворе — то в химики его (тут должна быть ссылка про французов-химиков, но лень шариться по энциклопедиям). Кидается яблоками в лоб — ясен перец, в физики (ссылка — аналогично вышеприведенному доводу). А уж если на заборе высокохудожественно малюет всякую непотребщину, то ясен перец — в ПТУ для художников от слова худо.
М-да. С художниками во Франции было худо.
Я про сорок лет революционных преобразований не просто так писал. У нас всего 28 лет прошло после перестройки, еще 12 лет потерпеть. А французы вытерпели ровно 40 лет, встали с колен и обалдели!
Где все вот эти вот дядьки с кисточками и мольбертами?
Так получилось, что «Шенген» еще не придумали, но французская аристократия (кого не почикали в революционную пору) в момент развеялась по европам согласно романса: я институтка, дочь офицера. Печальнее, что вслед за аристократией из прекрасного Парижа с запарижьем свалила вся аристократическая обслуга. В сухом остатке, в 1830 году Франция получает полное отсутствие аристократии, обслуги и, соответственно, аристократических привычек, типа, хруста французской булки по вечерам и упоительных рассветов по утрам. На замену приходят ранее опальные разведенки, любовницы генералов и всякие прочие маркитантки, которые диктуют массам повестку дня.
Но вернемся к топику — к абсенту.
Как понимаете, пока аристократию в Париже изводили на корню, а по всей стране проводили революционные собрания с последующим вырезанием особо денежных граждан, производство алкоголя перестало быть сугубо государственным делом и перешло в руки частников. Не силен в цифрах, но сдается, что именно в эти годы производство алкоголя во Франции стало маленьким семейным бизнесом, до которого нет дела государству.
А там, где государство не влезает в дела бизнеса, бизнес цветет и расцветает.
В каждой деревушке появился винодел. А если позволяли климатические условия, то каждый житель деревушки становился виноделом. Вот как-то так. Едете вы, например, по провинции Бордо, поля слева, поля справа, и все поля — виноградники. При этом никаких озимых с яровыми. Одно бухло на продажу.
В таких цветистых условиях молодежь овладевать мастерством токаря, слесаря или еще какого металлообработчика, а пусть даже и столяра! не хотела. Молодежь хотела воспарить над миром дольним и там, в эфире вольном, творить. Творить и бухать. Бухать и творить.
Бухалось прекрасно. Парилось плохо. Творилось никак.
Законы экономики никто не отменял, даже в искусстве. За 40 лет экономических и политических экспериментов из Франции свалили все, кто более-менее был в состоянии наскрести на билет в одну сторону. Самым надежным билетом считался билет по маршруту Париж — Лондон. Не каждый аристократ мог воспользоваться таким билетом, ибо с отрубленной головой такое проблематично, но высокооплачиваемая челядь выпилилась из городу Парижу в полном составе. А самой высокооплачиваемой челядью были придворные художники, ну, как сейчас аналитики с ТВ, приблизительно так же. Ране высокооплачиваемые прихвостни малевали портрет феодала в победном дыму войны, сейчас репортажи тискают в том же победном дыму.
Тут хотелось бы сбацать анонс следующего поста — почему в Англии нет художников, кроме… (вставьте что нравится), но не уверен, что вот прямо сейчас потяну. Разберемся позже. Я пока про бухло…
Ах, да. Абсент!
Итак. Художественный пейзаж Парижа с окрестностями — выжженное поле. Нет никого и ничего. Большинство художников-академиков обосновалось в Лондоне, малевало картинки за тарелку с овсянкой и слало виртуальные факи на родину. Меньшинство рассеялось по миру, малевало за тюрю, квашеную капусту, бобы, кебаб и слало… Да ничего не слало. Выживали как могли, болезные.
Тем временем, во вставшей с колен Франции подросли художники, которые ничему научиться не смогли, ибо преподаватели отсутствовали. Но переписку Энгельса с этим… как его… с Каутским, они освоили.
И вот такие художники, не овладевшие академическим мастерством художника, но считавшие себя вполне себе мастерами, начали диктовать волю остальному миру.
Воля диктовалась на волне отрицания того, что было. То есть никаких вельможных особ в кадре. Никаких вообще особ в кадре. Никакого гламура в кадре. Разве что баба с сиськой под названием «Свобода, ведущая народ». Художественной ценности мазня Эжена Делакруа не представляла, но стала символом Франции, потому что выхватила дух эпохи.
И вообще, на картинах теперь все было как в «Доме-2», то есть жизненно! Вот как бы рассказать получше. Вы вот раньше смотрели в программу тв-передач, видели программу «Ленинский университет миллионов» и благополучно эту тотальную херню не смотрели. Ее вообще никто не смотрел, кроме самих авторов. А теперь другие времена. Вы считаете «Дом-2» тотальной херней, но много миллионов граждан считают, что это не так. А то! Привыкайте к свободомыслию.
Такой вот императив породил особое направление в живописи, которое искусствоведы обозначают хитрым словом, каждый раз разным, и при этом что-то мямлят о борьбе классицизма с романтизмом. Мне невдомек. Я про абсент пишу. Продолжаю.
В общем настали новые времена, новые мысли, но техника живописи застряла в 18-м веке, когда живописались подвиги монархов и прочие их телодвижения, а так же телодвижения придворных и их дам, а так же телодвижения дам и их собачек, а так же прочее.
Раньше было так:
Николя-Пьер Луар . Аллегория основания Людовиком XIV королевской академии живописи и скульптуры
или вот так
Франсуа Буше. Очарованный дом: Пастораль с ангелом
Все апологеты перечисленных живописаний уехали в Лондон (см. выше), а в Париже остались маляры-самучки и их заказчики — солдафоны, покорившие Европу и потом ее потерявшие.
М-да, Европа, которую мы потеряли — такая свежая мысль привела к очередной революции, уже 1848 года. И тут вообще все перепуталось, кто где и зачем. Кто новая аристократия, кто старая, кто революционер и кровь проливал, а кто в тылу отсиживался. По итогу после 60 лет революций из Парижа свалили все. Вообще все. Есть деньги на билет, нет денег на билет, ответ один — валить.
Оптимальным конечным пунктом для художников, которые не умели рисовать и соответственно не имели денег на билет даже в Бельгию (тогда глушь, дыра, почти Саратов, но тихая гавань), так вот, оптимальным пунктом для всех парижских хипстеров без полновесного фунта стерлингов за душой была деревня Барбизон. Это как Подольск для москвичей — 60 км.
карта южных пригородов Парижа
А климат в Барбизоне был не сахар. Виноград там не колосился, смолокурни отсутствовали.
Но были бабки, в смысле тетки-самогонщицы, которые за 60 лет нескончаемых революций наладили свой бизнес туго.