Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Теперь полная власть принадлежала королю Генриху IV, и все те, кто рискнул поддержать его при восхождении на трон, объединились теперь для того, чтобы защищать его права и одновременно свои собственные жизни. Противники нового короля имели противоположное мнение, в защиту которого выдвигали серьезные аргументы. Французский двор счел Генриха узурпатором. Его наследственные права на престол не могли быть достаточным основанием не только тогда, пока Ричард, свергнутый король, оставался жив, но даже тогда, когда генеалогическая линия нового монарха была тщательно изучена. Однако кроме наследственного существовали и другие права. Право завоевания, на которое Генрих сначала намеревался опереться, было отклонено им по доброму совету приближенных. Но тот факт, что его провозгласил королем парламент, созванный от имени Ричарда, вместе с почти доказанным правом по рождению позволял создать достаточно прочный фундамент власти, даже несмотря на то, что возникали сомнения в ее законности. Генрих IV имел немало достойных качеств. Все историки сходятся в том, что Генрих был мужественным, способным и от природы милосердным человеком. Начало его правления было отмечено удивительной терпимостью и мягкостью, проявленными им по отношению к побежденной стороне. Он, в наибольшей степени выигравший от переменчивости судьбы, сбросившей с трона Ричарда, оказался наименее предрасположенным к мести его приверженцам. Генрих находился в самой гуще событий предыдущего правления; он лично испытал несправедливость Ричарда; однако он же проявил себя стойким противником суровых репрессий. В час своего восшествия на престол он по-прежнему оставался смелым рыцарем, довольствующимся достигнутыми успехами, противником кровопролития, приверженцем конституционных идей, мечтающим закончить свою жизнь крестоносцем. Но бурная череда суровых событий испортила его добрые наклонности и в конце концов отравила его благородную натуру.

Генрих IV. Статуя на гробнице в Кентербери

С самого начала Генрих зависел от парламента, влияние которого должно было компенсировать недостаток его прав на трон. Власть его была основана на теории выборного, ограниченного царствования в отличие от абсолютной монархии. Таким образом, обстоятельства его восшествия на трон и характер самого короля позволяют говорить, что Генрих IV был конституционным монархом. При его коронации говорились высокие слова. «Почтенное королевство Англия, наиболее изобильное среди всех богатых королевств мира, – сказал архиепископ Томас Арундел, – было доведено до разрушения советами детей и вдов. Теперь Бог послал мужа, знающего и благоразумного, который будет управлять с Божьей помощью, советуясь с мудрыми старцами королевства».

«Дела королевства возложены на нас», – заявил архиепископ. Генриху предстояло действовать «не по собственной воле, но по общему совету и согласию». В этом виден определенный прогресс парламентской системы. Однако сам парламент не может считаться источником власти и государственной мудрости. Он пока еще не имел надежных принципов устройства: его можно было должным образом сформировать, на него можно было повлиять. Многие из парламентов того периода носят эпитеты: «Хороший парламент», «Безумный парламент», «Безжалостный парламент». Более того, ставки в игре за власть, которые делали представители знати и магнаты, намного превосходили то, чем могли рискнуть обычные люди. Кто мог дать гарантию, что какое-нибудь внезапное предприятие баронов не опрокинет всю структуру государственного управления? При каждой смене власти, сопровождаемой мщением и казнями побежденных, в палате общин возникало все более сильное желание дать этим великим лордам возможность перерезать друг другу глотки, если уж они так к этому расположены. Поэтому палата общин, действуя достаточно энергично, предпочитала полагаться скорее на петиции, чем на резолюции, перекладывая таким образом ответственность за важные решения на более благородный правящий класс.

В поисках большей защиты палата общин обратилась к королю с просьбой не принимать решения по какому-либо вопросу, исходя только из его обсуждения или полагаясь на мнение отдельных заинтересованных членов, но дождаться коллективного решения палаты. Она также настаивала на принятии принципа «жалоба прежде обеспечения» (grievances before supply), и хотя Генрих отказался официально признать эту доктрину, из-за нехватки денег ему пришлось сот гласиться с ней на практике. Таким образом, в течение этого периода власть парламента над финансами значительно усилилась. Палата общин не только обеспечивала поступление денег в казну, голосуя за налоги, но и начала следить за расходованием средств, а также требовать и получать отчеты от высших чиновников государства. Ни один из прежних королей не смирился бы с этим. Они всегда рассматривали такие попытки как дерзкое вмешательство в прерогативы монарха. Эти огромные перемены в государственном устройстве Англии были характерными чертами ланкастерского правления. Они вполне естественно вытекали из потребности, которую испытывала новая династия, стремящаяся закрепить за собой полученный королевский титул путем привлечения на свою сторону общественного мнения и использования конституционной власти. Утратив впоследствии завоеванные позиции, парламент смог подняться на эту высоту только в XVII в.

Но хотя духовные и светские сословия получили возможность не только выбирать правителя, но и определять наследование престола (история тех лет дала немало прецедентов, которые впоследствии тщательно изучались юристами Стюартов), действительную власть парламента того времени не следует преувеличивать. Узурпация Генриха ГУ, воцарение соперничающей династии в лице Эдуарда IV, изгнание Эдуарда V его дядей были актами феодального насилия, даже бунтом, прикрытым декларативными статутами. Парламент не был ни инициатором, ни даже влиятельным участником этих событий, а всего лишь послушным регистратором результатов этой борьбы, проходившей между группировками баронов. Выборы в него не были свободными: «карманные» городки встречались в XV в. столь же часто, сколь и в XVIII в., а парламент являлся всего лишь инструментом в руках баронских партий. Тем не менее парламент объявил своей властью (хотя и по просьбе Генриха), что корона должна перейти к старшему сыну короля, а после него – к его потомку по мужской линии. Таким образом, английский обычай был отвергнут – старшинство по женской линии перестало гарантировать наследование престола. Формально это не было запретом на наследование по женской линии, но на практике этот принцип соблюдался еще долго.

По одному вопросу, наполовину социальному, наполовину религиозному, король и парламент полностью сошлись во мнениях. Выступление лоллардов за очищенную церковь, лишенную всех мирских богатств, не встретило согласия духовенства. Церковнослужители сопротивлялись гневно и энергично. Идеи лоллардов не только прочно засели в головах беднейшей части населения, но и получили поддержку мелкопоместного дворянства по всей стране. По сути, то был вызов в первую очередь церкви, а затем – всем богачам. Теперь лолларды всячески стремились перетянуть на свою строну светский нобилитет, указывая на то, что огромные сокровища церкви могут легко быть пущены на континентальную войну. Но этот призыв не нашел должного отклика. Лорды понимали, что их собственные поместья основаны на том же праве собственности, что и церковные владения. Поэтому, защищая свою собственность, они объединились с духовенством. Против лоллардов были приняты очень строгие законы. Король провозгласил – с полного согласия палаты общин, – что будет всей своей силой искоренять ереси. В 1401 г. был принят ужасный статут, De Heretico Comburendo, по которому упорствующие еретики подлежали сожжению заживо, а решение по этому вопросу принималось единственно церковью, и от шерифов требовалось исполнение его без предоставления права апелляции к короне. Так ортодоксальность и собственность заключили между собою союз и стали двигаться дальше уже вместе.

* * *

Между тем в парламенте считали, что главная гарантия безопасности – это полное уничтожение побежденной группировки. В этом органе находились самые упорные противники Ричарда и тех, кто был верен ему. Одной из причин мести являлась трусость членов парламента, стремившегося таким образом обезопасить себя. Может быть, Генрих постарался бы не допустить возмездия, если бы не несколько зловещих событий. Внезапно король и большинство придворных серьезно отравились какой-то пищей. Возникли подозрения, что во всем виноват яд. Валлийцы во главе с Оуэном Глендовером, уже проявлявшие раньше свое недовольство, тут же поддержали сторону Ричарда. При тогдашней медлительности связи одна из противоборствующих сил могла пройти всю страну, тогда как другая едва ли успела бы понять, что происходит. Итак, восставшие начали активные действия. Пять из шести бывших лордов-апеллянтов, остававшихся до той поры в тени, пошли на контакты с друзьями Ричарда II и составили заговор с целью захватить узурпатора в Виндзоре. Оправившись от загадочного недомогания и проделав в одиночку несколько десятков миль по опасным дорогам, Генрих ускользнул из ловушки. Но вооруженные восстания уже охватили несколько районов страны. Они были подавлены с необычной для этого правительства жестокостью. Население зачастую объединялось с правительственными силами. Горожане Сиренчестера обезглавили лорда Ламли и графов Кентского и Солсберийского, причем последний был лоллардом. Заговорщики так и не получили настоящей поддержки. При всем своем миролюбии Генрих не смог смягчить преследования, проводимые теми, кто разделял риск вместе с ним. Через год его популярность была почти уничтожена, так как его сочли проявившим слабость в отношении мятежников, покушавшихся на его жизнь. Однако король, несмотря на то что допустил репрессии, все же был смелее и сильнее тех лиц, которые состояли у него на службе и хотели удержаться у власти при помощи жестокостей.

Неудавшееся восстание и гражданская война, чуть было не начавшаяся после падения Ричарда, оказались фатальными для него. Несмотря на то что Ричард II был низвергнут, его особа продолжала считаться священной, и никакие церемониальные и конституционные процедуры, сопровождавшие восхождение на трон Генриха, не могли лишить Ричарда подобающего ему отношения. Пребывая в заточении в замке Понтефракт, он оставался объектом симпатий как своих приверженцев, так и угнетенных масс. Это раздражало и беспокоило партию власти. В феврале 1400 г. было объявлено о смерти Ричарда. Умер ли он от истощения, заморил ли сам себя голодом, как предполагало правительство, или же стал жертвой более прямых методов воздействия – неизвестно. Стены Понтефракта хранят свою тайну. Но по всей Англии распространился слух, что он бежал и, находясь в своем тайном укрытии, дожидается того часа, когда поведет простой народ королевства к счастливой жизни.

Все эти обстоятельства усугубляли положение Генриха Болингброка. Заговоры с целью его убийства следовали один за другим. Валлийцы доставляли королю все больше проблем, отдельные выступления переросли в общенациональную войну. Оуэн Глендовер, замечательный человек, имевший неплохое образование, сопротивлялся англичанам до 1409 г. Все эти годы боевые действия не прекращались. Кроме этого, королю приходилось то и дело воевать с шотландцами. После шести лет всех этих тревог и волнений природное великодушие короля было исчерпано, и он уступил парламенту и своим сторонникам, требовавшим большей жестокости. Возможно, что так и было на самом деле.

Наиболее серьезный конфликт произошел у Генриха с семейством Перси. Эти лорды северного пограничья, старый граф Нортумберлендский и его свирепый сын Хотспур, в течение почти трех лет защищали Англию от шотландцев, не получая почти никакой помощи, и вели боевые действия практически за свой счет. Их же усилиями для короля сохранились важные районы в северном Уэльсе. Больше нести такое тяжелое бремя расходов они уже не могли и потребовали урегулировать вопрос оплаты. Граф Перси представил счет на 60 тысяч фунтов. Король, пребывавший в состоянии прискорбной бедности, смог предложить только 40 тысяч. Эта история имела свою подоплеку. В свое время Перси сыграли немаловажную роль в возведении Генриха на трон. Но зять Хотспура, Эдмунд Мортимер, присоединился к взбунтовавшемуся Глендоверу, и вся семья попала под подозрение. Перси были независимы и могущественны, и столкновение их с королем стало неизбежно. Хотспур поднял знамя мятежа. Но в короткой, ожесточенной битве при Шрусбери, 21 июля 1403 г., Генрих взял верх и убил Хотспура. Старый граф, шедший на помощь сыну, поневоле подчинился королю и тем самым заслужил прощение. Парламент изо всех сил старался снять с него все обвинения в измене и мятеже и признал виновным лишь в злоупотреблениях. Такая снисходительность объяснялась, конечно, необходимостью защищать шотландскую границу и отсутствием других средств для этого. В итоге граф посвятил себя делу, уже ставшему для него привычным. При этом он продолжал возглавлять крупные вооруженные силы, что обеспечивало ему главенствующее положение на северном пограничье.

Но через два года, не сумев простить смерть сына, он снова поднял мятеж. На этот раз заговор получился широким. В числе его главных участников мы видим архиепископа Йоркского Скроупа и графа Ноттингемского, Томаса Маубрея. Программой мятежников была реформа управления, они не стремились удовлетворить личные притязания. Снова Генрих отправился на север и снова успех сопутствовал ему. Граф Нортумберленд был изгнан за границу, где еще несколько лет оставался, угрожая королю. Скроуп и Маубрей попали в руки сторонников Генриха, и тот, несмотря на призывы архиепископа Кентерберийского, позволил отрубить им головы после поспешно проведенного суда. Казнь Скроупа потрясла страну, и многие сравнивали ее с убийством Томаса Бекета. В это же время пошатнулось здоровье короля. Говорили, что его поразила проказа, и это несчастье приписывали гневу Всевышнего. Однако слухи все же оказались неверны. У короля обнаружились неприятное заболевание кожи и сердечная слабость, сопровождавшаяся обмороками и трансами. Физически он был сломлен. Отныне его правление стало борьбой со смертью.

Все же Генриху еще удалось отпраздновать победу в войне с валлийцами, в результате которой Оуэн Глендовер был принужден уйти далеко в горы. Но парламент в полной мере воспользовался трудной для короля ситуацией. Спасение виделось Генриху только в капитуляции перед ним. Он уступил общинам свою ношу со всем конституционным почтением, подобно современному правителю. Натиск парламента был силен, а его требования во многом дерзки до наглости. Иностранцы, не исключая и двух дочерей королевы, подлежали изгнанию. В назначаемый королем Совет включили лидеров парламента. Правительство обязали отчитываться перед парламентом во всех своих расходах. Даже личный двор короля испытал на себе его давление. Новый Совет потребовал еще большей власти. Король дал обещание править только с его одобрения. Благодаря всем этим уступкам Генрих превратился в наименее влиятельного из королей. Но зато он передал другим невыносимое бремя власти. Теперь всю ответственность предстояло нести парламенту и Совету, и на них же падал позор за совершенные преступления. Они оказались недостойны столь высокого доверия.

* * *

В это время на сцене появляется новая фигура. Старший сын Генриха IV, принц Уэльский, уже продемонстрировал свои необычайные способности. Это он возглавлял наступление на Хотспура при Шрусбери и добился успеха в Уэльсе. Однако только после решающей победы над Глендовером принц Генрих смог обратиться к большой политике. По мере ухудшения здоровья отца он все более приобщался к государственным делам, принимая на себя все новые обязанности и стремясь к увеличению своих полномочий. Под нажимом со стороны своих приверженцев, прежде всего родственников, трех двоюродных братьев Бофор, настаивавших на том, чтобы он взял бразды управления страной из слабеющих рук немощного короля, принц потребовал, чтобы король отрекся от престола в его пользу. Но Генрих Болингброк, несмотря на то что находился в состоянии старческой слабости, с негодованием отверг это предложение. В 1411 г. в Вестминстере между отцом и сыном произошла серьезная стычка. Неизвестно, были ли сторонники короля многочисленнее или решительнее, но принца вынудили в замешательстве удалиться. После этого он потерял председательство в Совете, а его приверженцы лишились своих постов. Ему ничего не оставалось, как затаиться. Противники принца обвиняли его в том, что он якобы присвоил деньги, предназначенные для выплаты гарнизону Кале. Генрих решительно возражал и тем самым очистил себя от подозрений. Нет никаких сомнений в том, что умирающий король из последних сил цеплялся за власть. Еще несколько месяцев трон продолжал занимать дряхлый старик, уже не способный править. В 1412 г., когда король уже не мог больше ходить и едва держался в седле, Совет с трудом отговорил его от попытки возглавить войска в Аквитании. Он кое-как протянул зиму, мечтая о крестовом походе, созвал в феврале парламент, но уже не смог работать с ним. В марте, когда король молился в Вестминстерском аббатстве, с ним случился удар и он лишился чувств. Генрих пришел в себя только 20 марта 1413 г., но лишь для того, чтобы умереть в Иерусалимской палате.

Таким образом, жизнь и правление короля Генриха IV демонстрируют нам пример тщетных амбиций и горькой цены, которой оплачивается успех. Ему было за что мстить и что отстаивать. Поначалу Генрих Болингброк едва смел думать о короне, но в конце концов поставил на кон все, чтобы получить ее. Овладев ею, он обнаружил, что это не так уж и приятно. Не только физически, но и морально он согнулся под ее тяжестью. Годы триумфа были также годами скорби и вынужденной осмотрительности. Но никто не может сказать, что за его поступками не стояли благоразумие и справедливость или что вся страна не приняла его. После его смерти новая личность, уже совсем иного исторического масштаба, давно жаждущая власти, без всяких споров взошла на трон Англии. Очень скоро новый король стал сувереном почти всего западного христианского мира.