#2-Святой Эдуард и нормандские короли. Правка

'#6. Тексты : texts';

'Library_ChapterController_actionUpdate_';

'#library_chapter_update_';

Идентификатор ссылки (англ.)	artilleristy-dan-prikaz-24308
Статус:	Активен

Описание

Идентификатор ссылки (англ.)	vek-krestovyh-pohodov-1608269680
Статус:	Активен

Описание

Святой Эдуард и нормандские короли. Правка

Активен

Экспресс-правка Разметка ред. Summernote ред. Quill ред. CKEditor ред. Trumbowyg ред. Imperavi ред. Jodit

Общая информация

Название

Том:: История Англии

Черновик
: Глава №:
5

ID:
2766

Статус:
Активен
Время действия:: не указано

id (статус)	2766 (3)
Идентификатор ссылки (англ.)	svatoj-eduard-i-normandskie-koroli-1608269668
Сайт	library.qwetru.ru
Смотреть на сайте	https://library.qwetru.ru/texts/istoria-anglii/svatoj-eduard-i-normandskie-koroli-1608269668/
Время последнего обновления	20-12-2020 в 16:07:48

Полное название и описание

Полное название

Описание главы

Как правило описание должно иметь около 150 знаков. Оно используется для заполнения мета-тега Description веб-страницы.
Сейчас используется - 0 символов

Описание скопировано!

Описание вставлено!

Ключевое слово (главное):

Персонажи:

Метки:

Комментарии:

Примечания:

Полный текст < > & " ' « » – — … • · ← → ↑ ↓ ↔

Юридические: © ® ™

Валюты: € £ ¥ ¢

Типографика: § ¶ ° ± × ÷

Дроби: ½ ⅓ ⅔ ¼ ¾ ⅛ ⅜ ⅝ ⅞

Греческие: α β γ δ ε λ μ π σ ω Δ Σ Ω

Математические: ≈ ≠ ≤ ≥ ∞ √ ∑ ∫ ∂ ∇

Читатель может быть удивлен тем, какое несоразмерное значение придается имени, стоящему над этой главой. Я поместил его туда, так как нахожу это лучшим способом выделить в начале, так сказать, «практической части нашей истории» одну едва уловимую и очень странную вещь. Ей можно дать парадоксальное определение: сила слабых королей.
 Иногда полезно иметь избыточное воображение, чтобы представить возможность кого-то <emphasis>обезучить </emphasis>так же, как выучить. Я попрошу читателя забыть то, что он читал и учил в школе, и взглянуть на английскую монархию девственным взглядом. Пусть он допустит, что может познакомиться с древними королями так же, как с ними знакомилось большинство людей во времена попроще – из няниных сказок, из топонимов, из посвящений в церквях и богадельнях, из историй, услышанных в тавернах, и из надписей на кладбищенских камнях. И давайте допустим, что наш читатель совершит какой-нибудь весьма обычный английский поход, вроде путешествия по долине Темзы до Виндзора, или посетит старые светочи культуры, вроде Оксфорда или Кембриджа.
 Одним из первых открытий на его пути станет, например, Итон – место выхолощенное, конечно, современной аристократией, но по сей день хранящее загадочный дух Средневековья и помнящее свое средневековое происхождение. Если он пожелает узнать подробнее о его происхождении, то даже обычный школьник поведает ему, что Итон был основан Генрихом VI<a l:href="#n_248" type="note">[248]</a>. Если наш читатель отправится в Кембридж и лично осмотрит часовню колледжа, в художественном смысле превосходящую все вокруг, ему разъяснят, что это королевский колледж. Пожелай он уточнить, о каком короле речь, то тут снова прозвучит имя Генриха VI.
 Но если наш читатель отправится в библиотеку с целью почерпнуть сведения о Генрихе VI в энциклопедии, то он обнаружит, что этот легендарный великан, оставивший после себя плоды титанических трудов, был в общей картине истории едва заметным пигмеем. На фоне грозных, соперничающих величин великой национальной свары он был подобен нулю. Борющиеся за власть группировки перетягивали его из рук в руки, как куль с пожитками. Его мечты и представления о державе, кажется, даже не были сформулированы, и уж тем более не были осуществлены. Однако его подлинные мечтания воплотились в камне и мраморе, в дубе и золоте, и пережили безумие революций последующих эпох, в то время как помыслы тех, кто им манипулировал, рассыпались в прах и разлетелись по ветру.
 Эдуард Исповедник<a l:href="#n_249" type="note">[249]</a>, как и Генрих VI, был не только инвалидом, но и практически идиотом. Известно, что кожа у него была бледная, как у альбиноса, и что трепет, в который впадали находящиеся рядом с ним люди, частично был связан с его умственным нездоровьем. Христианское милосердие Эдуарда иной раз оборачивалось дурашливым своеволием, так что рассказы о нем напоминают истории о юродивых из великих русских романов. Рассказывали, что он дал убежать уличному вору под наивным предлогом, что вору украденные вещи нужны больше, чем ему. Этот случай странным образом противоречит утверждениям других королей, будто бы кража в их владениях невозможна. Однако тип поведения Эдуарда и тип поведения Генриха VI впоследствии хвалили одни и те же историки и, что забавно, в сравнительном анализе вздорного короля ставили выше разумного.
 В точности как в случае с последним представителем Ланкастерской династии, мы видим, что похвала имеет в долгосрочной перспективе самое практическое значение. Когда мы перейдем от разрушительной к созидательной части Средних веков, то обнаружим, что деревенский дурачок оказался вдохновителем городов и городских гражданских систем. Его печать мы найдем среди священных устоев Вестминстерского аббатства. Мы найдем победителей-нормандцев, в час победы преклонивших колени перед его призраком. На гобелене Байё, вытканном нормандскими руками, дабы оправдать нормандские притязания и прославить нормандский триумф, Вильгельм Завоеватель не отмечен ничем иным, кроме своего завоевания и незатейливой личной истории, повествующей о причине этого завоевания. Но над одром дряхлого недотепы, умершего, так и не нанеся ни одного удара – только над ним и больше ни над кем – изображена рука, указующая с небес. Так провозглашается истинная легитимация власти, которая правит миром.
 Эдуард Исповедник удивителен во многих смыслах, но больше всего – в сложившейся ложной репутации «англичанина» того времени. Как я уже показал, в разговорах об англосаксонском типаже есть нечто нереальное. Англосакс – это мифический, широко расставивший ноги великан, оставивший отпечаток одной ноги в Англии, а второй – в Саксонии. Но на самом деле англосаксы – это сообщество, или, вернее, группа сообществ, живших в Британии до завоевания под именами, которые мы зовем саксонскими.
 По крови они были более германцы и менее французы, чем те же сообщества после завоевания.
 Их современная репутация однозначно противоречит реальному положению. Значимость англосаксов раздута, но при этом их достоинства отвергнуты. Предполагается, что наша англосаксонская кровь есть не что иное, как практичная часть нашей натуры, однако на самом деле англосаксы были куда менее практичны, чем любые кельты. Предполагается, что англосаксонское расовое влияние было оздоровительным или – многие сейчас думают, что это одно и то же – языческим. Но на самом деле эти «тевтоны» были мистиками.
 Англосаксам мы должны быть признательны лишь за одно дело, которое они исполнили весьма хорошо, поскольку были способны сделать хорошо именно это. Они крестили Англию. Точнее, они крестили Англию еще до ее рождения. Стать англичанами -это как раз то, что англам совершенно не удалось. Но они стали христианами и выказали предпочтение монашескому пути. Современники, туманно говорящие о них как о наших первородных предках, никогда не воздают должное тому подлинному добру, которое они совершили. Они завели часы нашей истории – начав со сказки о веке невинности, они подарили нам все наши хроники, большинство которых начиналось с золотых инициалов святых. Становясь монахами, они сослужили для нас поистине бесценную службу – вот только, боюсь, не в качестве прародителей.
 На северных берегах Франции, где Исповедник провел ранние годы своей жизни, лежат земли одного из самых могущественных вассалов короля Франции – герцога Нормандии. Герцог и его окружение представляют собой одну из самых живописных и любопытных страниц европейской истории. Но большинство из нас упускает эту страницу из вида, путаясь в клубке противоречивых фактов, которые самим нормандцам были бы совершенно непонятны просто потому, что не относятся к делу. Главную путаницу привносит нелепая беллетристика, дающая имя «нормандская» всей английской аристократии на протяжении огромного периода времени – целых трех сотен лет.
 Теннисон сообщил даме по имени Вер де Вер, что наивная вера куда более значима, чем нормандская кровь<a l:href="#n_250" type="note">[250]</a>. Но студент-историк, который способен поверить, будто бы леди Клара была обладательницей нормандской крови, может обнаружить, что сам оказался носителем наивной веры. На самом деле, как мы и увидим, когда доберемся до политической системы нормандцев, такой взгляд отрицает их подлинную значимость для истории. Поклонники этого модного взгляда упускают все лучшее в нормандцах точно так же, как они упускали все лучшее в саксах. Никто не знает, за что более следует благодарить нормандцев – за их приход или за их исчезновение.
 Немногим филантропам удалось так легко стать анонимами. Величайшая слава нормандского искателя приключений в том, что он рискнул занять эту позицию безымянности, сохраняя веру не только в товарищей, но и в подданных, и даже во врагов. Он стал лояльным к королевству, которое еще предстояло создать. И вот нормандец Брюс<a l:href="#n_251" type="note">[251]</a> становится шотландцем, и вот потомок нормандца Стронгбоу<a l:href="#n_252" type="note">[252]</a>становится ирландцем. Нормандцы в наименьшей степени могут рассматриваться как основоположники господствующей касты, как в те времена, так и сегодня. Эта лояльность пришельца и авантюриста в нормандцах, заметная и в других национальных историях, сильнее всего проявилась в том сюжете, за которым мы здесь следуем.
 Герцог Нормандии действительно стал настоящим королем Англии: по завещанию Эдуарда Исповедника, по выборам в Совете, даже через символическую пригоршню земли Суссекса – все это далеко не пустые слова. И при всей условности посылки будет куда ближе к истине называть Вильгельма первым из англичан, чем Гарольда<a l:href="#n_253" type="note">[253]</a> – последним из них.
 Невнятные дебаты, толкующие о призрачных расах, смешивавшихся без письменных свидетельств в туманную эпоху, вертятся вокруг того факта, что нормандская область во Франции, как и восточноанглийская область в Англии, была сильно затронута норвежским вторжением IX века. Считается, что генеалогию герцогского дома Нормандии (а также других дворянских родов, о которых мы не знаем) можно проследить вплоть до их скандинавских предков. Неоспоримая способность к руководству и законотворчеству, присущая нормандцам, кем бы они ни были, может быть разумно связана с соразмерным вливанием свежей крови.
 Но если расовые теоретики будут настаивать на этом пункте при сравнении рас, им довольно легко ответить, изучив разные типы по отдельности. И вот тогда станет очевидно, что куда больше цивилизационной силы обнаружилось у французов, не затронутых скандинавской кровью, нежели у скандинавов, не затронутых французской кровью. Столько же воинственности (и куда больше властности) проявили крестоносцы, которые не были викингами, сколько и викинги, не бывшие крестоносцами.
 На самом деле в подобном раздельном анализе даже нет особой нужды: мы можем легко сопоставить реальную ценность скандинавского вклада во французскую и в английскую национальность, когда четко осознаем тот исторический факт, что герцогство Нормандия было настолько же скандинавским, насколько и город Норидж<a l:href="#n_254" type="note">[254]</a>.
 Но эти дебаты несут в себе другую опасность -тенденцию преувеличения персональной важности нормандца. Столь же часто, как он проявлял талант властителя, он оказывался носителем иных и более развернутых понятий. Высадка Ланфранка<a l:href="#n_255" type="note">[255]</a>, возможно, значит больше высадки Вильгельма. Но Ланфранк был итальянцем, как Юлий Цезарь. В истории нормандцы – это не просто стена, не просто строгие пограничники империи. Нормандцы – это ворота, как те каменные ворота, которые сохранились с тех времен, с круглыми арками, грубой фактурой и крепкими несущими колоннами. Именно в эти ворота вошла цивилизация. Вильгельм, рожденный в Фалезе, имел в историческом смысле более высокий титул, чем герцог Нормандии или король Англии. Он был тем, кем были для нас Юлий Цезарь и святой Августин, – он был послом Европы в Британию.
 Вильгельм утверждал, что Исповедник, по причине своей связи с Нормандией, возникшей в результате нормандского образования, обещал английскую корону главе нормандского герцогского дома. Так это было или нет, мы, вероятно, никогда не узнаем, но это отнюдь не выглядит невозможным или невероятным. Клеймить это обещание как непатриотичное, если оно все-таки было, значит переносить куда более позднюю систему взглядов в раннефеодальный хаос. Выносить подобное обвинение было бы столь же самонадеянно, как предполагать, что древние британцы распевали «Правь, Британия, морями».
 Впоследствии Вильгельм упрочил свои притязания, объявив, что Гарольд, глава саксонской знати и наиболее вероятный саксонский претендент, после кораблекрушения воспользовался гостеприимством герцога и поклялся тому на священных реликвиях не оспаривать герцогскую претензию на корону. И в этом случае мы должны согласиться с тем, что не обладаем точным знанием, так ли было в действительности, но мы бы совершенно выпали из контекста времени, если бы сочли возможность подобной клятвы маловероятной. Признаки святотатства в нарушении Гарольдом своих обязательств, видимо, повлияли на Папу, который благословил знамя армии Вильгельма. Но нарушение клятвы наверняка повлияло на Папу не больше, чем на рядовых людей того времени, причем на людей Гарольда не в меньшей степени, чем на людей Вильгельма. Люди Гарольда факт клятвоотступничества отрицали, и именно это отрицание стало мотивом того навязчивого акцента, с которым автор гобелена Байё снова и снова возвращается к теме предательства.
 Тут надо отметить один интересный факт. Большая часть этой прославленной хроники в картинках отнюдь не связана с теми широко известными историческими событиями, которых мы тут кратко коснулись. Она, конечно, показывает смерть Эдуарда. Она иллюстрирует трудности предприятия Вильгельма, сводившего леса для строительства кораблей, пересекавшего Ла-Манш и атаковавшего холм в Гастингсе, где по отношению к отступнику Гарольду и его армии восторжествовала полная справедливость. Однако на самом деле то, что исторически верно будет назвать Завоеванием, началось уже после того, как Вильгельм высадился на берег Суссекса и разбил Гарольда.
 Только после этих операций мы можем констатировать последовавший за ними новый, стратегический континентальный милитаризм. Вместо того, чтобы идти на Лондон, Вильгельм идет в обход него. Переправившись через Темзу у Уоллингфорда, он отрезал город от остальной страны и вынудил его сдаться. Он предъявил себя как избранного короля, соблюдя тем самым ритуалы, со всей определенностью указывающие на мирное наследование Исповеднику. И лишь после короткой отлучки в Нормандию Вильгельм вновь принял на себя труд войны, дабы привести всю Англию под свою корону. Минуя заснеженные холмы, он опустошил северные графства, захватил Честер и скорее создал, чем завоевал королевство.
 Это предприятие легло в основу исторической Англии, но именно о нем, о втором этапе кампании, вышитые картинки не говорят нам ничего. Гобелен Байё вполне мог быть завершен до нормандского завоевания. Зато он в подробностях рассказывает о рядовом походе в Бретань только для того, чтобы показать Гарольда и Вильгельма братьями по оружию – в частности, там есть изображение Вильгельма в момент передачи оружия Гарольду. И здесь опять заложено куда больше символического значения, чем может вынести из этой иллюстрации современный читатель. О чем же говорило это изображение современникам в те времена, когда жив был древний символизм оружия, проливающего кровь?
 Я уже упоминал, что герцог Вильгельм был вассалом короля Франции; в этом факте – ключ к пониманию светских взаимоотношений той эпохи. Вильгельм был, конечно, мятежным вассалом, и энергии мятежности нашли отражение в судьбах его собственной семьи – его сыновья Руфус и Генрих I досаждали ему намерениями, идущими вразрез с его собственными. Но было бы ошибкой считать, что личные ссоры важнее освященной традицией системы взаимоотношений. Эту систему мы зовем феодализмом.
 Феодализм как главная характеристика Средних веков – общее место в современных исторических воззрениях. Но эти же воззрения более склонны искать следы прошлого на улице Вардур, а не на улице Уотлинг<a l:href="#n_256" type="note">[256]</a>. Они прикладывают термин «средневековый» практически ко всему – от раннеанглийского до ранневикторианского. Выдающийся социалист охарактеризовал этим словом наши вооружения, то есть посчитал уместным приложить данный термин к самолетам. Точно так же само определение феодализма и выяснение того, был ли он частью системы или же препятствием на столбовом пути средневекового развития, смешивается в нынешних дебатах с совершенно посторонними вещами – например, такими, как английская иерархия землевладельцев. Но феодализм едва ли не противоположен иерархии землевладельцев. Ведь для землевладельца главное заключается в том, что его собственность абсолютна и безмятежна. В то время как само определение феодализма подразумевает пребывание в должности, исполнение должностных обязанностей – причем долг заключался в несении воинской службы. Люди платили ренту сталью вместо золота, дабы копьями и стрелами сокрушить врагов их лендлорда. Но и сами лендлорды не являлись лендлордами в современном смысле этого слова – каждый из них и на практике, и в теории был арендатором у короля. А тот в свою очередь мог находиться в феодальной зависимости от Папы или императора. Назвать этот воинский долг солдатчиной значит исказить существо дела – тут далеко все не так просто, как кажется. Именно здесь находится узловая точка – та загадка в природе феодализма, которая ответственна за половину кровавых неурядиц в европейской истории, и особенно в истории Англии.
 Тот тип государства и культуры, который мы за неимением лучшего слова называем средневековым, был совершенно уникален. Можно употребить другие слова – «готика» или «великая схоластика». Последнее – весьма немаловажно. Логично полагать, что институт власти – производная разума, и все люди, обладающие разумом, это признают, хотя, в случае Гекели<a l:href="#n_257" type="note">[257]</a>, они могут отрицать значение разума или выражать неудовольствие его плодами. Но феодализм отнюдь не был логичным, здесь никогда не было точно известно, в чьих руках сосредоточена власть. Феодализм расцвел до того, как началось средневековое возрождение. Он напитал энергией Тёмные века, предшествовавшие Средним векам, -эпоху, когда варварство сопротивлялось натиску полуварварства. Я говорю так вовсе не для того, чтобы умалить значение феодализма.
 Феодализм в своей основе был довольно гуманной вещью, само название одной из ключевых феодальных церемоний свидетельствует об этом: ом-маж – это слово фактически означает человечность. С другой стороны, средневековая логика никогда до конца не соответствовала значению этого термина и в своих крайностях оказывалась негуманной. Часто случалось, что предубеждения защищали людей, в то время как чистый разум их испепелял. Феодальные ростки пробились сквозь местничество Тёмных веков, когда при отсутствии дорог холмы запирали долины не хуже гарнизонов. В ту пору патриотизм ограничивался приходом – у народа не было страны, а только сторонки. В таких условиях от лорда зависело больше, чем от короля, но это порождало не только форму местной власти, но и форму местной свободы. Так что я бы не советовал игнорировать свободолюбие как элемент феодализма в английской истории. В ней феодализм и впрямь был одной из вариаций свободы, которую англичане вкусили и за которую держались.
 Загвоздка системы была вот в чем. В теории король владел всем, как наместник небес, и это вело к деспотии, к «божественному праву», которое означало природную власть. При этом, однако, король был просто одним из лордов, помазанным церковью, как требовали правила того века, на верховенство. И хотя теоретически королевская власть перевешивала права лордов, на практике этот аспект не раз становился зерном мятежа. Борьба здесь была куда более равная, чем в нашу эпоху фабричных боеприпасов – противоборствующие группы могли без труда вооружиться луками из леса или копьями из кузницы. Там, где все люди – военные, нет милитаризма.
 Но более существенно вот что: раз королевства были мозаичной территорией и в каком-то смысле мозаичной армией, то и отдельные части этой мозаики тоже были королевствами. Тому, кто подчинялся, в свою очередь тоже подчинялись. Поэтому вассал, верный своему лорду, мог оказаться мятежником по отношению к королю, или же король мог избавить его от присяги лорду. Это противоречие ответственно за трагические страсти вокруг разного рода предательств, в том числе и в случае Вильгельма и Гарольда. Того, кого подозревали в предательстве, то и дело призывали<a l:href="#n_258" type="note">[258]</a>, благодаря чему он постоянно чувствовал себя отверженным.
 Разрубить этот узел было и просто, и страшно. Измена даже в случае мятежа воспринималась именно как измена, как бегство с поля боя, – но боя, не прекращающегося ни на миг. Именно поэтому в Средние века у англичан было больше гражданских войн, чем во всей остальной истории, и в этих войнах была повинна именно внутренняя темная энергия. То ли таким образом проявлялась островная нетерпимость, аморфная, как морской туман, с которого начиналась эта повесть, то ли отпечатки Рима действительно были легковеснее галльских. Как бы то ни было, феодальная прививка к местной почве не допустила даже попытку построения Града Господня, идеального средневекового государства. В результате был достигнут компромисс -люди позднейших времен польстили себе тем, что назвали его конституцией.
 Выправить перекосы критического взгляда можно при помощи нескольких парадоксов, на которых, если не воспринимать их в отрыве от общей картины, будет полезно сосредоточить внимание. Об одном из них я упоминал в начале главы, это -сила слабых королей. Дополню его другим, обозначившимся в годы кризиса нормандской власти. Его можно сформулировать как «слабость сильных королей». Хотя Вильгельм Нормандский добился быстрого успеха, в конечном счете он оказался куда менее успешен, чем принято считать, – именно в его ошеломительном успехе скрыт секрет сбоя, который дал о себе знать лишь спустя время после его смерти.
 Очевидно, его основной целью было упрощение Англии, превращение ее в опирающуюся на народ автократию, вроде той, что формировалась во Франции. Чтобы достичь этой цели, Вильгельм делил феоды<a l:href="#n_259" type="note">[259]</a> на небольшие разбросанные клочки, требовал от вассалов своих вассалов присяги лично себе, использовал любые доступные средства против баронства: от высочайшей культуры иностранных священнослужителей до примитивных реликвий саксонских времен.
 Но именно параллель с Францией делает последний парадокс столь очевидным. Все знают, что первые французские короли были марионетками, а мажордомы оказались столь наглы, что стали королями над королями. Однако марионетка вполне может превратиться в идола, народного кумира, не имеющего себе равных, пред которым любые мажордомы, любая знать либо склонится, либо сломается. Во Франции абсолютная власть сформировалась во многом потому, что власть там жестко не увязывалась с личностью. Король стал абстрактным понятием, как республика. Кстати, средневековые республики тоже были закреплены божественным правом.
 А вот в нормандской Англии власть была слишком связана с личностью ее носителя, чтобы стать абсолютной. И в этом трудном для понимания смысле Вильгельм Завоеватель оказался Вильгельмом Завоеванным. Когда два его сына умерли, все королевство погрузилось в феодальный хаос – практически такой же, как и до завоевания. Во Франции князья, бывшие по сути рабами, превратились в нечто исключительное, вроде священников – один из них даже стал святым. Зато наши величайшие короли так и остались баронами, и это произошло по тем же причинам, по которым бароны превратились в наших королей.

Скопировано в буфер!

Вставлено из буфера!

Карточка текста Карточки текста

Тема

Персонажи

Изменить дату действия. 03/02/2026

Выбрать дату

Время: 09:42.

Идея текста

Сюжет

План действий

Заметки

Редакторские правки

Персонажи

Идея текста

Сюжет

План действий

Заметки

Дополнительные поля
Дополнительные поля отсутствуют

Святой Эдуард и нормандские короли. Правка

Редактировать комментарии, примечания, метки и персонажи

Дополнительные символы

Святой Эдуард и нормандские короли