Никогда ни с одним народом не происходило такой крупной нравственной перемены, какую пережила Англия в годы, отделявшие середину царствования Елизаветы от собрания Долгого парламента. Перемену эту вызвала книга, и этой книгой была Библия. Тогда она была единственной английской книгой, знакомой всякому англичанину; ее читали в церквях, читали дома, и повсюду ее слова, поражая слух, не притупленный привычкой, вызывали настоящий восторг. Когда епископ Боннер выставил в церкви святого Павла шесть первых Библий, ’’многие здравомыслящие люди часто приходили слушать их, особенно когда они могли найти человека, читавшего им внятным голосом... Иногда этим добрым делом занимался некий Джон Портер, в назидание для себя и других. Этот Портер был свежий молодой человек сильного сложения, и большие толпы собирались туда слушать его, потому что он умел хорошо читать и имел внятный голос”.

Но "доброе дело” таких чтецов, как Портер, вскоре заменили постоянным чтением Ветхого и Нового Завета в общественном богослужении, а маленькие женевские Библии ввели Писание в каждую семью. Популярность Библии, помимо религиозной, объяснялась еще и другими причинами. За исключением забытых трактатов Уиклифа, вся прозаическая литература Англии возникла с появлением перевода Священного Писания Тиндалом и Ковердэлом. Когда было приказано выставить Библию в церквях, для целого народа на английском языке не существовало ни истории, ни романа и почти никакой поэзии, кроме малоизвестных произведений Чосера. Воскресенье за воскресеньем, день за днем люди, собиравшиеся вокруг Библий во время домашних молитвенных собраний, пропиты вались новой литературой. Легенда и летопись, военная песнь и псалом, грамота и биография, могучие голоса пророков, притчи евангелистов, рассказы о странствованиях проповедников, об опасностях на море и среди язычников, философские рассуждения, апокалипсические видения - все это попадало в умы, в основном не затронутые другим знанием. Открытие сокровищ греческой литературы вызвало переворот, называемый Возрождением; знакомство с древнееврейской литературой привело к Реформации.

Последний переворот имел гораздо более глубокие и широкие результаты, чем первый. Никакой перевод не мог передать на другом языке своеобразной прелести речи, составляющей главное достоинство писателей Древней Греции и Древнего Рима. Поэтому классические литературы оставались доступными только ученым, то есть немногим; в их кругу, за исключением Колета и Мора, а также педантов, ожививших в садах флорентийской Академии языческое служение, литература влияла только на умы. Язык евреев, наречие эллинистических греков поддавались переводу с удивительной легкостью. Как чисто литературный памятник английский перевод Библии остается благороднейшим образчиком английского языка, а постоянное пользование им с момента его появления сделало его образцом литературы. Но сначала он повлиял не столько в литературном отношении, сколько в социальном. Влияние Библии на массу англичан сказалось в тысяче внешних признаков, но всего яснее — в их обыденной речи. Библия, мы повторяем, составила целую литературу, практически доступную обыкновенному англичанину; мы лучше поймем странную мозаику библейских выражений и фраз, отличавшую два века назад английскую речь, если припомним, какой массой общеупотребительных фраз мы обязаны великим писателям, сколько выражений Шекспира, Мильтона, Диккенса или Теккерея незаметно для нас вплетаются в нашу обыденную речь.

Эту массу поэтических намеков и образов мы заимствуем из тысяч книг, а нашим предкам приходилось брать их из одной; заимствование было тем легче и естественнее, что широта еврейской литературы делала ее пригодной для выражения всякого рода чувств. Выражая в ’’Свадебной песне” сильнейшее чувство любви, Спенсер использовал слова Псалмопевца, когда он приказывал открыть двери для входа невесты. Когда О. Кромвель увидел, как над холмами Денбара расходится туман, он приветствовал появление солнца словами Давида: ”Да воскреснет Бог и рассеются враги Его. Как исчезает дым, так прогонишь ты их!” Это знакомство с величественными поэтическими образами пророков и Апокалипсиса придавало даже речи обычных людей такие значение и силу, которые, при всей склонности их к преувеличению и напыщенности, нельзя не предпочитать распущенной пошлости настоящего времени.

Гораздо сильнее, чем на литературу или язык общества, Библия повлияла на характер всего народа. Елизавета могла останавливать или направлять проповеди, но была не в состоянии останавливать или направлять великих проповедников справедливости, милости и истины, говоривших из этой книги, которую она открыла своему народу. Все воздействие, которое в настоящее время производят религиозные журналы, трактаты, статьи, лекции, отчеты миссионеров, проповеди, в то время оказывала только Библия, и воздействие это, как бы его ни рассматривать, было просто поразительным. Деятельность человека подчинилась одному господствующему влиянию; вся энергия, вызванная к жизни минувшим веком, была захвачена, сосредоточена и направлена к определенной цели религиозным духом. Перемена сказалась па всем характере народа. Старое понимание жизни и человека сменилось новым. Все классы охватило новое нравственное и религиозное движение. Общий характер эпохи отразился на литературе, и небольшого формата толстые тома полемического и богословского содержания, еще загромождавшие наши старые прежде хранившиеся там переводы классиков и итальянские новеллы Возрождения.

"Там господствует богословие”, говорил Граций об Англии всего через два года после смерти Елизаветы, а когда король Яков пригласил в Англию Казобона, последнего из великих ученых XVI века, он встретил в короле и народе равнодушие к чистой литературе. ”В Англии очень много богословов, говорил он, - все направляют свои занятия в эту сторону”. Богословское движение отражалось даже на сельских помещиках, вроде полковника Гетчинсона: ’’Как скоро он развил свои природные дарования приобретением познаний, он обратился к изучению основных начал веры”. Весь народ, в сущности, превратился в церковь. Великие вопросы жизни и смерти, не обращавшие на себя внимания лучших умов времени Шекспира, потребовали ответа не только у вельможи и ученого, по и у земледельца и лавочника последовавшей эпохи.

Но мы не должны представлять себе первых пуритан мрачными фанатиками. Религиозное движение еще не вступило во вражду с общей культурой. Правда, с концом века Елизаветы незаметно исчезла отличавшая его свобода ума: вместе с королевой умерли как ее равнодушие к религии, гак и смелые философские теории, заимствованные Сидни у Джордано Бруно и навлекшие на Марло и Рэли обвинения в безбожии. Но более легкие и изящные стороны елизаветинской культуры вполне соответствовали характеру пуританина-дворянина. Фигура полковника Гетчинсона, одного из судей Карла I, в описании его жены рисуется с грацией и нежностью портрета Ван Дейка. Автор говорил о красоте, отличавшей его в юности, о ’’его зубах, ровных и белых, как чистая слоновая кость, о его черных волосах, густых в молодости, мягче тончайшего шелка и спадавших большими вьющимися локонами”. В важных вопросах его характер отличался серьезностью, но это не мешало ему любить соколиную охоту и гордиться своим искусством в танцах и фехтовании. Его художественный вкус проявлялся в разборчивой любви к ’’картинам, изваяниям и всем свободным искусствам, а также в интересе к садам, ”в улучшении своих земель, в посадке тенистых аллей и лесных деревьев”. Он ’’внимательно изучал Священное Писание”, в то же время ’’очень любил музыку и часто играл на альте, которым владел мастерски”.

Мы не видим тут страсти века Возрождения, его каприза, широты чувства и симпатии, живости наслаждения; зато жизнь получила нравственное значение, сознание человеческого достоинства, порядочность и равновесие. Характер пуританского дворянина отличался справедливостью, благородством и самообладанием. Широту симпатий минувшего века сменила глубокая нежность в более тесном семейном кругу. ”Он был самым добрым отцом, — говорила о своем супруге госпожа Гетчинсон, — самым нежным братом, добрым хозяином и верным другом, каких только видел свет”. Капризная и необузданная страсть Возрождения уступила место мужественной чистоте. ”Ни в юности, ни в более зрелые годы самые красивые и соблазнительные женщины никогда не могли вовлечь его в излишнюю близость или шутливость. Он любил мудрых и добродетельных женщин и находил удовольствие в скромной и пристойной беседе с ними, но так, чтобы никогда не вызывать соблазна или искушения. Пошлых разговоров он не терпел даже между мужчинами, и хотя иногда находил удовольствие в шутках и веселье, но никогда не выносил того, что граничило с непристойностью”.

Восхищавшую людей Возрождения необузданность жизни пуританин считал недостойной ее назначения и цели. Он стремился достичь самообладания, стать господином своих мыслей, слов и действий. Серьёзность и обдуманность выявлялись даже в мельчайших частностях его отношения к окружавшему миру. Каким бы живым от природы не был его характер, он находился под строгим контролем. В своей беседе он постоянно остерегался болтливости и легкомыслия, стремясь быть обдуманным в речи и ’’предварительно взвешивая слова”. Его жизнь отличалась порядком и методичностью; он был воздержан в пище и строго относился к себе: рано вставал, ’’никогда не оставался праздным и не любил видеть других такими”. Новые трезвость и самоограничение отразились даже на перемене в его одежде. Блестящие цвета и драгоценные камни Возрождения исчезли. Полковник Гетчинсон ’’очень рано отказался от ношения каких бы то ни было драгоценностей, но и в своем простейшем платье он представлялся настоящим джентльменом”. Утрата яркости и разнообразия в костюме, без сомнения, указывала на известные обесцвечение и однообразие в самой жизни, но эти потери уравновешивались крупными приобретениями. Самым важным из них было, пожалуй, новое понятие общественного равенства. Общее призвание, общее братство во Христе уничтожали в умах пуритан подавляющее чувство социальных различий, которое отличало век Елизаветы. Последний крестьянин, как сын Бога, чувствовал себя облагороженным. Гордый вельможа признавал духовным ровней беднейшего ’’святого”. Великий общественный переворот междоусобной войны и протектората уже чувствовался в поведении дворян, подобных Гетчинсону. ”Он относился к бедняку с нежной и дружеской обходительностью и часто проводил много свободных часов с простыми солдатами и беднейшими земледельцами”. ”Он никогда не выказывал пренебрежения к бедняку и не льстил вельможе”.

Но еще более чувствовалось это в тех новых достоинстве и самоуважении, какими сознание своего призвания наполняло низшие классы. Возьмите портрет лондонской хозяйки, оставленный нам ее сыном Неемией Уоллингтоном, истчипским токарем. ’’Она очень любила и слушалась своих родителей, любила и берегла супруга, очень нежно относилась к детям, любила всех добрых и не терпела порочных и безбожных. Для многих она служила образцом порядочности. Очень редко она показывалась вне дома, кроме церкви; когда другие в праздники и другое время отдыхали, она обычно бралась за шитье, говоря: ’’Вот мой отдых”. Бог даровал ей острый ум и прекрасную память. Она была хорошо знакома с библейской историей и с житиями всех святых и легко могла на них ссылаться; она так же хорошо знала английские летописи и родословные английских королей. В честном браке со своим супругом она прожила двадцать лет без четырех дней”.

Влияние религиозного движения в средних промышленных классах проявлялось сильнее, чем в дворянстве (джентри); полнейшее и чистейшее выражение новой силы, волновавшей людей того времени, мы находим в одном пуританине среднего класса. Типом пуританина, не только высшим, но и самым полным, является Джон Мильтон, чья жизнь вполне совпадает с историей пуританства. Он родился в 1608 году, когда пуританство начало оказывать прямое влияние на политику и религию Англии; он умер, когда оно перестало налагать на них свою печать и снова стало одним из многих влияний, создававших английский характер. Его первые произведения, памфлеты зрелых лет, поэмы его старости с редкой точностью определяют три крупных периода в истории движения. Его юность показывает нам, что в пуританской семье сохранилось еще много веселости, поэтической свободы и духовной культуры Возрождения. Его отец, нотариус, несмотря на свою ”строгость”, был хорошим музыкантом, и сын унаследовал гамаш отца в игре на лютне и органе. Одним из лучших мест в составленном им впоследствии плане воспитания является доказательство значения музыки как средства нравственного воздействия.

Его семья, учитель и школа были строго пуританскими, по его первоначальное образование не заключало в себе ничего узкого или ограниченного. ’’Мой отец, - говорил он, когда я был еще маленьким мальчиком, предназначил меня к изучению гуманных паук, и я отдался им с таким пылом, что с 12 лет едва ли когда ложился спать раньше полуночи”. Кроме греческого, латинского и еврейского языков, изучавшихся им в школе, нотариус посоветовал ему еще заняться итальянским и французским. Не оставалась в пренебрежении и английская литература. На его первых поэтических опытах отразилось влияние Спенсера. Несмотря па войну драматургов с ригористами, еще во времена Мильтона молодой пуританин мог выражать любовь к сцене, ’’где рядом с ученым Джонсоном свободно распевал песни своего родного леса милейший Шекспир, сын фантазии”, и подбирать из придворных маскарадов и пышных шествий образы для своих ’’Кома” и ” Аркадии”.

Мысль о предстоящей борьбе с церковью еще не смущала грез молодого студента, когда он бродил под ’’высокими сводами храма, с массивными старыми колоннами и богато изукрашенными стеклами, через которые проникал тусклый свет”, или когда он слушал ’’звуки органа, сопровождающие сверху громкое пение хора и приводящие душу в умиление”. Его увлечение жизненным весельем представляет резкую противоположность тем мрачности и суровости, которые в позднейшем пуританстве воспитали борьба и преследование. Несмотря на ’’известную сдержанность характера”, отдалявшую его от празднеств и игр, к которым он считал себя мало способным, молодой певец еще мог наслаждаться "шутками и свежим весельем” окружавших людей. их ’’колкостями, остротами и хитростями”, мог приставать к веселой толпе и с удовольствием смотреть па деревенскую ярмарку, ’’где под веселые звуки скрипок много юношей и девушек плясали в тени”.

Но его удовольствия носили невинный характер. В его взгляде, в стройной сильной фигуре, в черных волосах, свешивавшихся на лоб, не было ничего аскетического, и, как показывают приведенные слова, он умел наслаждаться красотой. Но к грубому чувственному распутству молодой пуританин относился с отвращением. ’’Известная природная сдержанность, благородная гордость и самоуважение удерживали меня от этих низких страстей”. Он заимствовал у Спенсера рыцарский идеал, по его религиозность и чистота вызывали в нем пренебрежение к внешним формам, на которых рыцарство основывало свое понятие о чести. ’’Всякий свободный и благородный дух, — говорил Мильтон, и без такой клятвы должен считаться прирожденным рыцарем”. С таким настроением он перешел из Лондонской школы святого Павла в колледж Христа в Кембридже, и это настроение он сохранил в течение всей университетской жизни. Как он говорил впоследствии, он оставил Кембридж, ’’свободный от всякого упрека и одобряемый всеми честными людьми”, с целью посвятить себя ’’тому жребию, все равно низкому или высокому, к какому предназначают его время и воля неба”.

Даже в еще спокойной красоте подобной жизни мы подмечаем строгие стороны пуританского характера. Сама возвышенность его стремлений и напряженная нравственная сосредоточенность приводили к потере способности наслаждаться жизнью, отличавшей людей Возрождения. ’’Если Бог внушил кому-либо страстную любовь к нравственной красоте, отмечал Мильтон, так это именно мне”. Его ’’Ком” завершается словами: ’’Любите добродетель, она одна свободна”. Но эта страстная любовь к добродетели и нравственной красоте, придавая энергию деятельности человека, в то же время суживала его симпатии и понимание. Уже у Мильтона мы замечаем известную ’’сдержанность характера”, пренебрежение к ложным суждениям толпы, гордое уклонение от мелких и грубых сторон окружавшей его жизни. Как ни велика была его любовь к Шекспиру, мы едва ли можем вообразить себе, чтобы он восхищался Фальстафом.

В умах менее культурных это нравственное напряжение вызывало, без сомнения, резкую отталкивающую суровость. Обычный пуританин ’’любил всех благочестивых людей и не терпел злых и нечестивых”. С прочими людьми его связывало не чувство людской солидарности, а призвание братства избранных. За пределами общества ’’святых” лежал мир, который они ненавидели за его враждебность к их Богу. Это полное отдаление от нечестивых объясняет поразительный контраст между внутренней мягкостью пуритан и жестокостью их действий. По словам О. Кромвеля, смерть сына поразила его, как нож в сердце, а поле битвы при Марстоне Муре он покинул печальный и измученный; тот же Кромвель, подписав смертный приговор королю, разразился грубыми шутками. Человек, утративший, таким образом, сочувствие к жизни половины окружавшего его мира, едва ли мог ценить собственную жизнь. Под новыми бременем и напряжением жизни замер юмор — именно то, что лучше всего исправляет преувеличения и крайности. Полная преданность пуританина высшей воле все более лишала его в обыденных делах чувства меры и соответствия. В блеске религиозного рвения мелкие вещи становились крупными, и набожный человек привыкал смотреть на стихарь или рождественский пирог так же, как на бесстыдство или ложь. Жизнь стала напряженной, жесткой, суровой и бесцветной. Игры, веселье, восторги века Елизаветы сменились размеренной степенностью, серьезностью и сдержанностью.

Но отличавшие кальвиниста сдержанность и степенность вполне ограничивались его внешней жизнью. В глубине его души над чувством, разумом, суждением очень часто брала верх грозная действительность невидимого мира. Оливера Кромвеля мы впервые встречаем молодым провинциальным дворянином и помещиком па песчаных равнинах вокруг Гентингдона и Сент-Ивса; время от времени он погружался в глубокую меланхолию, и его посещала мысль о близкой смерти. ”Я живу в Мешэке, — писал он другу, — что, говорят, значит ожидание; в Кедаре, что значит тьма, но господь не покидает меня”. Свойственное таким людям живое чувство божественной чистоты выставляло жизнь обычных людей греховной. ”Вы знаете, какова была моя жизнь,— прибавлял О. Кромвель. — О, я жил во тьме и любил ее и ненавидел свет. Я ненавидел благочестие”. Но худшим его грехом было простое юношеское легкомыслие и отсутствие глубокой серьезности, приходящей с годами.

У мечтательных натур борьба принимала более драматичную форму. Джон Баниан был сыном бедного медника из Берфордшира; уже в детстве его воображение занимали страшные мысли о небе и аде. ’’Когда я был ребенком всего 9 10 лет,— рассказывал он, — мысли эти так мучили мою душу, что часто среди веселых игр и детских забав с суетными товарищами они сильно поражали меня и угнетали мой ум, и все таки я не мог отказаться от своих грехов”. Грехи, от которых он не мог отказаться, заключались в любви к празднику жатвы и пляскам на деревенском лугу; его резкое самообличение указывает только на одну дурную привычку — привычку божиться, но и от нее он отказался сразу и навсегда после выговора одной старухи. Его страсть к колокольному звону осталась у него, даже когда он избавился от нее, как от ’’суетной привычки”, и он часто ходил к колокольне слушать звон, пока мысль, что колокол может упасть и раздавить его за грехи, не испугала и не отогнала его прочь.

Проповедь против танцев и игр заставила было его отказаться от этих развлечений, по соблазн снова взял верх над его решением. ”Я вы кинул из головы проповедь и с большим удовольствием вернулся к старым играм и забавам. Но в тот же день, когда я играл в кошку и, выбив ее одним ударом из ямы, только нацелился ударить се во второй раз, внезапно мою душу поразил голос с неба, говоривший: ’’Чего ты хочешь оставить свои грехи и идти на небо пли сохранить грехи и попасть в ад?” Это чрезвычайно меня смутило, я оставил свою кошку на земле и посмотрел на небо, и моим духовным очам показалось, что Господь Иисус, очень недовольный мной, смотрит па меня и сурово грозит мне строгим наказанием за эти и другие дурные поступки”.

Таковым было пуританство. Чрезвычайно важно представить его таким образом, с его крупными и мелкими чертами, отдельно от церковной системы пресвитерианства, с которым его часто смешивали. Как мы увидим в дальнейшем, ни один из главных пуритан Долгого парламента не был пресвитерианином. Пим и Хемпден ничего не имели против епископата, и только политические соображения заставили потом пуританских патриотов принять систему пресвитериан. По рост итого движения, одно время господствовавшего в истории Англии, составляет один из самых любопытных эпизодов царствования Елизаветы. Ее церковная политика основывалась на законах о верховенстве и единообразии. Первый из них передавал в руки государства всю судебную и законодательную власть церкви; второй предписывал учение и обряды, от которых не позволялось безнаказанно отступать.

Для всего народа система Елизаветы была, без сомнения, разумной и здоровой. Одна, без помощи кого либо из окружавших ее политиков или богословов, королева навязала боровшимся исповеданиям нечто вроде вооруженного перемирия. Основания начала Реформации были приняты, но на рвение крайних реформаторов были наложены ограничения. Позволялось читать Библию и вступать в частные споры, но была прекращена публичная борьба проповедников: от них требовали разрешение на проповедь. Правительство требовало от всех внешнего однообразия, присутствия при общественном богослужении, но упорно противилось тем изменениям в обрядах, при помощи которых женевские ревнители хотели подчеркнуть радикальные стороны происходившего в стране религиозного переворота. Пока Англия боролась за самое свое существование, это стремление короны поддержать равновесие довольно верно отражало настроение народа; но движение в пользу более решительной реформы приобрело новую силу, когда папа римский изданием буллы о низложении Елизаветы объявил ей открытую войну.

К несчастью, королева упорно держалась за свою систему компромисса, хоть ослабленную и нарушенную. Она не питала никаких симпатий

Англия времен буржуазной революции (1643 - 1653 гг.) к религиозному воодушевлению, все более усиливавшемуся в народе. Ее страстью была умеренность, ее целью общественный порядок; и порядку, и умеренности угрожала кучка ханжей, собравшихся под знаменами пресвитерианства. Главой их был Томас Картрайт. Он учился в Женеве и принес оттуда фанатическую веру в кальвинизм и в установленную Кальвином систему церковного правления; затем как профессор богословия он воспользовался всеми удобствами, которые ему предоставляла кафедра для распространения своих мнений. Никогда вождь религиозной партии не заслуживал так мало симпатии. Он, несомненно, был человеком ученым и набожным, но набожным в духе средневекового инквизитора. Остатки старых обрядов, знамение креста при крещении, стихарь, передача кольца при бракосочетании не просто возбуждали в нем неудовольствие, как вообще в пуританах, но представлялись ему идолопоклонством и печатью ’’зверя”. Его нападки на обряды и суеверия имели мало значения в глазах Елизаветы и ее примасов; однако их испугала его смелая защита такой системы церковного управления, которая ставила государство в полную зависимость от церкви.

Правда, он называл порождением дьявола абсолютную власть епископов; зато полновластие пресвитеров он считал установлением слова Божьего. Для церкви, устроенной по образцу Женевы, он требовал власти, превосходившей самые смелые мечты властителей Ватикана. Вся духовная власть и суд, определение вероучения и установление обрядов должны находиться целиком в руках служителей церкви; им же принадлежит и надзор за общественной нравственностью. Эти пресвитеры, распределенные по классам и собраниям, должны управлять своей паствой, определять свои отношения, разрешать вопросы веры, поддерживать дисциплину. Их оружием служит отлучение, за пользование которым они отвечают только перед Христом. Задача светского правителя заключается просто ”в надзоре за выполнением решений пресвитеров и в наказании их нарушителей”.

Дух кальвинистского пресвитерианства исключал всякую терпимость в обрядах или вере. Правление пресвитеров не только представлялось единственной законной формой церковного устройства; но все другие формы подлежали беспощадному уничтожению. За ересь наказанием служила смерть. Никогда теория преследования не выдвигалась с такой слепой и беспощадной жестокостью. ”Я запрещаю, — писал Картрайт, освобождать раскаявшихся от смерти... Еретики должны предаваться смерти немедленно. Если она кровава и жестока, мне приятно считаться на стороне Святого Духа”.

Оценку подобных мнений было бы благоразумно предоставить здравому смыслу самого народа. Действительно, скоро они встретили уничтожающую критику в ’’Церковном правлении” Ричарда Гукера. Этот церковник был сначала ’’настоятелем Темпля”, но отвращение к церковным спорам заставило его удалиться из Лондона в один из приходов Уилтшира, который он позже променял на приход среди спокойных лугов Кента. Отличавшая все благородные умы его времени широта симпатий, столь заметная у Шекспира и Бэкона широта мысли соединялись в Гукере с достоинством и возвышенностью слога, добывшими ему одно из первых мест среди английских прозаиков. Хотя Гукер был священником, его дух и метод были скорее философскими, чем богословскими. Церковному догматизму пресвитериан и католиков он противопоставил авторитет разума. Он покинул узкую почву доводов от Писания и основал свои выводы на общих началах морали и политики, на вечной обязательности естественного закона. Система пуритан основывалась на предположении, что Писание, и одно только оно, установило неизменные правила человеческого поведения во всех вопросах, касающихся веры, богослужения, дисциплины и правления церкви.

Гукер доказывал, что божественный порядок проявляется не только в писаном откровении, но и в нравственных отношениях, историческом развитии, общественных и политических учреждениях людей. Он требовал для человеческого разума нрава определять законы этого порядка, различать в них неизменное от переменчивого, различать в самой Библии временное и вечное. Ему было легко перейти на почву богословского спора, где люди, подобные Картрайту, защищали дело пресвитерианства, - легко было показать, что никогда никакая форма церковного устройства не имела безусловной обязательности и что во все времена формы обрядов предоставлялись на усмотрение церквей и при республике она, кроме Лондона, Ланкашира и части Дербишира, отвергалась всей Англией.

Но в 1592 году партия Картрайта сделала правительству смелый вызов: она обратилась к парламенту с ’’Увещеванием”, в котором требовала установления пресвитерианского правления; это вызвало среди английских политиков и прелатов страх, устранивший все надежды на спокойное решение дела. Если бы Картрайт не поднял бури, постоянный рост общего недовольства порицаемыми им обрядами, вероятно, привел бы к их отмене. Парламент 1571 года не только отказался обязать духовенство к подписи трех статей: о верховенстве, о строе церковного управления и о власти церкви устанавливать обряды, — но и благоприятствовал проекту преобразования литургии через опущение ’’суеверных” обрядов. С появлением ’’Увещевания” этот естественный прогресс общественного мнения вдруг остановился. Уме репные политики, настаивавшие па перемене обрядов, отступили перед союзом с партией, оживившей худшие притязания папства. При окружавших королеву внешних и внутренних опасностях распространение пуританства среди духовных особ страшно раздражало ее, и она выступила против ’’несогласных” священников с мерой, оставившей самое худшее пятно на ее царствовании. В 1583 году церковной комиссии были предоставлены новые полномочия, превратившие религиозное перемирие в церковный деспотизм. Из временного учреждения, представлявшего верховенство короля в церковных делах, комиссия превратилась теперь в постоянное и стала пользоваться почти безграничными полномочиями короны. Ведению ее подлежали все мнения и действия, противные законам о верховенстве и единообразии. Духовенство было подчинено ей правом смещения. Она имела право менять или исправлять уставы колледжей и школ. К ведению церковной комиссии относились не только ересь, раскол и уклонение от церкви, но также и кровосмешение и тяжелые случаи прелюбодеяния; способы ее исследования не были ограничены, и она могла по произволу налагать штрафы или заключать в тюрьмы. Одно установление такого судилища разрушало дело Реформации. Правда, большое число светских членов, казалось, представляло некоторое ручательство против крайностей церковного деспотизма; но в действительности из 44 членов комиссии немногие принимали какое либо участие в ее делах, и ее полномочия сосредоточивались в руках сменявших друг друга примасов.

Со времени Августина ни один Кентерберийский архиепископ не пользовался такой обширной и неограниченной властью, как У штифт, Бэнкрофт, Эббот или Лод. Самой ужасной чертой их церковной тирании был чисто личный ее характер. Старые ограничения власти исчезли, а создать новые для защиты духовенства юристы еще не успели. Вследствие этого на заседаниях комиссии в Ламбете примасы сами создавали обязательные нормы учения, не обращая никакого внимания на указания закона. В одном случае Паркер отнял у священника приход за отрицание буквальной боговдохновенности Библии. Сменявшие друг друга архиепископы не особенно беспокоились, если нормы оказывались различными или противоречивыми. Уитгифт в своих ’’Ламбетских статьях” старался навязать церкви учение Кальвина о первородном грехе. Следовавший за ним Бэнкрофт так же усердно навязывал антикальвинистское учение об установлении епископата Богом. Эббот не давал пощады арминианам, а Лод — их противникам. Неудивительно, что руководимая такими людьми церковная комиссия скоро возбудила ненависть к себе в английском духовенстве. Ее учреждение указывало на переход короны к более решительной политике. Усилия комиссии поддерживались строгими репрессивными мерами: всякие проповедь или чтение в частных домах были запрещены, и от всех членов духовенства требовалось подчинение ’’трем статьям”, хотя парламент и отказался придать этому требованию силу закона.

В первое время эти меры увенчались успехом. Пресвитерианское движение было остановлено, сам Картрайт лишился профессуры, и под настойчивым давлением комиссии в богослужении устанавливалось все больше внешнего однообразия. Прежняя свобода, допускавшаяся в Лондоне и других протестантских областях королевства, перестала существовать. Раньше на уклонение пуританского духовенства смотрели сквозь пальцы; теперь его принудили надевать стихари, совершать крестное знамение при крещении. Представления поместного дворянства оказались столь же бесплодными, что и протест самого лорда Берли: двести лучших священников были лишены приходов за отказ от подписи "трех статей”. Но преследование только придало новую силу и популярность тем учениям, которые стремились подавить, и связало два движения, сами по себе совершенно различные. До того пресвитерианская система церковного правления признавалась только духовными особами, да и то немногими. С другой стороны, желание пуритан преобразовать литургию, их недовольство ’’суеверными обрядами”, ношением стихаря, совершением при крещении крестного знамения, надеванием кольца при венчании, принятием причастия на коленях разделялись большим числом как духовных особ, так и мирян.

В начале царствования Елизаветы против этих обрядов высказывались почти все прелаты, кроме Паркера, и предложение об их отмене было отклонено в конвокации только одним голосом. На отношение к этому вопросу поместного дворянства указывает настроение парламента; в то же время было хорошо известно, что разумнейшие из советников королевы, Берли, Уолсингем и Ноллис, стояли в этом случае заодно с джентри. Общее преследование если и не привело к полному слиянию этих двух рукавов религиозного движения, то, во всяком случае, обеспечило пресвитерианам общее сочувствие пуритан, а это из кучки церковников превратило их во всенародную партию. Результаты преследования не ограничивались усилием пресвитерианства. В это время от присутствия при общественном богослужении начали уклоняться ’’отщепенцы” на том основании, что само существование национальной церкви противоречит слову Божию, и скоро число их с нескольких отдельных ревнителей возросло до 20 тысяч. Пресвитериане и пуритане, как и Елизавета, питали отвращение к ’’браунистам”, прозванным по имени основателя их учения Роберта Брауна.

Несмотря на свое пуританство, в 1593 году парламент издал против них закон. Сам Браун был вынужден бежать в Нидерланды, а многие из его последователей подверглись изгнанию. Одну из этих общин ожидало такое великое будущее, что мы должны бросить взгляд на ’’бедный народ” в Линкольншире и по соседству: ’’Просвещенные словом Божьим и принуждаемые к подчинению”, они должны были ’’искать себе другого места”. Они отвергали обряды как остатки идолослужения, епископальный строй — как несогласный со Священным Писанием и, ’’как свободный народ Господа”, составили ’’церковь, основанную на Евангелии”. Они стремились к великому началу свободы совести и доказывали, что как христиане они имеют право ’’идти по всем путям, которые им указал или укажет Господь”. Их собрания (’’Conventicles”) скоро навлекли на себя преследования властей, и маленькая община решилась искать себе убежища в других странах.

Первая их попытка бежать была расстроена, а когда они повторили ее, их жены и дети были захвачены в самую минуту вступления на корабль. Наконец власти пренебрежительно дали согласие на их план, ’’довольные тем, что избавляются от них какой бы то ни было ценой”. Беглецы нашли себе приют в Амстердаме; затем некоторые из них избрали себе в священники Джона Робинсона и в 1609 году удалились в Лейден. ’’Они считали себя на земле странниками, не особенно беспокоились о земном, а обращали свои взоры к небу как к дорогой родине и сохраняли спокойствие духа”. Среди этой небольшой кучки изгнанников были люди, которым суждено было впоследствии прославиться в качестве ’’отцов-пилигримов” ’’Майского цветка”.

Избавиться от браунистов было легко; но появление духа энергичного сопротивления, неслыханного еще при Тюдорах, указало на опасность политики, усвоенной короной. Рост силы общественного мнения блестяще сказался в борьбе, известной под именем ’’спора Мартина Марпрелэта”. В своих памфлетах пуритане с самого начала апеллирова¬ли от короны к народу, а усилия Уитгифта обуздать печать служили доказательством их влияния на страну. Постановления ’’Звездной палаты” но этому поводу (1585 г.) замечательны как первый шаг правительства в долгой борьбе со свободой печати. Теперь была окончательно организована давно существовавшая беспорядочно цензура. Печатание допускалось только в Лондоне и при двух университетах, число печат-ников ограничивалось, лица, просившие разрешения печатать, стави¬лись под надзор общества книгопродавцов. Притом всякое издание, крупное или мелкое, должно было получить одобрение примаса пли епископа Лондонского.

Первым следствием этой ограничительной! системы было появление в самый год Армады ряда анонимных памфлетов, подписанных много значительным именем ’’Мартина Марпрелэта” (’’губителя прелатов”) п вышедших из тайной типографии, которая находила себе убежище от преследований полиции в усадьбах джентри. Типография была захвачена, а люди, заподозренные в сочинении этих ’’непристойных пасквилей”, молодой уэлсец Пепри и священник по имени Юдол, умерли: один в тюрьме, другой! на эшафоте. По язвительность и смелость их языка произвели сильное впечатление, гак как при системе Елизаветы не было возможности ’’губить” епископов, не нападая на корону, и когда Мартин Марпрслэт подверг публичному обсуждению политические и церковные меры правительства, почувствовалось приближение новой эпохи политической свободы. Истребление этих памфлетов вовсе не смутило пресвитериан. Лорд Лестер назначил Картрайта настоятелем госпиталя в Уорвике, и тот был настолько смел, что ввел свое церковное устройство в духовенстве этого графства н Нортгемптонского. Его пример нашел последователей, и во многих областях для споров и совещаний начали устраивать общие съезды всего духовенства и частные собрания по епархиям или графствам, называвшиеся у пресвитериан синодами и классами. Правда, вскоре новая организация была уничтожена, но Картрайт обещал подчиниться и тем спасся от изгнания, которого требовал Уитгифт. Его влияние все росло. Спор пресвитериан с правительством был перенесен в парламент п превратился при Якове в борьбу за свободу, а при Карле —в междоусобнyю воину.