#2-Правка текста главы

'#6. Тексты : texts';

'Library_ChapterController_actionUpdateHtml';

'#layouts_templates_updateHtml';

Правка кода HTML в тексте

Вблизи Эсмонд Хаддок — в полном соответствии с описанием, полученным от Китекэта, — действительно смахивал на греческого бога, так что понятна озабоченность влюбленного, чьей невесте угрожало очутиться под сенью роз в обществе подобного кавалера. Эдакий ладный, прямой — сейчас, правда, он развалился на стуле, но я говорю вообще, — широкоплечий малый лет под тридцать, с таким профилем, который, по-моему, но надо будет все-таки уточнить у Дживса, называется байроническим. Словом, помесь поэта с чемпионом по кик-боксингу
Вы бы не удивились, узнав, что этот Эсмонд Хаддок — автор венка сочных и темпераментных сонетов, за которые его высоко ценили в Блумсбери,<a href="#n_63" title="Блумсбери — район в центральной части Лондона; с начала XX в. и до второй мировой войны там существовала так называемая «Блумсберийская группа» творческой интеллигенции, членами которой, среди прочих, были Бертран Рассел, Вирджиния Вульф, Эдвард М. Форстер.">[63]</a> — в нем с первого взгляда видно было человека, который не хуже прочих способен рифмовать «кровь» с «любовью». Не удивились бы вы и тому, что недавно он одним ударом завалил быка. Вы бы просто подумали: ну и осел же этот бык, что связался с парнем, имеющим такой внушительный объем грудной клетки!
А вот что вызывало изумление, это что подобный супермен имел, по свидетельству Тараторки, привычку кротко слушаться своих теток. Если бы не Тараторкины показания, я бы сказал, что рядом со мной за столом сидит племянник, способный противостоять злейшей из теток, и она у него по струнке ходит. Хотя, конечно, по внешнему виду не всегда можно правильно судить. Немало есть таких молодцов, на портретах в печати — эдакий властный, авторитетный мужчина с курящейся трубкой в зубах, а никнет, как копировальная бумажка в машинке, под взглядом престарелой родственницы.
Эсмонд Хаддок налил себе портвейна, и в столовой наступила минута молчания, как обычно бывает, когда два сильных мужчины, формально не представленные друг другу, остаются наедине. Он вдумчиво потягивал вино, а я сидел и не отрывал глаз от графина. Здоровый был такой графин и полный — под завязку.
Сначала хозяин не начинал разговора, а просто молчал и пил. Вид у него, как я уже сказал, был задумчивый. У меня создалось впечатление, что он размышляет над каким-то серьезным вопросом. Наконец он нарушил затяжное безмолвие.
— Послушайте, — обратился он ко мне как-то растерянно. — Вот вы рассказали анекдот.
— Да, и что?
— Про двоих в поезде.
— Верно,
— Я немного отвлекся во время вашего рассказа и, кажется, чего-то недопонял. Вроде бы двое мужчин едут в поезде, и поезд остановился на станции, так?
— Так.
— И один сказал: «Это Гатвик», а другой тип сказал: «Надо бы выпить». Правильно?
— Не совсем. Поезд остановился на станции Торнвик, а этот тип сказал, что, по его мнению, в тот день был понедельник.
— А на самом деле был не понедельник?
— Да нет же, дело в том, что они оба были глухие. Ну, и когда один сказал: «Это Гатвик», второй решил, что он говорит: «Вторник», — и ответил: «Я тоже». Вернее, нет, не так…
— Понимаю. Очень смешно, — сказал Эсмонд Хаддок. Он снова налил себе и, должно быть, при этом заметил мой страстный, жадный взор — наверно вот так голодный волк разглядывал бы встречного русского крестьянина. Эсмонд Хаддок вдруг встрепенулся, будто спохватился, что поступает не совсем по правилам.
— Послушайте, — произнес Эсмонд Хаддок, — а вам никак нельзя предложить стаканчик?
Я понял, что наша застольная беседа наконец-то приняла правильное направление.
— По правде сказать, — говорю, — я бы не отказался попробовать. Интересно все-таки, что это за штуковина. «Виски» называется? Или «кларет», или как его там еще?
— Портвейн. Вам наверно не понравится.
— Отчего же. Я думаю, может, и понравится.
И уже минуту спустя я мог положа руку на сердце объявить, что мне действительно понравилось. Это был отличный старый портвейн, ядреный и насыщенный, и вопреки голосу здравого рассудка, напоминавшему, что его следует пить маленькими глоточками, я разом опрокинул всю заздравную чашу.
— Уф-ф, хорош, — произнес я.
— Да, считается, что неплохая марка. Еще?
— Благодарю.
— Я тоже выпью еще стаканчик. Бывает пора, когда человеку необходимо подкрепиться, как я убедился на собственном опыте. «Для наших душ настали дни суровых испытаний».<a href="#n_64" title="«Для наших душ настали дни суровых испытаний» — фраза из памфлета «Американский кризис», принадлежащего перу известного публициста и политического деятеля Томаса Пейна (1737–1809).">[64]</a> Знаете такое выражение?
— Нет, это что-то новенькое. Сами сочинили?
— Слышал где-то.
— Сказано в самую точку.
— По-моему тоже. Еще?
— Благодарю.
— И я к вам присоединюсь. Сказать вам одну вещь?

 
10. Заказ 2054 289
БРАЧНЫЙ СЕЗОН
— Валяйте.
Я дружественно подставил ухо. Три кубка славного напитка исполнили меня добрым расположением к хозяину дома. Не помню, чтобы я когда-нибудь раньше с первой встречи проникался к кому-нибудь такой симпатией. И поэтому, коль скоро ему пришла охота поделиться со мной своими заботами, — пожалуйста, я готов слушать, как хороший бармен давнего ценного клиента.
— Я потому упомянул «для наших душ дни суровых испытаний», что как раз с такими днями я сам сейчас столкнулся. Моя душа охвачена терзаниями, знаете ли. Еще портвейна?
— Благодарю. Оказывается, это хитрая штука, начнешь пить, и входишь во вкус. Так почему же твоя душа охвачена терзаниями, Эсмонд? Ты не возражаешь, чтобы я звал тебя Эсмондом?
— Мне самому так даже больше нравится. А я давай буду звать тебя Гасси.
Такое неожиданное предложение, естественно, поразило меня самым неприятным образом, так как на мой вкус из всех мыслимых имен хуже Гасси нет. Но я тут же спохватился и сообразил, что в роли, за которую я взялся, приходится испытывать, наряду с радостями, также и огорчения. Мы осушили стаканы, и Эсмонд Хаддок наполнил их снова. Королевское гостеприимство, я бы сказал.
— Эсмонд, — говорю, — я бы сказал, что ты по-королевски гостеприимный хозяин.
— Спасибо, Гасси, — отвечает он. — А ты по-королевски любезный гость. Но ты спрашиваешь, почему моя душа охвачена терзаниями? Я тебе отвечу, Гасси. Только сначала я должен сказать, что мне нравится твое лицо.
На это я заметил, что и мне его лицо тоже нравится.
— У тебя лицо честного человека, — продолжал он развивать свою мысль.
Я сказал, что у него тоже.
— Я с первого же взгляда понял, что такому лицу можно доверять. То есть, ты внушаешь мне доверие.
— Ну, ясно.
— А то бы, в противном случае, я бы тебе нипочем не доверился, если ты меня понимаешь. Дело в том, что сказанное мною тебе не должно пойти дальше, Гасси.
— Ни на полшага, Эсмонд.
— Так вот. Причина, по которой моя душа охвачена терзаниями, состоит в том, что я всеми фибрами моего существа люблю одну девушку, а она дала мне отставку. У любого душу охватят терзания, разве нет?
— Еще бы.
— Ее имя… Но, разумеется, называть имена я не буду.
— Конечно.
— Это не по-джентльменски.
— Ясное дело.
— Просто скажу, что ее зовут Кора Перебрайт, Кора Таратора, как называют ее близкие. Ты, естественно, с ней не знаком. Помню, когда я упомянул, что ты приедешь сюда, она сказала, ссылаясь на общих знакомых, что ты — первостатейный обормот и в сущности псих ненормальный, хотя сама она тебя никогда в глаза не видала. Ты, правда, можешь знать ее по фильмам. В кино она известна под именем Коры Старр. Видел ее?
— А как же:
— Ангел в образе человека, ты не находишь?
— Без сомнения.
— Вот и я так думаю, Гасси. Я влюбился в нее задолго до того, как мы познакомились. Я часто ходил на фильмы с ее участием. И когда старик Перебрайт, здешний священник, сказал как-то, что к нему приезжает племянница и будет вести его дом, и что она только-только из Голливуда, я спросил: «Вот как? Кто же это?» — а он ответил: «Кора Старр», — я едва на ногах устоял, Гасси, поверь.
— Верю, Эсмонд, конечно, верю. Продолжай же. Ты меня страшно заинтриговал.
— Вскоре она приехала. Старик Перебрайт нас познакомил. Взоры наши встретились.
— Ну, ясно.
— И не прошло двух дней, как мы переговорили и пришли к общему мнению, что мы — родные души.
— Но потом она дала тебе от ворот поворот?
— Да, потом она дала мне от ворот поворот. Но вот что я тебе скажу, Гасси. Хоть она и дала мне от ворот поворот, все равно она — путеводная звезда моей жизни. Мои тети… Еще портвейна?
— Благодарю.
— Мои тети, Гасси, постараются заморочить тебя баснями, что будто бы я люблю мою кузину Гертруду. Не верь ни единому слову. Вскоре после того как Таратора дала задний ход, я поехал в Бейсингсток и пошел там в кино, и в том фильме был один малый, его отвергла любимая девушка, а он, чтобы она подумала хорошенько и пересмотрела свое решение, начал увиваться за другой.
— Старался возбудить в ней ревность?
— Вот именно. По-моему, неглупая мысль.
— Очень даже неглупая.
— И я подумал, если я начну увиваться за Гертрудой, возможно, Таратора еще передумает. И стал увиваться.
— Понимаю. Рискованное, однако, дело, а?
— Рискованное?
— Что если ты перестараешься и окажешься чересчур обаятельным? Ведь ты разобьешь ей сердце.
— Кому? Тараторе?
— Да нет, своей кузине Гертруде.
— О, с ней все в порядке, она влюблена в Тараторина брата. Гертрудиному сердцу опасность не угрожает. Может, выпьем за успех моего предприятия, как ты считаешь, Гасси?
— Блестящая мысль, Эсмонд.
Я был, как вы легко поймете, страшно доволен. Грозная тень Эсмонда Хаддока больше не висела над жизнью Китекэта. Китекэту незачем беспокоиться из-за прогулок среди роз. Можно безо всяких опасений хоть на целый день выпустить Эсмонда Хаддока в розарий, где пребывает Гертруда Винкворт, и не опасаться никаких последствий. Я поднял стакан и осушил его за счастье Китекэта. Не берусь утверждать, что на глаза мои навернулись слезы умиления, но вполне возможно, что и навернулись.
Жалко было, конечно, что не знакомый по условиям игры с Тараторкой я не мог тут же на месте осчастливить Эсмонда Хаддока и вернуть в его жизнь померкший солнечный свет. Для этого мне достаточно было бы пересказать ему то, что я слышал от самой Тараторки, а именно, что она его по-прежнему любит. Пришлось ограничиться советом, чтобы он не терял надежды, а он сказал, что вовсе и не теряет, ни за какие графины.
— И я скажу тебе, Гасси, почему я не теряю надежду. Пару дней назад случилось одно многозначительное событие. Она обратилась ко мне с просьбой спеть песню на этом ее дурацком концерте, который она устраивает в деревне. Вообще-то, понятно, я такими делами не занимаюсь, но тут особые обстоятельства. Я ни разу в жизни не пел на деревенских концертах. А ты?
— Я — да. Много раз.
— Кошмарное, должно быть, испытание?
— Да нет, мне понравилось. Публике, может, и не очень сладко приходилось, но я получал удовольствие. Значит, ты волнуешься перед выступлением, Эсмонд?
— Честно сказать, Гасси, бывают минуты, когда от одной мысли об этом меня прошибает холодный пот. Но я напоминаю себе, что я — здешний молодой сквайр и пользуюсь любовью местных жителей, и поэтому все должно сойти благополучно.
— Правильный подход.
— Но тебе наверно интересно, почему ее просьбу, чтобы я выступил на этом ее концерте, будь он неладен, я назвал многозначительным событием? Сейчас объясню. Я вижу здесь недвусмысленное свидетельство того, что старая любовь не умерла. Нет, ведь правда, иначе с чего бы Таратора стала просить меня выступить? Я, Гасси, возлагаю большие надежды на эту песню. Таратора — эмоциональное, отзывчивое существо, и когда она услышит, как оглушительно меня приветствует восхищенная публика, на нее это подействует. Она смягчится. Растает. Я даже не удивлюсь, если она прямо так и скажет: «О, Эсмонд!» — и бросится мне на шею. Конечно, при условии, что меня не освищут.
— Тебя не освищут.
— Ты так думаешь?
— Никогда в жизни. Пройдешь на ура.
— Как ты меня утешил, Гасси!
— Стараюсь, Эсмонд. А что ты будешь петь? «Свадебную песнь пахаря»?
— Нет. Мне специально сочинили песню, слова тети Шарлотты, музыка тети Мертл.
Я поморщился. Не понравилось мне это. За время нашего с тетей Шарлоттой знакомства я что-то не заметил в ней признаков божественного огня. Конечно, не хотелось выносить приговор, не послушав, но я готов был на любое пари, что произведение, вышедшее из-под ее пера, будет, безусловно, не ахти.
— Слушай, — вдруг говорит Эсмонд Хаддок, — давай сейчас пройдемся вместе по моей песне, а?
— С большим удовольствием.
— Только сначала еще по глотку?
— Да, сначала еще по глотку. Благодарю. Эсмонд Хаддок осушил стакан.
— Запев не будем трогать, там всякая чепуховина, солнышко искрится, и щебечут птицы, все в таком духе.
— Согласен.
— Главное в этой песне — припев. Поется так. Он набычился, как чучело лягушки, и заголосил:
— Алло, алло, алло! Я поднял руку.
— Минуточку. Что это должно означать? Телефонный разговор?
— Да нет же. Это охотничья песня.
— Ах, охотничья? Тогда понятно. А то я подумал, может, что-то наподобие шансонетки «Позвоню-ка я моей милашке». Все ясно.
Он начал сначала:
<blockquote>
 
— Алло, алло, алло!
В лесу уже светло.
Поскачем на охоту мы. пам-пам,
Время подошло, Гасси.

 
</blockquote> Я опять поднял руку.
— Это мне не нравится.
— Что именно?
— Да вот, «пам-пам» этот.
— Просто такой аккомпанемент.
— И еще мне не нравится «Гасси». Получается ритмический перекос.
— А я разве спел: «Гасси»?
— Да. Ты спел: «Поскачем на охоту мы, пам-пам, время подошло, Гасси».
— Оговорился.
— В тексте этого нет?
— В тексте конечно нет.
— Я бы посоветовал на концерте этого не вставлять.
— Не буду. Поем дальше?
— Давай.
— На чем я остановился?
— Лучше начни с начала.
— Правильно. Еще глоток портвейна?
— Разве только самую малость.
— Так. Начинаем опять с самого начала, опускаем запев про солнышко и птичек, и так далее, и вот: «Алло, алло, алло! В лесу уже светло. Поскачем на охоту мы, пампам, время подошло. Настал наш день, солнце и тень, алло, алло, алло!»
Кажется, мои дурные предчувствия насчет Шарлотты оправдывались. Это никуда не годилось. Будь ты хоть тысячу раз молодой сквайр, но кто вздумает выступить на деревенском концерте с такой ахинеей, тот неизбежно будет освистан.
— Все не так, — сказал я.
— Все не так?
— Ну подумай сам. Ты поешь: «Поскачем на охоту мы», — публика воодушевляется и готова слушать, что дальше, а ты опять за свое «алло, алло, алло». Возникнет чувство разочарования.
— Ты так считаешь, Гасси?
— Я в этом убежден, Эсмонд.
— Тогда что же ты посоветуешь? Я немного поразмыслил.
— Попробуй, например, так: «Алло, алло, алло! Уже совсем светло. Настигнем лису в полях и в лесу. Подтягивай крепче седло. Изведем всю породу звериному роду назло, назло, назло!»
— Вот это здорово!
— Сильнее впечатляет, а?
— Гораздо сильнее.
— А как у тебя там дальше?
Он опять набычился, как надутая лягушка.
<blockquote>
 
— Охотники трубят в рога,
Через канавы и стога —
По лисьему следу! Трубите победу!
Алло, алло, алло!

 
</blockquote> Я прикинул на глазок.
— Первые две строки приемлемы. «Стога — рога». Вполне сносно. Молодчина Шарлотта! Не подкачала. Но дальше не годится.
— Тебе не понравилось?
— Слабовато. Совсем никуда. Не знаю, кто у вас в «Кингс-Девериле» толпится на стоячих местах позади скамеек, но если такие же небритые бандиты, как те, каких приходилось наблюдать в зрительных залах мне, то ты просто спровоцируешь их на грубые выкрики и лошадиное фырканье. Нет, надо придумать что-нибудь получше. Постой-ка. Пора — ура — дыра… — Я снова потянулся за графином. — Придумал!
Пора, пора, пора, Выезжаем с утра. Пускай порвем мы брюки — Трепещите, зверюки! Ура, ура, ура!
Я более или менее рассчитывал сразить его наповал, и, как рассчитывал, так оно и вышло. На миг он от восторга лишился дара речи, а потом сказал, что это сразу подымает всю вещь на недосягаемую высоту и он просто не знает, как меня благодарить.
— Потрясающе!
— Я надеялся, что тебе понравится.
— Как это тебе удается сочинять такое?
— Да так как-то, знаешь ли, само в голову приходит.
— Может быть, теперь пройдемся по всей авторизованной версии, а, старина?
— Да, никогда не откладывай на завтра, дружище. Интересно, что, оглядываясь назад, всегда можешь точно указать момент, когда, в попойке ли, или в каком-нибудь другом начинании, перешел некую грань. Взять, например, этот наш вечер совместного пения. Чтобы придать исполнению живинку, я взгромоздился на стул и стал размахивать графином на манер дирижерской палочки. И это, как я теперь вижу, было ошибкой. Дело действительно сразу пошло на лад, это факт, но у наблюдателя могло создаться ложное впечатление, будто перед ним картина пьяного дебоша.
А если вы вздумаете возразить мне, что в данном случае никакого наблюдателя не было, я спокойно отвечу, что вы неправы. Мы уже прошли «пускай порвем мы брюки» и приближались к вдохновенному финалу, когда за спиной у нас раздался голос.
Он произнес:
— Ну, знаете ли!
Это можно, конечно, сказать по-разному. Но в данном случае оратор, вернее, ораторша — а это была леди Дафна Винкворт — произнесла вышеприведенную фразу в стиле брезгливой вавилонской царицы, которая забрела к мужу в пиршественную залу, как раз когда вавилонская оргия начала набирать обороты.
— Ну, знаете ли! — промолвила почтенная дама.
Мне бы после Тараторкиных рассказов о теткопочитании Эсмонда Хаддока следовало быть готовым ко всему, но надо признаться, его обращение с вошедшей меня покоробило. Он повел себя, как низкий раб и трусливый червь. Вероятно, взяв пример с меня, он тоже успел залезть на возвышение, правда, не на стул, а на стол, и размахивал бананом, который сейчас заменял ему охотничий хлыст, но, заметив леди Дафну, скатился на пол, как мешок с углем, и вид у него стал такой виноватый, заискивающий, что противно было смотреть.
— Ничего, ничего, тетя Дафна! Все в порядке.
— В порядке?!
— Просто мы репетировали. Концертный номер. Ведь концерт уже совсем скоро, нельзя терять ни минуты.
— Ах вот как. Ну что ж. Мы ждем тебя в гостиной.
— Хорошо, тетя Дафна.
— Гертруда надеется, что ты сыграешь с нею в трик-трак.
— Конечно, тетя Дафна.
— Если, разумеется, ты способен сейчас играть.
— Как же, как же, тетя Дафна.
И он, понурив голову, поплелся вслед за нею вон из столовой. Я хотел было пойти следом, но старая гусыня властным жестом преградила мне дорогу. Сходство ее с Уоллесом Бири заметно усилилось, и я подумал, что жизнь несчастных девчонок, которым выпала доля обучаться под присмотром беспощадной Винкворт, подобна полуторамесячному сроку на острове Солнечного Дьявола. Раньше я считал, что в школьном мире ближе всего к покойному капитану Блаю с брига «Баунти»<a href="#n_65" title='Капитан Блай с брига «Баунти» — жестокий деспот, один из персонажей книги Дж. Барроу «Бунт и захват пиратами судна Его Величества "Баунти"» (1831).'>[65]</a> стоит наш преподобный Обри Апджон, но теперь убедился, что рядом со свирепой старухой Винкворт он просто жалкий приготовишка.
— Огастус, это вы привезли огромного лохматого пса? — задала она мне вопрос.
Вам станет ясно, как подействовали на меня головокружительные события в «Деверил-Холле», когда я скажу, что в первую минуту я совершенно не понял, о чем идет речь.
— Пса?
— Силверсмит говорит, что он ваш.
— Ах, ну да, — спохватился я, когда память возвратилась на свое седалище. — Конечно, конечно. Разумеется. Вы имеете в виду Сэма Голдуина. Но только он не мой. Его владелица — Таратора.
— Кто-о?
— Таратора Перебрайт. Она попросила меня взять его на пару дней.
При упоминании Тараторкиного имени, как и раньше за обедом, у леди Дафны занялось дыхание и громко лязгнули зубы. Было очевидно, что Тараторка не пользовалась в «Деверил-Холле» любовью широких масс.
— Вы с мисс Перебрайт близко знакомы?
— О да, вполне, — ответил я и только тут сообразил, как это плохо согласуется с тем, что Тараторка сказала Эсмонду Хаддоку. Но его, к счастью, уже среди нас не было. — Она немного опасалась свалить животное на голову своему дяде без предварительного вспахивания, как говорится, поскольку нельзя сказать, что он уж такой собаколюб. Вот она, пока то да се, и спихнула его мне. Сэм в конюшне.
— Нет, он не в конюшне.
— Значит, Силверсмит ввел меня в заблуждение. Он сказал, что распорядится поместить животное в конюшню.
— Он и распорядился поместить его в конюшню. Но оно убежало и только что, как полоумное, ворвалось в гостиную.
Я почувствовал, что здесь требуется утешительное слово.
— Сэм Голдуин вовсе не полоумный, — заверил я леди Дафну. — Он не относится к числу наших светлых умов, но совершенно нормален. А в гостиную ворвался потому, что рассчитывал застать там меня. Он воспылал ко мне бурной страстью и считает зря потраченной каждую минуту, проведенную вдали от меня. Так что как только его привязали в конюшне, он принялся грызть веревку, чтобы вырваться на свободу и отправиться на поиски. Довольно трогательно, я бы сказал.
Но леди Дафна всем своим видом показала, что отнюдь не разделяет моего умиления. В ее взоре блистал огонь анти-Сэмизма.
— Во всяком случае, это было крайне неприятно. Ввиду того что вечер такой теплый, двери в сад оставили открытыми, и вдруг вбегает этот отвратительный зверь. Моя сестра Шарлотта испытала нервный шок, от которого теперь не скоро оправится. Животное налетело на нее сзади и гонялось за ней по всей комнате.
Я, конечно, промолчал — уж чего-чего, а тактичности нам, Вустерам, не занимать, — но про себя подумал, что это Шарлотте кара за сочинение куплетов «Алло, алло, алло, уже совсем светло», в другой раз пусть хорошенько подумает, прежде чем браться за перо. Теперь она получила возможность оценить ситуацию с точки зрения лисицы.
— А когда позвали Силверсмита, эта тварь его укусила. Признаюсь, от такого известия я ощутил трепет восторга. «Ты лучше меня, Ганга Дин»,<a href="#n_66" title="«Ты лучше меня, Ганга Дин» — рефрен одного из стихотворений Р Киплинга, входящих в сборник «Солдатские баллады» (1892).">[66]</a> — чуть было не процитировал я. Мне бы лично слабо было укусить Силверсмита, даже чтобы исполнить последнюю волю умирающей бабушки.
— От души сожалею, — сказал я вслух. — Не могу ли я тут что-нибудь сделать?
— Нет, спасибо.
— Я пользуюсь на Сэма большим влиянием. Быть может, мне удастся убедить его, чтобы он на этом поставил точку, возвратился в конюшню и завалился спать.
— Этого не потребуется. Силверсмит справился с ним и запер его в стенной шкаф. Ну, а поскольку, как вы сказали, он живет, вообще говоря, в доме священника, я незамедлительно отошлю его туда.
— Давайте я сам его отведу.
— Пожалуйста, не утруждайте себя. Я полагаю, что лучше всего вам немедленно отправиться в постель.
Предложение пришлось мне вполне по душе. С той самой минуты, как дамский пол отчалил из столовой, у меня слегка сжималось сердце в предвкушении тихого, уютного вечера в семейном кругу, который ожидал меня под здешними сводами после того, как стараниями Эсмонда и моими будет покончено с портвейном. Сами знаете, что такое эти тихие уютные вечера в старинном загородном доме, при том что состав участников преимущественно женский. Вас загоняют в угол и предъявляют семейные фотоальбомы. Поют вам народные баллады. Голова у вас начинает клониться подобно лилии на стебле, приходится то и дело рывком возвращать ее на исходную позицию, и так — до полного и окончательного изнеможения. Гораздо лучше ретироваться в свое логово прямо сейчас, тем более что мне необходимо повидаться с Дживсом, который должен был давно уже приехать на поезде с моим багажом.
Не скажу, чтобы слова этой женщины, содержавшие намек на то, что я упился по уши, меня совсем уж нисколько не задели. У нее явно сложилось обо мне превратное мнение, будто бы меня нельзя допускать в гостиные, так как я немедленно превращаю их в подобие портового кабака после прибытия флота в родную гавань. Но справедливость — неотъемлемая черта Вустеров, и я не виню эту добросовестно заблуждавшуюся леди. Я готов признать, что когда входишь в столовую и застаешь там человека с графином в руке, который горланит песни, стоя на стуле, это действительно наводит на кое-какие предположения.
— Я и вправду немного устал с дороги, — ответил я ей.
— Силверсмит покажет вам, где ваша комната, — произнесла она, и тут я углядел, что дядя Чарли находится среди нас. А я и не заметил, как он возник. Он, подобно Дживсу, материализовался из пустоты. Очевидно, это у них семейное.
— Силверсмит.
— Да, мадам?
— Проводите мистера Финк-Ноттла в его комнату, — распорядилась леди Дафна, но чувствовалось, что ее подмывало сказать не «проводите», а «препроводите».
— Очень хорошо, мадам.
Я заметил, что он слегка прихрамывает, из чего можно было понять, что Сэм Голдуин достал в броске его икру, но спрашивать и уточнять я не стал, так как опасался, вдобавок к икроножной мышце, причинить еще боль его самоуважению. Я поднялся вслед за ним по лестнице и очутился в удобной, хорошо обставленной спальне, после чего с веселой душой пожелал ему спокойной ночи.
— Да, Силверсмит, — сказал я.
— Сэр?
— Мой человек приехал?
— Да, сэр.
— Пришлите-ка его ко мне.
— Очень хорошо, сэр.
Он удалился, и через несколько минут я увидел перед собой так хорошо мне знакомые черты.
Но это не были черты Дживса. Это были так хорошо мне знакомые черты Клода Кэттермола Перебрайта.

Краткое название: Глава 6

Полное название Глава 6

Активен Редактировать название и описание

Название

Стандартный редактор Смотреть

Полное название и описание

Полное название (Заголовок)

Описание

Как правило описание должно иметь около 150 знаков. Оно используется для заполнения мета-тега Description веб-страницы.
Сейчас используется - 0 символов

Описание скопировано!

Описание вставлено!