Было время, когда эта почтенная мать семейства, корпя над решением кроссворда в «Обсервер», отдувалась, рвала на себе волосы и оглашала комнату необычными ругательствами, которым научилась у своих дружков по охоте, но, как она ни силилась, ей никогда не удавалось угадать больше пятнадцати процентов слов, и постепенно ее раж сменился апатичным смирением, и теперь она просто сидит, уставившись в газету, потому что знает: сколько ни лижи она кончик карандаша, из этого не выйдет никакого или почти никакого проку.

Входя, я слышал, как она разговаривает сама с собой, точно какой-нибудь персонаж Шекспира: «Вымеренное шествие святого вокруг жилища с пристройкой, о Господи», из чего можно было заключить, что ей попался крепкий орешек, и думаю, она обрадовалась любимому племяннику, чей приход позволил ей с чистой совестью оторваться от осточертевшего занятия. Во всяком случае, приветствовала она меня радушно. Для чтения она обычно надевает очки в черепаховой оправе, которые делают ее похожей на рыбу в аквариуме. Она взглянула на меня сквозь них.

— Привет, мой скачущий Берти.

— Доброе утро, старая прародительница.

— Ты уже встал.

— Давно.

— Тогда почему ты сидишь дома, вместо того чтобы агитировать? И почему у тебя такой вид, словно тебя принесла в зубах кошка?

Я вздрогнул. Я намеревался умолчать о недавнем прошлом, но со свойственной тетушкам проницательностью, она по каким-то признакам поняла, что я прошел через горнило испытаний, и она стала бы выпытывать и выспрашивать, пока бы я во всем не сознался. Любая толковая тетушка может дать фору инспекторам Скотланд-Ярда по части допрашивания подозреваемого, и я знал, что запираться бессмысленно. Или немыслимо? Надо будет справиться у Дживса.

— У меня такой вид, словно меня принесла в зубах кошка, потому что я чувствую себя как то, что она принесла в зубах, — сказал я. — Пожилая родственница, я расскажу вам одну странную историю. Вы знаете здешнюю кикимору по фамилии Мак-Коркадейл?

— Ту, что живет на Ривер-роу?

— Ту самую.

— Она адвокат.

— Похоже.

— Ты с ней познакомился?

— Познакомился.

— Она соперница Медяка на выборах.

— Знаю. А мистер Мак-Коркадейл до сих пор жив?

— Давно умер. Попал под трамвай.

— Я не осуждаю беднягу. На его месте я поступил бы точно так же. Это единственный выход, если ты взял в жены такую женщину.

— Как ты с ней познакомился?

— Я пришел к ней, чтобы агитировать ее за Медяка, — ответил я, после чего коротко и сбивчиво рассказал свою странную историю.

Номер прошел на «ура». Прошел как по маслу. Я сам вообще-то не находил в своем рассказе ничего смешного, но ближайшая родственница нашла, он, без сомнения, ее здорово позабавил. В жизни не слышал, чтобы женщина заливалась таким гомерическим хохотом. Было бы ей куда катиться, она покатилась бы со смеху. Ирония судьбы: я столько раз терпел неудачу, пытаясь развеселить публику веселым анекдотом, а тут, по сути, трагическая история — и такой хохот в зале.

Тетя все еще изображала смех гиены, которая только что услышала хорошую шутку от другой гиены, и тут вошел Спод, как всегда, выбрав для своего появления неподходящий момент. Спода никогда не хочешь видеть, но особенно его не хочешь видеть в ту минуту, когда кто-то от души смеется над тобой.

— Я где-то оставил конспект завтрашнего выступления, — сказал он. — Над чем вы смеетесь?

Несмотря на припадок судорожного смеха, прародительнице все-таки удалось выговорить пару слов.

— Это Берти.

— Хм, — сказал Спод, взглянув на меня так, словно ему не верилось, что какое-то мое слово или действие может вызвать смех, а не ужас и отвращение.

— Он только что был у миссис Мак-Коркадейл.

— Хм.

— Агитировал ее за Медяка Уиншипа.

— Хм, — снова сказал Спод. Я уже отмечал, что хмыканье было его слабостью. — Этого от него и следовало ожидать.

Бросив на меня еще один взгляд, в котором презрение примешивалось к враждебности, и сказав, что, возможно, он оставил свои записи в павильоне у озера, он избавил нас от своего тошнотворного присутствия.

По-видимому, до сознания пожилой родственницы дошло, что мы со Сподом относимся друг к другу не как Дамон и Пифий. Она перестала изображать смех гиены.

— Спода не назовешь любезным.

— Нет.

— Он тебя не любит.

— Нет.

— Может, он и меня не любит?

— Нет, — сказал я и подумал — ведь для Вустеров справедливость прежде всего, — что вот я критикую Спода за хмыканье, а сам заладил: нет да нет. И что ты смотришь на сучок в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не чувствуешь, Вустер? Я задал себе этот вопрос, который почерпнул из Библии наряду с прочими полезными сведениями, когда готовился к конкурсу на лучшее знание библейских текстов.

— Ему вообще кто-нибудь нравится? — спросила родственница. — Мадлен Бассет если только.

— Он, кажется, в восторге от Л.П. Ранкла.

— С чего ты взял?

— Я случайно подслушал их разговор по душам.

— Хм, — сказала родственница, потому что чужие междометия прилипчивы. — Что ж, по-моему, тут нечему удивляться. Рыбак рыбака…

— Видит издалека?

— Именно. А у грибов даже поганка к поганке тянется. Кстати, напомни мне, чтобы я тебе кое-что сказала про Л.П. Ранкла.

— Ладно.

— Мы вернемся к Л.П. Ранклу позднее. А Спод на тебя злится по старой памяти или ты опять чем-то ему не угодил?

В этот раз я рассказал ей все без колебаний. Я знал, что она мне посочувствует. Я изложил ей все факты с тем чистосердечием, на которое может подвигнуть племянника надежда на тетушкино участие.

— Все эта мошка.

— Не понимаю тебя.

— Мне пришлось прийти на помощь.

— Да объясни ты толком.

— Споду не понравилось.

— Что ему не понравилось? Мошка? Что это еще за мошка? Расскажи, что произошло, последовательно, а не задом наперед.

— Конечно, если вам интересно. Дело было так.

Я рассказал ей о мошке в глазу Мадлен, о том, как я полностью вернул ей зрение, и как Спод неправильно истолковал мои действия. Она присвистнула. Сегодня все как сговорились и не упускают случая присвистнуть на Вустера. И даже давешняя горничная, узнав меня, надула губки, как будто собиралась сделать то же самое.

— Больше так никогда не делай, — посоветовала мне тетя.

— А если понадобится? Куда же деваться?

— Найди куда деться. А то будешь вытаскивать у нее из глаза посторонние предметы, а потом еще придется на ней жениться.

— Это мне больше не грозит, ведь она невеста Спода.

— Не знаю, не знаю. По-моему, у них что-то разладилось. Я бы удивился, узнав, что во всем лондонском почтовом округе «3.1» сыскался человек, умеющий лучше, чем Бертрам Вустер, противостоять тому, что Дживс, я слышал, называет «пращами и стрелами яростной судьбы»;^[72] но не скрою, на эти страшные слова я снова отреагировал, как осина, причем даже с большим вживанием в образ, чем во время разговора с вдовой Мак-Коркадейл.

На то были свои причины. Во главу угла всей своей внешней политики я поставил предположение, что этот двойственный союз застрахован не только от краха, но даже от серьезных потрясений. Спод, по его собственным словам, боготворил Мадлен за одухотворенность, а она, как я уже имел случай заметить, не стала бы бросаться таким выгодным женихом. Мне казалось, что если есть на свете пара, которой с полной уверенностью можно прочить золотую свадьбу на широкую ногу, то это их пара.

— Разладилось? — повторил я хриплым шепотом. — Вы имеете в виду, что когда… как же это…

— О чем ты?

— «Когда та лютня трещину дала, недолго музыка играть могла».^[73] Это не мое, это Дживс.

— Похоже, что так. Вчера за ужином я заметила, что он отказался от коронного блюда Анатоля, а она сидела бледная, смиренная, как монашка, и крошила хлеб. Раз уж я заговорила о коронном блюде Анатоля, скажу тебе то, что собиралась, про Л.П. Ранкла: решающая минута близится. Я сгруппировалась для прыжка и крепко надеюсь, что Таппи скоро разбогатеет.

Я прищелкнул языком. Я первый стоял за то, чтобы Л.П. Ранкл поделился с Таппи своими миллионами, но сейчас было не время менять тему разговора.

— Забудьте пока о Таппи. Подумайте о щекотливом положении Бертрама Уилберфорса Вустера.

— Уилберфорса, — пробормотала она, насколько ей позволял бормотать ее выдающийся голосовой аппарат. — Я когда-нибудь рассказывала тебе, как ты получил это прозвище? Это была идея твоего отца. За день до того как тебя поднесли к купели — ты был похож при этом на исполнителя эпизодической роли в гангстерском фильме, — твой родитель сорвал куш на скачках «Гранд нэшнл», поставив на аутсайдера по кличке Уилберфорс, и поэтому настоял, чтобы тебя назвали в его честь. Сочувствую тебе, но нам всем приходится нести свое бремя. Второе имя твоего дяди Тома — Портарлингтон, а мне при крещении чуть не дали имя Филлида.

Я шлепнул ее по кумполу ножом для бумаг, похожим на восточный кинжал, какими убивают людей в приключенческих романах.

— Не отвлекайтесь. Тот факт, что вас чуть не окрестили Филлидой, без сомнения, займет достойное место в вашей автобиографии, но обсуждать его сейчас совершенно необязательно. Мы говорим о том, какая страшная опасность будет мне угрожать, если ось Мадлен—Спод развалится.

— Ты считаешь, если Мадлен разорвет помолвку, тебе придется заполнить образовавшуюся пустоту?

— Вот именно.

— Она не сделает этого. Нив жизнь.

— Но вы сказали…

— Я только хотела построже тебя предупредить, чтобы ты впредь не вытаскивал мошек из глаз Мадлен. Может быть, я переусердствовала.

— Вы меня насмерть перепугали.

— Прости, что сгустила краски. Тебе не о чем беспокоиться. Это одна из тех легких размолвок, которые бывают у не в меру сюсюкающих парочек.

— Из-за чего же она произошла?

— Почем я знаю. Может быть, он оспорил ее утверждение, что звезды на небе — это Божьи цветочки.

Что ж, это было вполне возможно. С Гасси Финк-Ноттлом Мадлен рассорилась! Барышню с ее взглядами легко ранить небрежным отношением к звездочкам и цветочкам.

— Возможно, они уже помирились, — сказала прародительница. — Но все-таки тебе лучше держаться от Мадлен подальше. Спод — человек порывистый. Может разукрасить тебе физиономию.

— Он уже угрожал это сделать.

— Так и сказал: разукрашу физиономию?

— Нет, он обещал размазать меня по лужайке перед домом и потом станцевать на моих потрохах в сапогах с подковами.

— Один черт. Так что на твоем месте я соблюдала бы осторожность. Будь с Мадлен холодно-вежливым. Если ты увидишь, что еще какие-нибудь мошки летят в ее сторону, заботливо подай им пальто и пожелай счастливого пути, но не вздумай вмешиваться.

— Не буду.

— Надеюсь, я рассеяла твои страхи.

— Рассеяли, старая кровинка.

— Тогда почему ты морщишь лоб?

— Хм, почему? Да вот Медяк.

— Что, Медяк?

— Это из-за него я морщу лоб.

Весть о возможном возвращении Мадлен Бассет на ярмарку невест настолько меня встревожила, что я лишь сейчас вспомнил про Бингли и его предсказание неминуемого поражения Медяка. Мне было стыдно и совестно, что под влиянием своих личных неприятностей я так позорно отодвинул Медяка в конец повестки дня. Я уже давно должен был заострить внимание тети Далии на вопросе о его шансах на выборах. Не сделав этого, я подвел друга, а друзей, с гордостью могу сказать, я подводить не привык. Неудивительно, что я мучался угрызениями совести.

Я поспешил реабилитироваться — если я не ошибаюсь, именно это делают люди, подложившие свинью тому, кого любят как брата.

— Я когда-нибудь говорил вам о человеке по фамилии Бингли?

— Если и говорил, то я не помню.

— Он недолгое время служил у меня камердинером, когда у нас с Дживсом возникло разногласие по поводу моей игры на банджолайке. Тогда у меня был дом в Чафнелл-Риджис.

— И он его, кажется, спалил?

— Нализавшись в стельку. Дом сгорел дотла, и моя банджолайка тоже.

— Теперь я поняла, о ком ты. Ну, и что этот Бингли?

— Он живет в Маркет-Снодсбери. Я встретил его сегодня утром и случайно упомянул о том, что агитирую за Медяка.

— Если это можно назвать агитацией.

— И он сказал, что я впустую трачу время. Он посоветовал мне поставить кругленькую сумму на мамашу Мак-Корка-Дейл. Сказал, у Медяка нет ни малейшего шанса.

— Он дурак.

— Я тоже так всегда считал, но он говорил как человек, Располагающий сведениями.

— Какими это еще сведениями он может располагать? Выборы не скачки, где получают информацию от жучка. Не спорю, возможно, борьба будет упорной, но Медяк должен выйти победителем. У него есть секретное оружие.

— Не могли бы вы повторить? Мне кажется, я плохо расслышал.

— Медяку не страшна никакая конкуренция, потому что у него есть секретное оружие.

— Какое?

— Спод.

— Спод?

— Милорд Сидкап. Ты слышал когда-нибудь, как он говорит?

— Только что.

— На публике, дурак.

— А, на публике. Нет, не слышал.

— Я уже говорила тебе, что он потрясающий оратор, только ты, наверное, забыл.

Это показалось мне вполне правдоподобным. Спод в свое время был настоящим диктатором и всюду появлялся во главе отряда сторонников в футбольных трусах, скандирующих «Хайль Спод», а чтобы сделать такую карьеру, нужно обладать даром слова.

— Ты не питаешь к нему симпатии, я тоже, но ему нельзя отказать в красноречии. Аудитория слушает его, затаив дыхание, а когда он заканчивает, разражается громом аплодисментов.

Я кивнул. Мне самому устраивали овации после исполнения «Свадебной песни пахаря» на загородных концертах. Я бисировал по два, а то и по три раза, даже когда забывал слова и вынужден был вставлять отсебятину вроде «ля-ляля, пам-пам-пам, я спешу по делам». Я сказал тетушке, что у меня с плеч полгоры свалилось, и она ответила: «Голова у тебя свалилась, а не полгоры».

— Вы зарядили меня бодростью, — сказал я, пропуская мимо ушей ее подковырку— Вы же понимаете, победа на выборах нужна Медяку, как воздух.

— Ему втемяшилось в голову представлять Маркет-Снодсбери в Вестминстерском зоопарке?

— Не совсем так. Ему самому парламент не ахти как сдался. Но он думает, что Флоренс укажет ему на дверь, если он потерпит поражение.

— Возможно, он прав. Она не выносит неудачников.

— Он сказал мне то же самое. Вспомните, какая участь постигла Перси Горринджа.

— Не его одного. Англия усеяна бывшими женихами Флоренс, которых она уволила в запас из-за несоответствия ее стандартам. Их насчитываются десятки. Думаю, у них есть свои клубы и общества.

— Возможно, в честь Флоренс они именуют себя Старыми Флорентийцами.

— И устраивают ежегодные банкеты!

Некоторое время мы размышляли о Флоренс; потом тетушка сказала, что должна удалиться, чтобы обсудить с Анатолем меню сегодняшнего ужина — надо уговорить его приготовить нечто из ряда вон выходящее. Жизненно важно, сказала она, чтобы он превзошел самого себя.

— Пока ты не прервал меня и не привлек мое внимание к имени Уилберфорс, я говорила про Л.П. Ранкла.

— Вы сказали, у вас создалось впечатление, что он готов к сотрудничеству.

— Совершенно верно. Знаешь, каким становится питон после нескольких обильных трапез?

— Понятия не имею.

— Он становится умиротворенным. Подобревшим, смягчившимся, питоном-милягой. И если только я не глубоко заблуждаюсь, те же изменения происходят с Л.П. Ранклом под влиянием кухни Анатоля. Ты видел его за ужином вчера вечером.

— К сожалению, нет, я не смотрел. Всеми фибрами своего существа я отдался поглощению пищи. А что, я много потерял? На него стоило посмотреть?

— Он просто сиял. Ему было, конечно, не до застольной беседы, но и без слов становилось ясно, что он — само дружелюбие и сама благосклонность. Видно было: он только и ждет сигнала, чтобы приступить к раздаче подарков. От Анатоля зависит, угаснет этот рождественский запал или разгорится еще пуще. Я знаю, на него можно положиться.

— Добрый старый Анатоль, — сказал я, зажигая сигарету.

— Аминь, — благочестиво подытожила прародительница, а затем, сменив тему, добавила:

— Унеси эту вонючую сигарету из дома, чертенок. От нее так пахнет, как будто прорвало канализацию.

Всегда готовый потакать малейшей ее прихоти, я вышел из комнаты через застекленную дверь совсем не в том настроении, в котором входил. В душе Вустера царил оптимизм. У Медяка, говорил я себе, все будет хорошо, у Таппи все будет хорошо, и в самом ближайшем будущем веселый Купидон помирит Мадлен и Спода, даже если последний сделал какое-то неуместное замечание о звездочках и цветочках.

Докурив сигаретку, я был не прочь вернуться и продолжить разговор с пожилой родственницей, но тут до меня донесся голос уже успевшего выздороветь Сеппингса, и от того, что я услышал, кровь застыла у меня в жилах. Я остолбенел, как Лотова жена, чью печальную повесть я изучил во время подготовки к конкурсу на лучшее знание библейских текстов.

Услышанная мной реплика Сеппингса звучала так:

— Миссис Мак-Коркадейл, мадам.