#2-Правка текста главы

'#6. Тексты : texts';

'Library_ChapterController_actionUpdateHtml';

'#layouts_templates_updateHtml';

Правка кода HTML в тексте

Мы можем верить или не верить в то, действительно ли Реформация реформировала. Однако в том, что реставрация на самом деле ничего не реставрировала, усомниться трудно. Карл II никогда не был королем в старом смысле этого слова – он всего лишь возглавлял оппозицию собственным министрам. Он сумел усидеть на троне потому, что был умным политиком. Его брат и наследник, напротив, оказался удивительно глупым политиком, поэтому брат трон потерял. Но сам трон к тому времени уже стал всего лишь одним из официальных постов. В чем-то, пожалуй, Карл II подходил куда более современному миру, чем тому, что ему достался. Он, скорее, человек XVIII, нежели XVII века. Он был остер умом, как персонаж комедии, но это уже комедия Шеридана, а не комедия Шекспира.
 Он был современнее своего века, когда радовался отвлеченным экспериментам Королевского научного общества и горячо поклонялся тем игрушкам, которым суждено было вырасти в ужасные машины и механизмы будущего. Однако и он, и его брат по двум условиям были неразрывно связаны с прошлым – с тем прошлым, которое оказалось в Англии проигравшей стороной. Именно эти связи привели к тому, что дело их династии было проиграно. Первым из этих условий – постепенно ослабевавшим со временем – была ненависть к их религиозным взглядам. Вторым – постепенно укреплявшимся в следующем столетии – были их связи с французской монархией. Мы уже погружались в религиозные споры до того, как перейти к куда менее религиозному XVII веку, однако истина, рожденная в этих спорах, прошу прощения за тавтологию, довольно спорна, и вообще ее не так просто выявить.
 Тюдоры начали преследовать старую религию еще до того, как перестали ее исповедовать. Это лишь одно из ключевых затруднений, которое можно описать при помощи противоречия. Человек елизаветинской эпохи чувствовал важность соблюдения священником целибата и готов был яростно отстаивать необходимость этого обета. При этом он мог преследовать и казнить любого, кого удалось уличить в сочувственной беседе с единственным из священников, целибат соблюдавшим<a l:href="#n_365" type="note">[365]</a>. У этой загадки может быть много объяснений, но она характеризует церковь Англии и в значительной степени английский народ. Ее можно назвать католическим наследием в англиканстве или недостаточно радикальным искоренением католицизма. Однако не может быть сомнения в том, что люди вроде Геррика<a l:href="#n_366" type="note">[366]</a>, например, даже во времена гражданской войны были набиты католическими «предрассудками» такого свойства, что сейчас мы бы назвали их континентальными.
 Вообще довольно многие священнослужители несли в себе параллельные, но противоположно направленные страсти. Они считали континентальный католицизм не столько сбившейся с пути церковью Христовой, сколько изначально существовавшей церковью Антихриста. Именно поэтому так трудно теперь определить в них пропорцию протестантизма. Однако нет сомнений в том, что протестантизм все-таки присутствовал, особенно в таких важных центрах, как Лондон. Ко времени Карла II, уже после чисток пуританского террора, он стал чем-то более естественным и гуманным – по сравнению с крайностями кальвинистских убеждений или ложью тюдоровской знати.
 Восстание Монмута<a l:href="#n_367" type="note">[367]</a> показало, что у протестантизма есть народная, хотя и не всеобщая, поддержка. Сила девиза «папству – нет» собирала толпы, однако никогда – весь народ. Скорее, здесь можно говорить о городской толпе, которая была подвержена тем же эпидемиям мелочных заблуждений, какие сегодня сенсационная журналистика вызывает в городских толпах. Одной из тогдашних страшилок (чтобы не называть ее подлинным именем – «ложь») был «папистский заговор» – буря, осторожно развеянная Карлом II<a l:href="#n_368" type="note">[368]</a>. Другой была «Сказка о грелке, или фальшивом наследнике престола» – буря, которая в итоге смела Якова II <a l:href="#n_369" type="note">[369]</a>.
 Последний удар, говоря по чести, вряд ли произошел бы без участия одного из тех нелогичных, но совершенно очаровательных местных обычаев, к которым так склонна английская натура. Спор вокруг церкви Англии и тогда, и сейчас отличается от большинства подобных споров в одном важном пункте. Это не спор об учреждении – каким оно должно быть, или каким образом его следует преобразовать. Это спор о том, чем же учреждение является. Одну партию и тогда, и сейчас заботит только то, что церковь была католической, другую – что она стала протестантской. То, что случилось с англичанами, совершенно непредставимо в отношении шотландцев или ирландцев. Массы обычных людей полюбили англиканскую церковь, так и не решив, чем же она является.
 Ее влияние сильно отличалось от влияния средневековой церкви. Маколей посвятил несколько страниц своего исторического труда доказательствам того, что англиканское священство в обществе XVII века было не более чем верхним слоем государственных служащих. Возможно, он прав; однако он не увидел, что это была выродившаяся формула куда более демократического священства Средних веков. К священнику тогда не относились как к джентльмену, зато к крестьянину могли относиться как к священнику. В Англии и тогда, и теперь многих радует народное представление, что священничество выше светской знатности.
 В общем, в те годы национальная церковь была действительно национальной – может быть, интеллектуально расплывчатой, зато эмоционально яркой. Именно поэтому, когда Яков II поставил под угрозу это учреждение, он столкнулся с реакцией куда более народной, нежели привычное самодовольство вигов в парламенте.
 Тут надо припомнить обстоятельство, которое обычно забывается. Я имею в виду вот что: влияние, называемое «папским», тогда вполне серьезно рассматривалось как революционная угроза. Иезуиты казались англичанам не просто заговорщиками, но разновидностью анархистов. Их абстрактные размышления пугали англичан, а уж абстрактные размышления таких иезуитов, как Суарес<a l:href="#n_370" type="note">[370]</a>, были близки к самым крайним доктринам демократии и другим вещам, о которых в Англии даже не мечтали.
 Последние предложения Стюартов в области веротерпимости казались большинству населения столь же холодными и пустынными, как постулаты атеизма. Единственными англичанами XVII века, имевшими отношение к туманным абстракциям, были квакеры. Уютное английское согласие дрогнуло, когда иезуиты и квакеры ударили по рукам. Чтобы две этих философских крайности встретились, требовалось нечто большее, чем интриги Стюартов – хотя бы потому, что эти крайности были философскими. Тем не менее обстоятельства подтолкнули изнывавшего от скуки, но обладающего чувством юмора Карла II к союзу с утонченным и независимым духом Уильямом Пенном<a l:href="#n_371" type="note">[371]</a>.
 Большая часть Англии была встревожена стюартовскими идеями веротерпимости, поскольку они выглядели слишком теоретическими и поэтому странными. Они опережали свой век и казались слишком утонченными и даже бесплотными на фоне его сгущенной атмосферы. В своей привязанности к материальному англичане испытывали ненависть к папству – пусть маниакальную, но искреннюю. Государство, как мы видим, надолго было превращено в давильню – машину пыток, нацеленную на католических священников и сочувствующих им. Говоря об этом времени, многие вспоминают об отмене Нантского эдикта<a l:href="#n_372" type="note">[372]</a>, но английские преследователи католиков никогда не были столь терпимы: у них не нашлось эдикта ни для прекращения гонений, ни для его отмены. Однако в те времена английские преследователи, равно как и французы, по крайней мере угнетали меньшинство.
 Увы, была все же одна провинция, в которой меньшинство безумным образом угнетало большинство. Именно в эти времена достигло своего расцвета и приняло чудовищный облик то преступное сообщество, которое называлось правительством Ирландии. Можно долго описывать сеть противоестественных законов, которой эта страна была опутана вплоть до XVIII века. Однако будет достаточно сказать, что само отношение к ирландцам у англичан оказалось трагически злонамеренным, и связано это именно с изгнанием Стюартов. Один из актов этой трагедии останется в памяти навсегда. Яков II, сбежавший от возбужденной Англии, нашел в итоге убежище в Ирландии, которая заступилась за него с оружием в руках. Принц Оранский<a l:href="#n_373" type="note">[373]</a>, которого аристократия привела на трон, высадился в Ирландии с англо-голландской армией, выиграл битву на Бойне<a l:href="#n_374" type="note">[374]</a>, но вдруг обнаружил свою армию окруженной у Лимерика<a l:href="#n_375" type="note">[375]</a> благодаря военному гению Патрика Сарсфилда<a l:href="#n_376" type="note">[376]</a>. Объявленный шах был столь очевиден, что восстановить мир удалось только благодаря обещанию полной религиозной свободы, данному ирландцам в обмен на сдачу ими Лимерика. Но как только английское правительство получило город, оно тут же нарушило свое обещание. Здесь не о чем больше говорить. Для ирландцев память об этом вероломстве – трагическая необходимость. Но то, что англичане забыли эту историю – еще более трагическая вещь. Тот, кто забывает свой грех, навечно обречен впадать в него снова и снова.
 Теперь позиции Стюартов стали куда более уязвимыми именно в вопросах светской политики, особенно – иностранной. Аристократы, к которым власть окончательно перешла после революции<a l:href="#n_377" type="note">[377]</a>, больше не нуждались в какой-либо сверхъестественной протестантской вере, противостоящей католицизму. Однако они обладали естественной верой – в Англию, противостоящую Франции, или, конкретнее, в английские установления, противостоящие французским установлениям. И точно так же, как эти передовые и наименее средневековые – по сравнению с остальным человечеством – люди хвастались такими средневековыми свободами, как Великая хартия вольностей, парламент или суд присяжных, они обращались к истинно средневековой легенде о сути войны с Францией.
 Типичный олигарх XVIII века вроде Горация Уолпола<a l:href="#n_378" type="note">[378]</a> мог жаловаться на то, что чичероне в старой церкви донимал его следами какой-то недостоверной фигуры, называемой святой Имярек, когда он занимался поиском следов Джона Гонта<a l:href="#n_379" type="note">[379]</a>. Он мог говорить это со всей наивностью скептика, и при этом ему не приходило в голову, насколько далек он от извилистых путей Джона Гонта, когда так говорит. Но несмотря на то, что его представления об истории Средних веков скорее походили на бал-маскарад, для борьбы с Францией он мог прихватить, пусть даже в качестве маскарадного костюма, доспехи Чёрного принца<a l:href="#n_380" type="note">[380]</a> или корону Генриха Монмута<a l:href="#n_381" type="note">[381]</a>.
 Вывод здесь такой: даже аристократы с большой долей вероятности могли быть популярны, поскольку патриоты всегда будут популярны. Верно, что последние Стюарты сами по себе были далеки от непатриотичности – того же Карла II, в частности, с полным правом можно считать создателем британского флота. Но из всех прочих стран с особой симпатией они относились именно к Франции. Там они получали убежище – старшие до, а младшие после их пребывания у власти. Франция поддерживала позднейших якобитов в их попытках восстановить права на трон. Но для новой Англии, особенно для новой английской знати, Франция была врагом.
 Изменения, которые с конца XVII века претерпели внешние сношения Англии, можно символически соотнести с двумя факторами. Первый связан с воцарением на английском троне голландского короля. Второй – с воцарением там германского короля. Вильгельм Оранский был вроде пушки, затащенной в крепость через брешь в стене, и поскольку он был иностранной пушкой, то его пускали в дело преимущественно в тех конфликтах, которые для Англии являлись внешними. Правда, в этих конфликтах и сами англичане, а особенно английские аристократы, могли сыграть большую роль. Что касается Георга из Ганновера<a l:href="#n_382" type="note">[382]</a>, то им английские аристократы брешь в стене просто заткнули, как, бывает, латают подобные дыры первым подвернувшимся под руку хламом.
 Во многих отношениях Вильгельм, несмотря на свой цинизм, являлся носителем легенды о великом и суровом духе протестантизма. Он был убежденным кальвинистом. Что же до Георга, то никого не интересовало, во что он верит, – лишь бы он не был католиком. Вильгельм в своей стране был отчасти республиканским чиновником, воплощавшим в жизнь чисто республиканский эксперимент, и жил в атмосфере чистых, хотя и довольно холодных идеалов XVII века. А Георг в своей стране походил на то, чем для своей страны является король людоедских островов – дикого барина, едва ли настолько последовательного в своих действиях, чтобы заслужить звание деспота. Вильгельм был человеком с острым, хотя и не широким интеллектом. Георг был человеком без интеллекта. Ну и главное: Вильгельм был женат на принцессе из рода Стюартов и взошел на трон рука об руку со Стюартами. Он уже не был чужаком, он был частью королевской семьи. Но с Георгом в Англию пришло то, что раньше здесь вряд ли видели. Об этом не писали ни в средневековых, ни в ренессансных манускриптах, за исключением упоминаний о готтентотах – варварах из-за Рейна<a l:href="#n_383" type="note">[383]</a>.
 Царствование королевы Анны, охватывающее период между двумя этими иностранными королями, действительно оказалось переходной эпохой. Это мост между временами, когда аристократы были еще достаточно слабы и призывали сильного человека, чтобы тот им помог, и временами, когда они были уже вполне сильны, чтобы призывать слабого человека, не мешающего им справляться со своими делами самостоятельно.
 Символы – это всегда упрощения, причем зачастую – чрезмерные упрощения. Но было бы интересно символически проиллюстрировать историю царствования Анны противостоянием двух величественных фигур, джентльменов и вождей своего времени, храбрых и четких как в своих целях, так и во всем остальном. Их противопоставляет друг другу лишь единственный резкий контраст. Одной из этих фигур был Генри Сент-Джон, лорд Болингброк. Другой – Джон Черчилль, знаменитый и печально известный герцог Мальборо. История Черчилля – история революции и ее успеха; история Болингброка – история контрреволюции и ее провала.
 Черчилль – типаж чрезвычайных времен, он сочетает в себе присутствие славы с отсутствием чести. И только когда новая аристократия укоренилась, она в следующие несколько поколений смогла произвести тип личности не только аристократичный, но и рыцарственный. Революция понизила Англию до страны, целиком управляемой джентльменами. Народные университеты и школы Средних веков так же, как и гильдии с аббатствами, были приватизированы и превращены в то, чем они теперь являются – в фабрики по производству джентльменов, если не сказать сноб-фабрики. Сейчас уже трудно осознать, что учреждения, называемые публичными школами, когда-то были действительно публичными. Но к временам революции они уже стали частными и продолжают оставаться таковыми по сей день.
 И тем не менее, по крайней мере в XVIII веке, были уже и великие джентльмены, обладающие благородством, которое может показаться даже избыточным в сравнении с тем, какое сейчас принято приписывать этому сословию. Типажи не только честные, но безрассудные и романтические в своей честности, остались в анналах под именами Нельсон или Фокс.
 Мы уже видели, как позднейшие реформаторы громили церкви из фанатизма, хотя первые реформаторы громили их просто из жадности. Точно так же вигами XVIII века часто восхищаются за то, что они делали из чистого великодушия ровно то же самое, что виги XVII века делали из чистой низости. Как низка была эта низость, можно оценить, когда осознаешь, что великий герой обладал не только обычными воинскими добродетелями верности флагу или послушания вышестоящим офицерам, но носил в себе еще один дух, сделавший его имя бессмертным – наблюдательный дух мародера, следующего за военным лагерем.
 Когда Вильгельм высадился на берегах залива Торбей по приглашению других знатных вигов, Черчилль решил добавить яркую краску к взятому им за подражание образу Искариота. Сперва он отправился к Якову с признаниями в любви и верности. От Якова он отправился во главе армии защищать родину от вторжения. Затем он спокойно передал свою армию в руки завоевателя.
 Чтобы завершить описание этого шедевра военного искусства, которым мало кто сможет вдохновиться, скажу лишь, что по той же схеме действовали и остальные деятели революции. Пока они окружали трон Якова, вряд ли хоть один из них не состоял в переписке с Вильгельмом. Когда они окружили трон Вильгельма, вряд ли среди них нашелся хоть один, кто теперь не состоял в переписке с Яковом. Таковы были люди, победившие ирландцев при помощи предательства под Лимериком. Таковы были люди, победившие шотландских якобитов при помощи предательства в Гленко<a l:href="#n_384" type="note">[384]</a>.
 Поэтому блестящая история Англии XVIII века -это история величия, основанного на ничтожестве, это перевернутая пирамида. Если воспользоваться другой метафорой, то новая торговая олигархия Англии может быть сопоставлена с родным городом ее великой сестры – торговой олигархии Венеции. Вся твердость Венеции – сверху, но вот внизу, на уровне фундамента – зыбко. Великий храм Чатема и Уоррена Гастингса<a l:href="#n_385" type="note">[385]</a> был воздвигнут на столь же непрочном основании, как вода, и оказался столь же эфемерен, как пена.
 Конечно, лишь фантазия может связать эту странную конструкцию с беспокойным и переменчивым духом властелинов морей. Но таково ее происхождение – чисто коммерческое, хотя позднейшие поколения нашей торговой аристократии были уже другими. Отношение к английской политике того времени можно выразить на старом примере, зашифрованном в словах «пуническая верность»<a l:href="#n_386" type="note">[386]</a>. Великий роялист Страффорд, разочаровавшись перед смертью в собственных убеждениях, сказал: «Не полагайтесь на принцев». Великий роялист Болингброк мог бы добавить к этому: «И еще меньше – на принцев коммерции».
 Болингброк отстаивал комплекс убеждений, которыми Англия была некогда преисполнена, но на нынешнем повороте истории они практически выветрились. Не уяснив их содержания, мы не сможем понять наше прошлое, равно как и прозреть наше будущее. Довольно любопытно, что лучшие английские книги XVIII века этими убеждениями просто напичканы, пусть современная культура их там и не видит. Доктор Джонсон<a l:href="#n_387" type="note">[387]</a> полон ими. Именно к ним он отсылает, когда осуждает власть меньшинства в Ирландии. То же самое происходит, когда он говорит, что первым вигом был дьявол. Подобными убеждениями полон и Голдсмит<a l:href="#n_388" type="note">[388]</a>; они – смысл прекрасных стихов «Заброшенная деревня», они, но уже как теория, ясно и одухотворенно изложены в «Викарии Уэйкфилда». Ими полон и Свифт – он видел себя интеллектуальным братом по оружию Болингброка. Во времена королевы Анны эти убеждения разделяло большинство населения Англии. Но не только Ирландия оказалось местом, где править стало меньшинство.
 Эти убеждения, блестяще развитые Болингброком, касаются различных аспектов. Самое практичное их приложение – тезис, по которому одной из добродетелей деспота является удаленность от него. «Мелкий тиран в полях», – вот кто на самом деле отравляет человеческую жизнь. Этот тезис включает в себя как простую истину, что хороший король – это лучшее из возможного, так и парадокс, что плохой король – это хороший король, так как своим деспотизмом он ослабляет знать и, стало быть, облегчает ее давление на население. Если правитель тиран, то пытает он главным образом палачей. Хотя Нерон и убил собственную мать, и этот поступок вряд ли стал достижением для его души, однако империя в целом особенного убытка от этого не претерпела.
 В общем, Болингброк имел в голове целостную и разумную теорию якобитства. В остальном он был прекрасный и типичный для XVIII века интеллектуал, свободно мыслящий деист, ясный и классический английский писатель. Но при этом исполненный духа авантюризма и блеска политической отваги, достаточных для того, чтобы совершить последний решительный жест в пользу Стюартов. Его победила могучая виговская знать, создавшая комитет по выборам нового правления из джентльменов. Если понять, кто его победил, уже не обязательно добавлять, что его победили при помощи лживых уловок.
 На трон взошел ничтожный германский принц. Вернее, он был посажен на трон, как кукла. Великий английский роялист отправился в изгнание. Двадцать лет спустя он возвращается и вновь заявляет о своей живой и логичной вере в народную монархию. Однако теперь этот выдающийся ум ради достижения своего абстрактного идеала предлагал усилить наследника того самого короля, изгнания которого он пытался добиться.
 В первую очередь он был роялистом, и лишь потом – якобитом. Он выразил это в своей главной книге «Патриотический король», написанной в изгнании. Когда он решил, что правнук Георга уже в достаточной степени патриот, его единственным желанием было, чтобы власть короля сделалась по-настоящему крепкой. В старости он совершил еще одну попытку реализовать свой идеал, но с такими негодными инструментами, как Георг III<a l:href="#n_389" type="note">[389]</a> и лорд Бьют. Они сломались в его руках, однако он умер исполненный достоинства и с полным правом мог бы сказать: «Но дело побежденных угодно Катону»<a l:href="#n_390" type="note">[390]</a>.
 Великая коммерческая аристократия достигла пределов своих возможностей. И если мы захотим понять, что же хорошего и дурного принесло Англии ее укрепление, нет ничего лучше, чем проследить историю периода от первого неудачного переворота, затеянного Болингброком, до второго. В первом случае его политика привела к миру с Францией и осложнила отношения с Австрией. Во втором случае его политика вновь привела к миру с Францией и осложнила отношения с Пруссией. К этому времени потомство ростовщиков-помещиков из Бранденбурга вошло в силу и практически явило уже то чудо, которое в итоге стало величайшей проблемой для Европы.
 К концу этой эпохи Чатем, который создал – хотя бы в отношении внешней формы – все то, что мы образно называем Британской империей, был на вершине собственной славы и славы своей страны. Он олицетворял новую Англию во всем, что делал, но особенно в тех внутренних виговских противоречиях, которые на самом деле являлись гарантами целостности. Он был вигом, причем именно в том смысле, в каком его можно назвать либералом – точно так же, как и его сын, наследовавший ему. Но одновременно он был империалистом, и тут его следует назвать джинго. Он был аристократом в том смысле, в каком все публичные люди того времени были аристократами. Но одновременно с куда большей уверенностью его можно назвать коммерциалистом – или, если угодно, карфагенянином. В этом качестве он обладал свойством, которое его очеловечивало, но одновременно не препятствовало планам аристократии: он нашел общий язык со средним классом и смог этот класс использовать. Молодой военный незнатного происхождения, Джеймс Вольф<a l:href="#n_391" type="note">[391]</a>, – вот кто героически погиб, изгоняя французов из Квебека. Молодой клерк Ост-Индской компании, Роберт Клайв<a l:href="#n_392" type="note">[392]</a>, – вот кто распахнул золотые ворота Индии для англичан.
 Но все-таки самой сильной стороной аристократии XVIII века было то, что она сумела без сопротивления поглотить богатейшую буржуазию, таким образом обезопасив общество от возможного раскола. Чатем был ярким парламентским оратором, и, хотя парламент в те годы был узок, как сенат, он сумел стать там одним из величайших сенаторов. Само это слово напоминает о благородстве фраз, которые звучали под сводами римского сената. И мы будем правы, если сочтем их классическими, но ошибемся, если назовем их холодными.
 Казалось, ничто не может быть дальше друг от друга, чем эта вычурная ученость, эта патрицианская мягкость, этот воздух свободы и морских приключений с одной стороны, и небольшое удаленное от моря государство скупого фельдфебеля из Потсдама, выковывающего из неотесанных крестьян солдат, с другой.
 И тем не менее великий вождь этого государства в каком-то смысле был тенью Чатема, простертой над миром. Но тенью преувеличенной и карикатурной. Властители Англии, чье язычество было облагорожено патриотизмом, увидели в ней нечто отдаленно напоминающее развитие их собственных теорий. То, что у Чатема было язычеством, у Фридриха обернулось атеизмом. То, что у первых было патриотизмом, у вторых обернулось тем, что иначе как пруссачеством не назовешь.
 Так людоедская теория о государстве, обладающем природным правом пожирать другие государства, вошла в христианский мир. Их самодержавие и наша аристократия постепенно сближались, и казалось, что недалек тот час, когда они обвенчаются. Но великий Болингброк совершил свой предсмертный поступок и воспрепятствовал оглашению помолвки.

Краткое название: Триумф вигов

Полное название Триумф вигов

Активен Редактировать название и описание

Название

Стандартный редактор Смотреть

Полное название и описание

Полное название (Заголовок)

Описание

Как правило описание должно иметь около 150 знаков. Оно используется для заполнения мета-тега Description веб-страницы.
Сейчас используется - 0 символов

Описание скопировано!

Описание вставлено!