Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Чтобы справедливо оценить тогдашнее положение и политику английских пуритан, то есть трех четвертей протестантов Англии, мы должны еще раз бросить беглый взгляд на судьбы протестантизма в царствование Елизаветы. В его начале успех Реформации почти повсюду казался обеспеченным. Аугсбургский мир доставил ей торжество на севере Германии, и она приступила к завоеванию юга. Аристократия Австрии, аристократия и города Баварии отказывались от католицизма. Посланник Венеции определял число католиков в Германии приблизительно как одну десятую часть всего населения. Протестантизм прочно утвердился в Скандинавии. На Востоке его приняла масса венгерской и польской аристократии. На Западе все более поддавалась ереси Франция. Шотландия отказалась от католицизма при Марии I, Англия вернулась к протестантизму при Елизавете. Реформация была полностью истреблена только в странах, над которыми тяготело смертоносное влияние Испании: в Кастилии, Арагоне, Италии; но даже и протестантизму не удалось уничто жить ересь в Нидерландах.

И вдруг в самый момент торжества движение протестантизма остановилось. Первые двадцать лет царствования Елизаветы были периодом перерыва. Распространение протестантизма постепенно прекращалось. Он истощил свою силу в богословских распрях и преследованиях, в ожесточенных и язвительных спорах между церквями, следовавшими Лютеру, с одной стороны, и Цвингли или Кальвину, — с другой. Его унизили и ослабили пользование им для политических целей, жадность и низость защищавших его немецких князей, мятежная беззаконность магнатов в Польше и гугенотов во Франции. Между тем папству удалось объединить католический мир вокруг Тридентского собора. Римская церковь, ослабленная и испорченная вековым господством, наконец почувствовала выгоды несчастья. Она установила и определила свое учение. Панство снова было признано центром католического единства.

Воодушевление протестантов вызвало такое же настроение и среди их противников; для удов летворения потребностей эпохи появились новые монашеские ордена: капуцины стали проповедниками католицизма, иезуиты— не только проповедниками, но и руководителями, воснита телями, миссионерами. Их организация, слепое повиновение, чрезвычайная ловкость, фанатическое рвение сообщили новую жизнь проповеди, воспитанию исповеди. В начале века ореол мученичества принадлежал про тестантам; когда выдвинулись ученики Лойолы, крупная доля его досталась католикам. Сочинения, изображавшие муки Кампиапа и Саузуэля, вызывали такой же пыл в Вене и Толедо, какой возбуждала в Англии книга Фокса. Даже наука пришла на помощь католицизму.

Величайший полемист эпохи Беллармини и ученейший из историков церкви Бароний были католиками. При подобном пера венстве сил мы вряд ли можем удивляться тому, что началось обратное движение. За несколько лет до борьбы с Армадой католицизм начал брать верх. К нему вернулась Южная Германия, где Бавария перешла на сторону Рима, а Австрийский дом, долго относившийся к церкви равнодушно, выступил наконец ревностным ее защитником. Успехи социнианства в Польше порвали связь ее с прочими протестантскими церквями, которые, в свою очередь, все больше распадались на два лагеря, враждовавших по вопросам о причащении и свободе воли. Иезуиты повсюду совершали обращения, и их мирные победы скоро стало поддерживать оружие Испании. В произошедшей затем ожесто ченной борьбе Филипп II, несомненно, потерпел поражение. Англию спасло отражение Армады; соединенные провинции Нидерландов, бла годаря своему упорному героизму и гению Вильгельма Оранского, образовали великую протестантскую державу. Непобедимая энергия Генриха Наваррского освободила Францию от власти католической Лиги в тот самый момент, когда, казалось, исчезла всякая надежда. Несмотря на поражение, католицизм всетаки добился важных успехов. В Нидерландах Реформация была вытеснена из Валлонских областей, из Брабанта и Фландрии. Во Франции Генрих IV должен был купить Париж мессой, а за обращением короля произошло незаметное разложение партии гугенотов. Вельможи и ученые одинаково отказывались от протестантизма, и хотя Реформация сохранила за собой господство к югу от Луары, она потеряла всякую надежду привлечь на свою сторону всю Францию.

Поэтому после смерти Елизаветы все ревностные протестанты и в Англии, и вне ее были настроены так, как люди, лелеявшие надежду на блестящую победу и вдруг увидевшие перед собой страшное и неотвратимое поражение. Мечта о преобразовании всей церкви исчезла. Границы протестантизма с каждым днем суживались, и торжеству папства не предвиделось конца. По мере того как исчезали одна надежда за другой, настроение пуританина становилось все строже и нетерпимее. Страх усиливался чувством того, что в самой английской церкви господствуют раздор и неопределенность. По мере того как из взволнованного моря показывалось новое христианство, снова начинало чувствоваться влияние Возрождения. Его голос прежде всего слышался в произведении Гукера, и выраженный в нем призыв к разуму и человечности оказал свое влияние на последующую историю английской церкви.

С одной стороны, проявлялось историческое чувство в стремлении связать религию настоящего с религией прошлого, получить часть великого наследия католической традиции. Люди, подобные Джорджу Гербер ту, ие находили удовлетворения в сухом и строгом спиритуализме пуританства и искали пищи для набожности во внешних наслоениях, созданных вековым благочестием, в святых местах и предметах, в тиши церкви и алтаря, в благоговейном страхе таинств. Люди, подобные Лоду, ие могли считать твердой почвой чисто личное отношение между человеком и Богом, составлявшее основу кальвинизма, и возвращались к признанию целого христианства, которое, несмотря на кажущиеся разделение и вражду, должно было скоро вер нуться к своему прежнему единству.

Но простой английский протестант одинаково ненавидел и тех, и других. Для него борьба с панством ие допускала ни уступок, ни прими рения; эго была борьба света с тьмой, жизни со смертью. Всякая пере мена в учении или обряде, если они вели к сближению с Римом, пред ставлялись ему одинаково важными. В минуту торжества этот протестант допустил бы иные обряды для успокоения слабых братьев; но в эту годину поражения он смотрел на такие обряды как на измену. Опасность была гак велика, что не допускала терпимости или умеренности. Теперь, когда ложь брала верх, истину можно было защитить только проведением резкой границы между ней и ложью. Пока, впрочем, еще незаметно было общего стремления менять в чемлибо форму церковного устройства или отношение церкви к государству, а было желание несколько изменить обряды богослужения, чтобы привести их в соответствие с произошедшим переходом к более резкому протестантизму.

С настроением пуритан знакомит так называемая ’’петиция тысячи”, которую представили Якову I при вступлении его на престол приблизительно 800 священников — около 1/10 всего состава духовенства. Петиция требовала не перемен в управлении или устройстве церкви, а преобразования ее судов, устранения из служебника ’’суеверных” обрядов, запрещения читать апокрифические книги Священного Писания, более строгого соблюдения воскресного дня, образования и назначения хороших проповедников. Даже политики, мало сочувствовавшие религиозному настроению современников, высказывались за восстановление религиозного и национального единства при помощи церковных реформ. ’’Почему,— спрашивал Бэкон,— гражданский строй должен исправляться и восстанавливаться добрыми и благодетельными законами, издаваемыми каждые три года парламентом, который тотчас находит средства против порождаемых временем зол, а церковное устройство все еще остается на прежнем дне и не подвергается изменению за эти 45 или более лет?” Действительно, все ожидали, что после прекращения сопротивления королевы коечто будет сделано. Но, хотя богословские интересы преемника Елизаветы сильно расходились с чисто светским характером королевы, он тоже решительно высказывался против всяких преобразований в церковной сфере.

Ни один государь так мало, как Яков I, не отвечал тому представлению о правителе Англии, которое сложилось при Плантагенетах и Тюдорах. Толстая голова, слюнявый язык, подбитое ватой платье, шатающиеся ноги Якова I представляли такой же смешной контраст со всем, что люди помнили о Генрихе VIII и Елизавете, как и его болтовня и хвастовство, отсутствие личного достоинства, шутовство, грубость речи, педантизм и позорная трусость. Под этой смешной внешностью скрывался человек с большими природными способностями, отличный ученый с большим запасом проницательности, остроумия и находчивости. Его меткий юмор характеризует политические и богословские споры эпохи ловкими оборотами, каламбурами, эпиграммами, ироническими замечаниями, все еще сохраняющими свой вкус. Он был очень начитан, особенно в богословских вопросах, и много писал о самых разных предметах, начиная с предопределения и кончая табаком. Но его Синод (1623 1624 гг.) проницательность и ученость только делали его, по выражению Генриха IV Ф., ’’ученейшим дураком в христианстве”. У него был характер педанта с присущим ему пониманием, любовью к теориям и неспособностью определить отношение своих теорий к фактам действительности.

Все шло бы хорошо, ограничивайся он теориями колдовства, предопределения и вреда курения. К несчастью для Англии и своего преемника, он сильнее дорожил теориями правления, заключавшими в себе семена ожесточенной борьбы между народом и короной. Еще до своего вступления на английский престол он сформулировал свои политические взгляды в сочинении об ’’Истинном законе свободной монархии”. Тут он объявил, что, ’’хотя добрый король согласовывает свои действия с законом, но делает он это не по обязанности, а по своей воле и чтобы подавать пример подданным”. Политики эпохи Тюдоров, употреблявшие выражения ’’полновластный король”, ’’неограниченная монархия”, понимали их в смысле полноты власти и независимости ее от всякого постороннего, например папского, вмешательства. Яков предпочел понимать эти слова в смысле свободы монарха от всякого подчинения закону, от ответственности перед чемлибо, кроме своей королевской воли. Теория короля стала основой правления; под именем божественного права королей она скоро стала учением, которое епископы проповедовали в церквях и за которое честные люди слагали свои головы на плахе.

Церковь поторопилась принять открытие своего государя. Конво кация в книге канонов провозгласила роковой ошибкой утверждение, что ’’вся гражданская власть, суд и влияние происходят от народа и беспорядочной толпы, или с самого начала принадлежат им, или иначе естественно заимствуются у них и с их согласия, а не суть установления Бога, первоначально исходящие и зависящие от него”. В строгом согласии с теорией Якова эти ученые утверждали, что верховная власть с самого начала основывается на наследственном праве, и выставляли религиозной обязанностью беспрекословное повиновение монарху. Открытие конвокации продолжал юрист Кауэль, утверждавший, что ’’неограниченная власть ставит короля выше закона” и что, ’’несмотря на присягу, он может изменять или отменять любой частный закон, кажущийся ему вредным для общего блага”. По представлению Палаты общин, его книга была уничтожена, но партия полного повиновения продолжала расти. За несколько лет до смерти Якова I Оксфордский университет торжественно провозгласил, что ”нн в коем случае подданные не имеют права пользоваться силой против своих государей или вести против них оборонительную или наступательную войну”. WHILST MASKINCE IN THEIR FOLI EIS ALL DOE PASSE THOVGH ALL SAY NAY YET ALL DOE RIDE THE ASSE.

Нация и ее мятежные руководители

’’Высокомерные речи” короля возбуждали досаду в тех парламен тах, к которым ои с ними обращался, но уже само их повторение вызывало известную веру в ту произвольную власть, какой они требовали для короны. Как образчик их тона мы приведем отрывок из речи, произнесенной в Звездной палате: "Рассуждать о том, что Бог может сделать, безбожие и богохульство, говорил Яков; точно так же подданные выказывают надменность и пренебрежение к королю, рассуждая о том, что он может сделать, или говоря, что он не может сделать того или этого”. ’’Если исполнение будет соответствовать прави лам, заметил по поводу подобных выражений вдумчивый наблюда тель, мы вряд ли передадим нашим преемникам свободу, унаследо ванную нами от предков”.

Если мы хотим отнестись справедливо к тому, что в иных действиях парламента, на первый взгляд, представляется вызывающим, мы непременно должны иметь в виду это вызывающее поведение короны в течение всего царствования Якова L Относиться спокойно к таким неслыханным притязаниям власти значило погибнуть. Притом эти притязания шли вразрез с лучшими стремлениями эпохи. Люди всюду искали закона. Ф. Бэкон отыскивал его в материальной природе; Гукер доказывал господство его в духовном мире. Те же стремления видим у пуританина. Он внимательно изучал Священное Писание, желая узнать

Королева Елизавета открывает сессию парламента волю Божью и, безусловно, следовать ей во всем: и в важном, и в мелком. Но это безусловное повиновение он выказывал только к воле Божьей; человеческие повеления имели для него силу только в случае их соответствия с законом, данным Богом. Сама вера обязывала пуританина рассматривать всякое требование, предъявляемое к нему установленными властями— светскими и духовными, и признавать или отвергать его, учитывая его соответствие с высшими обязанностями человека перед Богом. ”В вопросах веры,— говорила госпожа Гетчинсон о своем супруге,— он всегда подчинял свой разум слову Божьему; а во всем прочем величайшие мирские авторитеты не смогли бы заставить его отказаться от своего суждения”.

Очевидно, непроходимая пропасть отделяла такое настроение от безусловной покорности королю, требовавшейся Яковом I. В своем стремлении к законности пуританин доходил до педантизма, а сознание нравственного порядка и закона вызывало в нем нетерпимость к беззаконию и беспорядочности личной тирании; он выказывал критическое отношение к власти и даже, в случае нужды, упорное и непреодолимое сопротивление, вытекавшее не из пренебрежения к ней, а из преданности авторитету, более высокому, чем королевский. Если теория божественного права королей должна была неизбежно возмущать против себя лучшие силы пуританства, то и высшие, и низшие его стороны одинаково возмущало отношение Якова I к епископам. Уже понимание Елизаветой ее верховенства над церковью служило для подданных сильным камнем преткновения, но, по крайней мере, для Елизаветы верховенство было просто отраслью ее власти. Яков I смотрел на верховенство, как и на королевскую власть, совсем иначе, чем Елизавета. Взгляд этот образовался у него под влиянием тяжелых унижений, перенесенных им в Шотландии в борьбе с пресвитерианством. В начале его царствования шотландские пресвитеры оскорбляли и пугали его, и он стал смешивать пуритан с пресвитерианами. Но, в сущности, для внушения этой мысли не нужно было предрассудков. Сама по себе она была вполне логична и соответствовала предшествовавшим ей посылкам.

Яков I разделял учение кальвинизма, но в его церковном строе, в ежегодных собраниях, в публичном обсуждении и критике мер правительства с церковной кафедры он видел организованную демократию, угрожавшую короне. Новая сила, упразднившая в Шотландии власть епископов, могла упразднить и монархию. На ту и другую, под прикрытием то религии, то политики, нападал народ. Из того, что враг был один и тот же, Яков I, со свойственной его роду близорукостью, вывел заключение о единстве интересов епископа и монархии. ’’Без епископа нет короля”, — гласило его знаменитое изречение. Надежды на церковную реформу не нашли сочувствия у короля, которого ничто так не восхищало в Англии, как ее устроенная и послушная церковь, ее синоды, собиравшиеся по воле короля, ее суды, проводившие королевские указы, ее епископы, считавшие себя ставленниками короля.

Он принял петицию тысячи и созвал в Хемнтонкорте на совещание епископов и пуританских богословов, но не выказал желания обсуждать принесенные жалобы, а воспользовался случаем для проявления своей богословской учености. На требования пуритан он смотрел с чисто политической точки зрения. И епископы объявили, что оскорбления, которыми король осыпал их противников, были внушены ему Святым Духом; пуритане еще осмеливались оспаривать его непогрешимость. Яков I закрыл совещание угрозой, раскрывшей политику короны. ”Я заставлю их подчиниться,— сказал он о возражавших,— или выгоню их из страны”.

Только целиком представляя себе отношение народа и короля к вопросам религии и политики, мы можем понять борьбу Якова I с парламентом, наполнявшую все его царствование. Но чтобы были понятны ее частности, мы должны вкратце обозреть отношение палат и короны. Осторожный и предусмотрительный Уолси считал парламент, несмотря на все унижения его при Тюдорах, памятником прежней свободы и центром национального сопротивления устанавливавшемуся Генрихом VIII новому деспотизму, в случае если когданибудь народ восстанет против него. Никогда, быть может, свобода Англии не подвер галась такой страшной опасности, чем когда Уолси решился фактически упразднить палаты. Более смелый и талантливый Т. Кромвель отказался от традиций новой монархии. Он был уверен в могуществе короны и потому восстановил парламент как удобное и послушное орудие деспотизма. Он воспользовался старыми формами конституционной свободы в интересах королевской власти и при помощи ряда парламентских статутов произвел переворот, на время полностью подчинивший Англию Генриху VIII. Господствовавший в палатах дух рабского подчинения в течение всего царствования Генриха VIII оправдывал надежды Т. Кромвеля.

Последствия церковной реформы, подготовленной его мерами, стали чувствоваться в малолетство Эдуарда VI; много горячих споров вызвала навязанная Марией I парламенту религиозная реакция. Указанием на большой шаг вперед служило стремление короны ослабить оппозицию, которую ей уже не удавалось запугать при помощи уловок. Парламенты наполнялись ставленниками короны. При Эдуарде VI было создано 22

новых местечка, при Марии I — 14; некоторые из них имели право па представительство по своим богатству и населенности, но большинство представляли собой мелкие города и поселки, состояв пше в полном подчинении у Королевского совета. Елизавета усвоила себе систему обоих предшественников как в создании новых местечек, так и в указании канди датов; но ее тонкий политический инстинкт скоро заметил бесполез ность обоих приемов. Она верну лась, по возможности, к политике Уолси и стала созывать парламенты все реже. При помощи строгой экономии и политики равновесия и мира она старалась, и долгое время успешно, совсем не собирать их. Но в то время как свобода Англии подвергалась сильнейшей опасности, ее друзьями оказались Мария Стюарт и Филипп II. Борьба с католицизмом заставила Елизавету чаще прибегать к парламенту, а когда ей приходилось требовать увеличения субсидий, тон палат все более повышался. По вопросу о налогообложении и монополиях королева, несмотря на все самовластие, вынуждена была уступить их требованиям. В церковном вопросе она отказалась от всяких уступок, и Англии пришлось ожидать изменения системы от ее преемника.

Но уже по первым действиям Якова I видно было, что политике уступок он предпочитает борьбу с палатами. При Елизавете влияние парламента обусловливалось главным образом продолжением войны и необходимостью для короны обращаться к нему за средствами. Не следует забывать, что в совете Елизаветы партия войны защищала не только протестантизм материка, но и политическую свободу Англии. Когда Эссекс опровергал доводы Берли в пользу мира, старый министр сослался на слова Библии: ’’Кровожадный человек не проживет и поло вины своей жизни”. Но военная политика Эссекса и его друзей имела более возвышенные основания, чем кровожадность, а мирная политика Якова 1 руководствовалась другими мотивами, чем ненависть к кровопролитию. Он поторопился заключить с Испанией мир, необходимый для безопасности его престола, так как мир лишал иноземной помощи католиков, которые только и оспаривали его право. С той же целью— предупредить восстание католиков он смягчил уголовные законы против них и освободил диссидентов от уплаты штрафов. Как ни основательны были эти меры, но строгие протестанты с неудовольствием восприняли переговоры с Испанией и папством, указывавшие на уклонение от борьбы с католицизмом в Англии и вне ее.

Парламент 1604 года собрался в ином настроении, чем какойнибудь из его предшественников в течение ста лет. Немного времени прошло со вступления Якова I на престол, но характер его уже обнаружился; не сходившие с губ короля притязания на неограниченную власть в церкви и государстве вызвали смущение в людях; но, что важнее всего, — Хемптонкортское совещание разрушило все надежды пуритан на церковные преобразования, а из помещиков и купцов, занимавших скамьи парламента, три четверти сочувствовали пуританам. Они холодно и подозрительно выслушали предложение короля об объединении Англии и Шотландии под именем Великобритании. В действительности парламент желал церковной реформы. Первым шагом общин было назначение комиссии, которая должна была выработать билли для удовлетворения особенно громких жалоб на церковные порядки, а когда предложенные палатой меры были отвергнуты, она тотчас обратилась к королю со смелым посланием.

В нем говорилось, что парламент сошелся в миролюбивом настроении: ”Мы желали только мира, мы думали только о единстве”. Его целью было положить конец давно существовавшему среди духовенства разногласию и сохранить единообразие путем отказа от ’’немногих маловажных обрядов”, устранения некоторых церковных злоупотреблений и организации хорошей подготовки для проповедников. В последние годы правления Елизаветы парламент отказался от своего права заниматься этими вопросами; теперь он снова подтвердил его. ”Да будет угодно Вашему Величеству принять от ваших общин в парламенте публичный отчет о злоупотреблениях как в церкви, так и в гражданском устройстве и правлении”. Притязание на неограниченную власть были встречены словами, служившими как бы предисловием к ’’Петиции о праве”. ’’Ваше величество были бы плохо осведомлены,— говорилось в послании, — если бы ктонибудь стал утверждать, что королям Англии принадлежит неограниченная власть изменять религию или без согласия парламента издавать законы касательно духовных и светских дел”. Яков I встретил послание с грубым пренебрежением и отсрочил заседание палат. Поддержка короны позволила епископам ответить смелым вызовом на требование пуритан. Закон Елизаветы, утверждавший 39 статей, обязывал духовенство подчиняться только тем из них, которые касались веры и таинств; правила конвокации 1604 года потребовали подписи статей, касавшихся богослужения и обрядов. Новый архиепископ Бэнкрофт присоединил еще требование строгого соблюдения служебника со стороны штатного духовенства. За отказ от соблюдения этих требований следующей весной триста пуританских священников были изгнаны из своих приходов.

За разрывом с пуританами последовал разрыв с католиками. Увеличение их числа вследствие отмены штрафов вызвало общий страх, и парламент восстановил законы пролив них. Слух об обращении в католичество самого короля так раздражал Якова 1, что он стал применять законы с еще большей строгостью, чем прежде. Отчаяние католиков ускорило развитие давно уже задуманного ими заговора. Они не надеялись на помощь извне или на успех открытого восстания внутри страны, и небольшая кучка отчаянных людей во главе с Робертом Кэтсби, участником восстания в Эссексе, решила покончить с королем и парламентом одним ударом. В погребе под зданием парламента были помещены бочонки с порохом, и в ожидании 5 ноября, когда назначено было собрание парламента, планы небольшой кучки превратились в грозный заговор. К участию в нем были допущены более состоятельные католики вроде сэра Эверарда Дигби и Фрэнсиса Трешэма; онито и предоставили деньги для задуманных заговорщиками широких планов. Во Фландрии было закуплено оружие, заготовлены лошади, а для начала восстания был устроен съезд католических дворян под предлогом охоты. После умерщвления короля предполагалось захватить его детей и начать откры тое восстание, при котором можно было рассчитывать на помощь испанцев из Фландрии.

Заговор хранили в величайшей тайне, но в последнюю минуту его выдала фамильная связь Трешэма. В письме к своему родственнику лорду Моунтиглю он посоветовал ему не являться в роковой день; обнаружению погреба и некоего авантюриста Гая Фокса, которому было поручено стеречь его. Компания охотников в отчаянии рассеялась, заговорщиков преследовали; некоторые из них были перебиты, другие — казнены. Глава иезуитов Англии Гарнет был привлечен к суду и казнен. Он уклонился от всякого участия в заговоре, но был осведомлен о нем другим иезуитом, Гринуэем, и пораженный, по его словам, ужасом, сохранил тайну и предоставил парламент его судьбе.

Избавление от общей опасности сблизило парламент с королем, и когда палаты собрались в 1606 году, общины были согласны дать сумму, достаточную для уплаты долгов, оставленных Елизаветой после войны. Но Яков I был так расточителен, что его расходы в мирное время держались на уровне расходов Елизаветы во время войны; нужда в деньгах и желание избавиться от контроля парламента заставили его искать новые источники дохода. Первым крупным его нововведением было установление таможенных пошлин. Давно было установлено, что корона не имеет права без согласия парламента налагать пошлины, кроме как на шерсть, кожи и олово. Однако в одном или двух случаях были обложены пошлиной ввозные товары при Марии I, Елизавета распространила пошлину на коринку и вино; но эти случаи были слишком мелкими и исключительными, чтобы опровергнуть общее правило. Более опасный пример представляли пошлины, взимавшиеся с отдельных купцов крупными торговыми компаниями, вроде Левантийской или Индейской, в обмен за защиту, какую они оказывали им в дальних морях. Теперь Левантийская компания была распущена, и Яков I присвоил себе взимавшиеся ею пошлины как выморочное имущество.

Напрасно парламент протестовал. Якова так же интересовало подтверждение неограниченности его власти, как и пополнение его казны. Поэтому один случай— дело Бэтса— был в 1606 году доведен до палаты казначейства, и суд подтвердил право короля взимать какие ему угодно таможенные пошлины по его усмотрению. ’’Все пошлины,— объявили судьи,— суть следствия заграничной торговли, а все торговые дела и договоры с иноземными державами подлежат неограниченной власти короля; поэтому тот, кто имеет власть над причиной, господствует и над следствием”. Яков I ясно понимал важность решения, избавлявшего его от необходимости обращаться к парламенту. Торговля Англии быстро росла, английские купцы пролагали себе путь к Пряным островам и основывали поселения во владениях Великого Могола. Приговор суда принес Якову I доход, который скоро должен был возрасти, а нужды казны заставляли его действовать. После двухлетнего колебания королевский указ обложил пошлинами многие статьи ввоза и вывоза. Но если доходы росли быстро, то долги короля возрастали еще скорее. Каждый год расходы Якова I увеличивались, и нужда заставила короля снова созвать парламент.

Сесиль, теперь граф Солсбери, выработал (1610 г.) ’’Великий договор”: Яков I должен был отказаться от стеснительных феодальных прав, вроде опеки и выдачи замуж, и от права забора припасов (purveyance), если общины увеличат ежегодный до ход короля на 200 тысяч фунтов. Сделка ие состоялась, а на требование короля об уплате его долга они отвечали ходатайством об отмене злоупотреблений. Общины ревностно следили за тем, что Яков I придал новый характер королевским указам: ими он устанавливал новые преступления и новые наказания, привлекал виновных к суду, не имевшему юридического права судить. Круг дел церковных судов был сильно расширен. Напрасно судьи, без сомнения, под влиянием старой зависти светских юристов к церковным, принимали апелляции на Высокую комиссию и старались рядом решений определить границы ее беспредельных притязаний, ограничить ее право заключать в тюрьму случаями раскола и ереси. Судьи были бессильны против короны, а Яков I энергично поддерживал церковные суды, тесно связанные с его властью. Если казна была полна, не оставалось средств устранить это зло.

Да общины и не были расположены обходить молчанием беззаконие последних лет. Яков I запретил им касаться вопроса о новых пошлинах, но, тем не менее, их представление отличалось большой энергией. ’’Находя, что ваше величество без совета или согласия парламента наложили во время мира большие подати и больше числом, чем когда либо делал это кто из ваших благородных предков во время войны”, они просили, ’’чтобы все подати, наложенные без согласия парламента, были уничтожены и отменены и чтобы был издан закон, провозглашающий недействительность всех податей, налагаемых на ваш народ, его имущество или товары иначе как с общего согласия парламента”. В том же духе были требования общин касательно церковных злоупотреблений. Они просили, чтобы отрешенным священникам была позволена проповедь и чтобы судебная власть Высокой комиссии была определена законом, — другими словами, чтобы церковные дела, как и финансовые, были изъяты из ведения короны и признаны впредь состоящими в веде нии парламента. В других вопросах Яков I еще мог делать уступки, но в свои церковные полномочия он не хотел допускать никакого вмешательства; парламент был распущен, и прошло три года, прежде чем финансовые нужды правления заставили Якова снова обратиться к палатам.

Но теперь дух сопротивления сильно возрос. Никогда раньше выборы не возбуждали народные страсти так сильно, как в 1614 году. Всюду, где это было возможно, кандидаты двора были отвержены. Все главные члены народной партии, или, как мы назвали бы ее теперь, оппозиции, были избраны снова. Ио триста членов были совсем новыми людьми, и среди них мы впервые видим имена двух руководителей в последующей борьбе с короной: Йоркшир выбрал Томаса Уэнтворта, СентДжерменс — Джона Элиота. Необыкновенное возбуждение проявилось в громких рукоплесканиях и свистах, впервые примешавшихся к прениям общин. Новый парламент целиком продолжал политику своих предшественников раньше рассмотрения жалоб народа и прежде всего потребовал отмены пошлин и церковных злоупотреблений. К несчастью, неопытность массы членов от общин привела их к столкновению с лордами по вопросу о преимуществе и король более обычного напуганный резкостью их тона и языка, воспользовался этим спором как предлогом для роспуска.

Четверо руководителей распущенного парламента были посажены в Тауэр, а страх и гнев, вызванный ими в уме короля, проявились в том упорстве, с каким он старался обойтись в правлении совсем без парламента. Семь лет (1614 1621) он с безумной смелостью проводил свою теорию неограниченной власти, не оглядываясь на прошлое и не думая о будущем. Все злоупотребления, на которые жаловались один за другим все парламенты, не только сохранились, но и достигли еще больших размеров. Поощрялись новые захваты церковных судов. Королевские указы, несмотря на признание их незаконности юристами короны, издавались чаще прежнего. Налоги строго собирались, но казна оставалась пустой, и роковая необходимость наконец заставила Якова I нарушить закон. Он вернулся к источнику, от которого вынужден был отказаться даже Уолси в эпоху высшего могущества Тюдоров. Но письма Совета, требовавшие от богатых землевладельцев ’’одолжений” или подарков, большей частью оставались без ответа. За три года после роспуска парламента крайние усилия шерифов принесли только 60 тысяч фунтов— сумму, составлявшую менее двух третей одной субсидии; хотя представления западных графов были заглушены угрозами Совета, но два из них, Герфорд и Стаффорд, вовсе не прислали ни копейки. Денежные затруднения заставили Якова I прибегнуть к средствам, расширившим пропасть между джентри и короной.

Он удержал за собой феодальные права, перешедшие к нему от средних веков, вроде права опеки над малолетними наследниками и выдачи замуж наследниц, и постоянно пользовался ими как поводом к вымогательству. Он унизил знать, бесцеремонно продавая пэрское достоинство. Из 45 светских пэров, вступивших в Верхнюю палату в его царствование, многие добились этого путем подкупа. Указ, запрещавший постройку в Лондоне новых домов, доставил казне массу штрафов. Такими уловками Яков I со дня на день отодвигал необходимость обра щения к единственному учреждению, которое было в состоянии надолго остановить его стремления к деспотической власти. Но оставалась еще одна корпорация, обладавшая достаточно сильной традицией, чтобы если не совсем остановить, то хотя бы сдерживать их. Больше всех других классов служили короне юристы. Педантично преклоняясь перед отдельными прецедентами и не обращая внимания на условия, при которых они возникли и которым были обязаны своим очень неодинаковым значением, судьи настойчиво поддерживали притязания Якова I.

Но дальше прецедентов отказывались идти даже судьи. В одном дошедшем до нас деле они сделали все возможное для ограничения полномочий церковных судов известными юридическими пределами, а когда король стал доказывать свое прирожденное право до произнесения приговора по делу, затрагивавшему его власть выражать перед судами свое мнение, судьи робко, ио твердо отвергли этот прием как неизвестный закону. Яков I позвал их в королевский кабинет и стал бранить, как школьников, пока они не упали на колени и не обязались, за исключением одного, подчиниться воле короля. Твердым остался один главный судья, сэр Эдуард Кок, человек ограниченный и ожесточенный, но замечательный юрист, у которого почтение к закону было сильнее всех других побуждений. «Когда к нему поступит какое нибудь дело,— отвечал он,— он будет действовать так, как приличествует судье». Кок тотчас был уволен из Совета, и для унижения общего права в лице главного его представителя было восстановлено давно вышедшее из употребления правило, ставившее сохранение судейской должности в зависимость от усмотрения короля; Кок продолжал свое сопротивление и в 1616 году был лишен места главного судьи.

Ничто, повидимому, не вызвало среди англичан такого сильного недовольства, как этот поступок Якова I, выявлявший его желание влиять на ход правосудия. Он послужил таким же ударом для усилившегося стремления к законности, каким для укрепившегося нравственного чувства являлись расточительность и распущенность двора. Казна тратилась на устройство маскарадов и увеселений, отличавшихся неслыханной роскошью. Земли и драгоценности раздавались молодым авантюристам, пленившим своей красотой короля. Двор Елизаветы тоже не отличался нравственностью, но это скрывалось покровом рыцарской любезности. Унизительная грубость двора Якова I проявлялась без всякого прикрытия. Короля, — правда, несправедливо, — считали пьяницей. На маскараде, устроенном при дворе, участники при всех падали в опьянении к ногам Якова I. Скандальное дело обнаружило связи высших вельмож и сановников с мошенниками, астрологами и отравителями. Сам Яков I не постеснялся принять деятельное участие в разводе леди Эссекс, а последовавшая затем ее свадьба с одним из фаворитов короля была отпразднована в его присутствии. Изза подобных сцен благоговейное почтение, с которым во времена Тюдоров относились к государю, превратилось в отвращение и презрение. Актеры открыто насмехались над королем со сцены. Госпожа Гетчинсон изобличала оргии Уайт холла в таких же пламен ных словах, как Илия пороки Иезавели.

Едва ли не большее презре ние, чем безнравственность двора, вызывало безрассудное правление Якова Г В отсутствие парламента произвол короля, даже при таком деспоте, как Генрих VIII, не сколько ограничивался Королев только из министров, но и из главных вельмож и наследственных сановников. Но после смерти сына лорда Берли, Роберта Сесиля, министра, завещанного Якову I Елизаветой и награжденного за услуги по обеспечению ему престола титулом графа Солсбери, король отнял у Совета всякий контроль над делами и вверил его осыпанным почестями недостойным фаворитам. Шотландский паж по имени Карр был пожалован в виконты Рочестеры и графы Сомерсеты и женился па разведенной леди Эссекс. Он оказывал огромное влияние надела государства, внутренние и внешние, пока наконец не лишился милости и власти, так как он и его жена были изобличены в подстрекательстве к страшному преступлению отравлению сэра Томаса Овербери. Место его уже готов был запять другой фаворит. Джордж Вильерс, красивый молодой авантюрист, быстро прошел все степени пэрства, стал маркизом и герцогом Бекингемом и получил право замещать высшие должности государства. Скоро единственными путями к политическому отличию сделались подкуп фаворита или брак с его алчными родственницами. Сонротив ление его воле неизбежно сопровождалось лишением должности. Кивок этого молодого выскочки вызывал дрожь у знатнейших и сильнейших вельмож. ”Я думаю, замечал с удивлением Кларендон, ни в какой век и ни в какой сгране никто никогда не достигал в такое короткое время таких почестей, власти, богатства, и не какими нибудь достоин ствами или талантами, а просто личной красотой и изяществом”. У Бекингема были, правда, значительные способности, но его самоуверен ность и легкомыслие равнялись его красоте, и высокомерному фавориту, на плечо которого любил опираться Яков I и щеки которого он осыпал поцелуями, суждено было увлечь за собой в своей роковой карьере трон Стюартов.

Во внешних делах следствия новой системы оказались еще пагубнее, чем во внутренних. Отнятие власти у Совета сделало Якова I первым министром короны, сделало сю больше чем кого либо из его предшественников руководителем всей политики. При вступлении на престол он нашел руководство иностранными делами в руках Солсбери, и пока тот был жив, он вообще придерживался политики Елизаветы. Правда, с Испанией был заключен мир, но тесный союз с Нидерландами и более осторожный союз с Францией сдерживали властолюбие Испании почти так же, как и война. Когда Германии стало грозить опасностью католическое рвение дома Габсбургов, брак дочери Якова I Елизаветы с наследником курфюрста Пфальцского обеспечил протестантским князьям поддержку Англии. Но вскоре после смерти Солсбери и роспуска парламента 1614 года произошла пагубная перемена. Яков I приступил к разрушению всего того, что было достигнуто Елизаветой и поражением Армады. Его живой, но ограниченный ум привел его к мысли, что совместные действия с Испанией дадут ему возможность одновременно влиять на внешние дела и стать независимым от народа внутри. Начались длинные переговоры о браке его сына с испанской принцессой. Сменявшие один другого его фавориты стояли за союз с Испанией, и после многолетних тайных интриг король открыто выразил свои намерения именно тогда, когда политика Габсбургов стала угрожать протестантам Южной Германии конечной гибелью или междоусобной войной.

Кто бы ни начал нападение первым, было ясно, что на почве Германии произойдет второй этап великой борьбы между протестантизмом и католицизмом. Перед самым наступлением кризиса и в предчувствии его часть министров Якова I, еще придерживавшаяся политики Солсбери, решилась поддержать замысел, обещавший отвлечь короля от его новой системы и втянуть его в войну с Испанией. Единственный еще уцелевший великий воин времен Елизаветы, сэр Уолтер Рэли, с самого начала нового царствования содержался в Тауэре по обвинению в измене. Теперь он открыл Якову 1, что знает на Ориноко золотой рудник, и просил позволения отправиться туда и воспользоваться его сокровищами для короля. Приманка увлекла Якова, но он запретил нападать на земли или проливать кровь испанцев. Рэли уже много раз рисковал жизнью; он верил в свою сказку и знал, что если между Англией и Испанией начнется война, для него откроется новое поприще. Берег оказался занятым испанскими войсками; избегая прямого приказа напасть, Рэли послал своих людей на землю, где они разграбили испанский город, но не нашли золотого рудника и, разбитые, вернулись назад в унынии. Тогда смелый Рэли ухватился за новое средство: он задумал на обратном пути овладеть испанскими судами с казной и, подобно Дрейку, вскружить головы народу и королю огромной добычей; но его люди не захотели следовать за ним, и он вернулся домой, навстречу смерти. Яков I тотчас велел исполнить свой старый приговор, и смерть несчастного смельчака на эшафоте загладила обиду, нанесенную Испании.

Неудача Рэли совпала с критическим моментом в истории Германии. Религиозный мир, так долго сохранявший ее спокойствие, был нарушен в 1618 году восстанием Чехии против власти католического дома Габсбургов; а когда в 1619 году смерть императора Матвея отдала империю и престол Чехии его двоюродному брату Фердинанду, чешские вельможи объявили пре стол вакантным и избрали своим королем Фридриха, молодого курфюрста Пфальцского. Роковая вражда лютеранских и кальвини стских князей вносила рознь в среду протестантов Германии, и они надеялись, что избрание Фридриха объединит их, а чехи, выбирая в короли зятя Якова I, рассчитывали на поддержку Англии. Во всяком случае, твердая политика удержала бы Испанию от вмешательства и ограничила бы борьбу одной Германией. Но политическое искусство, которым так хвастался Яков 1, побудило его опереться не на страх, а на дружбу Испании. Он отказал в помощи союзу протестантских князей Германии, когда они приняли сторону Чехии, и стал грозить войной Голландии, единственной державе, серьезно поддерживавшей интересы пфальн графа. Напрасно двор и народ единогласно требовали войны. Яков I все еще убеждал своего зятя уйти из Чехии и рассчитывал таким образом восстановить мир соединенными усилиями Англии и Испании. Но Фридрих отказал в согласии, и Испания скоро сбросила маску. Ее знаменитые полки двинулись вниз по Рейну на помощь императору, и их появление превратило чешскую войну в общеевропейскую. Испанцы заняли Пфальц, а армия католической Лиги под начальством Максимилиана Баварского спустилась по Дунаю, привела к покорности Австрию и принудила Фридриха к битве под стенами Праги (ноябрь 1620 г.). В тот же день Фридрих бежал в Северную Германию, а испанцы утвердились в сердце Пфальца.

Яков I был одурачен и на время подчинился взрыву народной ярости, вызванной опасным положением немецких протестантов. Ему пришлось позволить сэру Горасу Веру отправиться с отрядом английских добровольцев в Пфальц, но их помощь явилась слишком поздно. Требование созыва парламента— необходимого преддверия войны наконец преодолело тайное сопротивление короля, и палаты были собраны снова. Но общины были сильно раздражены, найдя только требование субсидий и продолжение прежних стараний уладить мир. Яков I старался даже приобрести расположение испанцев разрешением вывоза оружия в Испанию. Раздражение общин выразилось в их отношении к внутренним делам. Сильнейшие жалобы вызывало восстановление монополий вопреки обязательству Елизаветы отменить их. К монополистам было применено не применявшееся со времени царствования Генриха VI право Нижней палаты привлекать важных преступников к суду палаты лордов, и общее негодование заставило Якова I предоставить виновных их участи. Но раздача монополий была только одним из проявлений подкупа двора. Общее недовольство вызывала также продажа пэрских титулов и государственных должностей, и это недовольство выразилось в обвинении высшего из сановников государства, канцлера Фрэнсиса Бэкона, самого талантливого и ученого человека эпохи.

Со вступлением на престол Якова I лучи милости короля постепенно сосредоточились на Ф. Бэконе. Он последовательно был сделан прокурором и оберпрокурором; в год смерти Шекспира он был призван в тайный совет и, оправдывая предсказание Елизаветы, сделался хранителем печати. Наконец он достиг цели своего честолюбия. Он примкнул к восходящему светилу Бекингема и по его милости стал лорд канцлером. Он был сделан пэром с титулом барона Веруламского, а потом пожалован в виконты СентОлбанса. Но он не достиг высоких целей, ради которых добивался этих мелких почестей. Его планы все еще оставались планами, а между тем для сохранения своей должности он унизился до подчинения худшим прихотям Бекингема и короля. Годы его канцлерства были самой позорной эпохой этого позорного царствования. Они видели казнь Рэли, пожертвование Пфальцем, требования ’’одолжений”, усиление монополий, всевластие Бекингема. Против глупостей и беззаконий, ознаменовавших правление Якова I, Ф. Бэкон, самое большее, только протестовал, а в некоторых, наихудших из них, прежде всего в попытке принудить судей к подчинению закона воле короля, принимал даже личное участие. Но молодой фаворит, считавший его простым орудием своей прихоти, был недоволен его протестами. Напрасно Ф. Бэкон просил у герцога милости и прощения за единственный случай сопротивления его капризу. Предстоял созыв парламента, и Бекингем решил отвратить от себя собиравшуюся бурю, пожертвовав своими сторонниками. На первый взгляд, канцлер стоял на высшей ступени человеческого счастья. Перед самой бурей Джонсон воспевал его как человека, у которого ’’Парки прядут ровные нити жизни из самой отборной белой шерсти”.

Общины обвинили Ф. Бэкона в подкупе при отправлении должности. У канцлеров был обычай по окончании тяжбы принимать от выигравшей ее стороны подарки. Ф. Бэкон, несомненно, и принимал такие подарки от людей, дела которых еще не были решены, и хотя вынесенный ему приговор мог и не зависеть от этого, но сам факт их принятия лишал его возможности защищаться. Он тотчас признал себя виновным. ”Я признаюсь прямо и откровенно, что я виновен в подкупе, и отказываюсь от всякой защиты”. ”Я прошу ваши лордства, — прибавил он, быть сострадательными к сломанному тростнику”. Наложенный на него тяжелый штраф был спят короной, но Большая печать была у него отнята, и он был лишен права занимать государственные должности и заседать в парламенте. Падение вернуло Ф. Бэкону его действительное величие, от которого так надолго его отвлекло честолюбие. ’’Его положение и почести, сказал Бен Джонсон, — никогда не усиливали моего уважения к его личности; но я уважал и уважаю его за свойственное только ему одному величие: по своим произведениям он представлялся мне всегда одним из величайших людей, в течение многих веков наиболее заслуживавшим удивления. Когда его постигло несчастье, я всегда молил бога даровать ему силу, так как величие было у него и без того”. Умственная деятельность Ф. Бэкона никогда не проявлялась так сильно, как в четыре последних года его жизни. За год до своего падения он представил Якову I ’’Новый органон”, а через год после него написал свою ’’Естественную и опытную историю”. Он начал собрание законов и ’’Историю Англии при Тюдорах”, пересмотрел и дополнил свои ’’Опыты”, продиктовал собрание острот и занимался физическими опытами. Изучая действие холода на предупреждение животного гниения, он остановил однажды свой экипаж, чтобы набить снегом птицу, и подхватил лихорадку, окончившуюся его смертью.

Яков I был слишком пропина телен, чтобы не попять значитель пости обвинения Бэкона; по враждебность Бекингема к канн леру и признание последним своей вины не позволили монарху противиться его осуждению. Энергично выступая против под купа и монополий, парламент очень осторожно относился к предрассудкам короля в других вопросах, и даже когда деятель ность его была прервана отсрочкой заседаний, парламентарии единогласно поддерживали коро ля в случае серьезной защиты им интересов протестантов. Перед отсрочкой один из членов произ такой восторг, который напомнил ’’подняв свои шляпы как можно выше”, ответили на призыв единодушным заявлением, что для возвращения Пфальца они готовы жертвовать своим достоянием, имениями и жизнью. ’’Это заявление, — воскликнул один из вождей народной партии, когда оно было прочитано спикером, важнее посылки 10 тысяч человек!”. На время это решение, по видимому, придало энергии политике короля. Яков I постоянно старался вернуть Чехию Фердинанду и при посредстве Испании побудить императора к отказу от мщения Пфальцу. Теперь он на время высвободился из стен дипломатии и, угрожая войной, заставил прекратить нападение на земли своего зятя.

Перемирие продержалось все лето; но одни угрозы больше не действовали, и после завоевания Верхнего Пфальца войсками католической лиги Яков I вернулся к своей прежней политике посредничества при помощи Испании. Переговоры о браке с инфантой пошли еще деятельнее. При английском дворе стал всемогущим испанский посол Гондомар; его заверили, что в Пфальц не будет послано настоящей помощи. Угрожавший берегам Испании английский флот был отозван домой. Король отправил в отставку тех своих министров, которые все еще высказывались против дружбы с Испанией, и под пустыми предлогами стал грозить войной Голландии, единственной крупной протестантской державе, остававшейся в союзе с Англией и готовой поддержать пфальцграфа. Но ему приходилось еще считаться с парламентом, первым делом которого по возобновлении заседаний было требование объявить войну Испании. Народный инстинкт оказался дальновиднее политического искусства короля. Несмотря на разорение и ослабление, Испания все еще представлялась миру опорой католицизма. Вступление ее войск в Пфальц впервые превратило местную чешскую войну в великую борьбу за подавление протестантизма на Рейне; но важнее всего было то, что влияние Испании и надежды на брак сына с инфантой вовлекали короля в роковую зависимость от великого врага протестантизма.

В своем ходатайстве палаты с требованием войны соединили просьбу о женитьбе наследника престола на протестантке. Позже опыт показал, как опасно было для свободы Англии воспитание будущего короля матерьюкатоличкой; но Яков 1 был страшно раздражен вмешательством палат в государственные тайны. ’’Принесите кресла для послов”,— воскликнул он со злой насмешкой, когда представители общин явились к нему. Он не принял ходатайства, запретил впредь всякое обсуждение внешней политики, грозил спикерам Тауэром. Когда письмо короля было прочитано, один из членов спокойно сказал: ’’Прибегнем к молитвам и затем обсудим этот важный вопрос”. Настроение палаты выявил протест против приказа короля прекратить прения. Она объявила, ’’что права, вольности, преимущества и судебные полномочия парламента составляют исконное и несомненное наследие и достояние подданных Англии, что трудные и настоятельные вопросы касательно короля, государства, защиты королевства и церкви Англии, издание и охрана законов и удовлетворение жалоб, постоянно заявляемых в пределах королевства, представляют настоящие предметы обсуждения и прений парламента, и что при рассмотрении и решении этих вопросов всякий член палаты пользуется, и по праву должен пользоваться, свободой слова для предложения, обсуждения, рассмотрения и разрешения их”.

Король ответил парламенту характерным оскорблением: он послал за протоколами палаты и собственноручно вырвал из них страницы, на которых был изложен протест. ”Я буду править на общее благо,— сказал он, — но не по воле всех”. Через несколько дней после этого он распустил парламент (декабрь 1621 г.). ’’Это лучшее, что с начала проповеди Лютера было сделано в интересах Испании и католицизма”,— писал своему государю граф Гондомар, обрадованный устранением всякой опасности войны. ”Я готов умереть, говорил, с другой сторо ны. на смертном одре сэр Генри Сэвил, тем скорее, что я жил в хоро шие времена и теперь предвижу худшие". На магерике, правда, все было потеряно, и Германия, сломя голову, слепо бросилась в хаос Трид цатилетней войны. Но в Англии свобода на деле одержала победу. Яков I сам подорвал главные опоры монархии. Желая править лично, он разрушил власть Совета. Он приучил людей не уважать министров короны, которыми помыкали фавориты и которых за подкуп лишили должностей.

Своей внутренней и внешней политикой, противоречившей стремлениям народа, король отнял у него слепую веру в монархию. Яков 1 ссорился с палатами и оскорблял их, как ни один из государей Англии до пего, но все это время власть, которой он хвалился, постоянно переходила к оскорбляемому им парламенту, и он не мог этому помешать. В его насмешке над "послами” выразились и понимание этого, и скорбь. Общины, наконец, приобрели такую власть, с которой короне приходилось считаться. Несмотря на резкие выходки короля, парламент удержал свое исключительное право надзора за обложением, выступил против монополий, устранил злоупотребления в судах. Он восстановил право обвинять и отстранять от должности высших слуг короны, подтвердил право свободного обсуждения всех вопросов, связанных с благосостоянием королевства, привлек к рассмотрению церковный вопрос и даже выразил свою волю касательно ’’священных тайн” внешней политики. Яков I мог вырвать из его протоколов протест, но в отчете парламента 1621 года были такие страницы, которые невозможно было уничтожить.