Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Отблеск величия пал на мрачную, беспокойную историю средневековой Англии, когда Генрих V стал королем. Заняв трон в 26 лет, он был уверен в своих правах на него, в отличие от своего отца, который никогда не испытывал подобного чувства. Юность он провел в походах и Совете; во время болезни отца в течение пяти-шести лет Генрих с перерывами управлял страной. Романтическим историям о его бурной юности и внезапном обращении к серьезности и добродетели, когда на него пала высочайшая ответственность, не следует придавать слишком большого значения. Вполне вероятно, что «он был в юности прилежным последователем праздных утех, весьма расположенным к музыке и воспламененным факелом Венеры». Но если он в свое время и уступал неистовым кипениям страсти, это было не больше чем просто приятное развлечение, потому что с детства Генрих был вынужден постоянно решать серьезные вопросы.

В волнующейся стране, король которой был тяжело болен, с противостоящими друг другу группировками и значительными социальными и моральными неустройствами, все население в какое-то время обратило взор на него, и последующие поколения почти не сомневались в том, что в соответствии с понятиями своего времени Генрих полностью, даже внешне удовлетворял предъявляемым монарху требованиям. У него было овальное лицо, с длинным, прямым носом, румяными щеками, темными гладкими волосами и живыми глазами, мягкими, как у голубя в минуты покоя, но грозными, как у льва при гневе; сильная, подвижная, стройная и одновременно крепко сложенная фигура. Он обладал твердым, рыцарственным, справедливым характером. Генрих пришел к власти в тот момент, когда Англия уже устала от раздоров и ссор и желала единства и славы. Он отвлек нацию от внутренних несогласий и распрей, обратив ее силы на заморские завоевания. У него была мечта, которая, возможно, могла осуществиться, – стать во главе всей Западной Европы и направить ее силы на новый крестовый поход. И парламент, и Совет внезапно проявили готовность воевать с Францией. Как было заведено в тогдашней Англии, все это подавалось под соусом из фраз противоположного смысла. Лорды хорошо знали, «что король не предпримет ничего, что не вело бы к восславлению Господа, и станет избегать пролития христианской крови; если он отправится на войну, то ради восстановления своих прав, но не по собственному желанию». Заседание парламента 1414 г. началось, с проповеди епископа Бофора на тему «Борись за правду до смерти», завершившейся словами «Пока есть у нас время, давайте же делать добро всем людям». Понятно, что все это должно было означать скорейшее вторжение во Францию.

Вследствие этого палата общин проявила либерализм в отношении денежного обеспечения кампании. Король, в свою очередь, провозгласил, что ни один закон не будет принят без согласия представителей сословий. Волна примирения прокатилась по стране. Генрих объявил всеобщее прощение. Он стремился успокоить всех и забыть прошлые обиды. Он вступил в переговоры с шотландцами по вопросу об освобождении сына Хотспура и восстановил его в правах графа Нортумберлендского. Он перевез тело, или то, что считалось таковым, Ричарда II в Лондон и перезахоронил его в Вестминстерском аббатстве со всеми подобающими покойному королю почестями. Заговор, устроенный против него накануне отъезда на войну, был раскрыт и легко подавлен небольшими силами. Отметим, что среди пощаженных королем был и его кузен, юный Эдмунд Марч, граф Приграничья, которого называли в числе претендентов на корону. Впоследствии эта семья еще доставила немало неприятностей Англии.

На протяжении всего 1414 г. Генрих всецело отдал себя делу подготовки к войне на суше и на море. Он реорганизовал флот. Вместо того чтобы, как делалось раньше, забирать и вооружать частные суда, король, подобно Альфреду Великому, построил немало кораблей для военно-морского флота Англии. В его распоряжении оказалось по меньшей мере шесть «больших кораблей» и еще около пятнадцати сотен судов сопровождения меньших размеров. Экспедиционная армия набиралась и обучалась с особой тщательностью. Несмотря на общую склонность воевать в пешем строю, что объяснялось имевшейся шеститысячной армией лучников, составлявших основу сухопутных сил, под началом короля числились две с половиной тысячи конных рыцарей, каждого из которых сопровождали два-три оруженосца или слуги.

В 1407 г. по наущению герцога Бургундского был убит Людовик, герцог Орлеанский, определявший баланс сил при дворе слабоумного французского короля Карла VI. Вражда между двумя группировками, разделявшими Францию, стала перерастать в жестокую и смертельную распрю. Покойный король Англии имел определенные обязательства перед герцогом Бургундским: именно благодаря последнему в завершающие годы правления Генриха IV внешняя угроза стала не столь грозной. При восшествии на трон Генриха V орлеанисты добились усиления своего влияния во Франции и развернули знамя борьбы против герцога Бургундского. Естественно, Генрих заключил союз с более слабой партией, бургундцами, которые, находясь в горьком положении, уже были готовы признать его королем Франции. Когда он бросил английскую мощь через пролив, как бы продолжая затянувшуюся историческую месть за экспедицию герцога Вильгельма, то мог рассчитывать на поддержку немалой части того, что является сейчас французским народом. Примерно десятитысячная английская армия отплыла во Францию 11 августа 1415 г. на небольших судах и, почти не встречая сопротивления, высадилась в устье Сены. К середине сентября после недолгой осады пал город Арфлёр. Доказав еще раз свою доблесть в бою, Генрих предложил дофину покончить с войной одним сражением. Вызов был отклонен. Тем временем тяготы осады и болезни, неизменные спутники средневековых армий, уже сказались на английской экспедиции самым печальным образом. Франция же успела собрать значительные силы к будущему сражению. Пятого октября военный совет предложил переправиться назад в Англию.

Но король, оставив в Арфлёре гарнизон и отослав на родину несколько тысяч больных и раненых, решил – с тысячью рыцарей и четырьмя тысячами лучников – совершить стомильный марш по французскому побережью к своей крепости в Кале, где его должны были ожидать корабли. Обстоятельства принятия этого решения показывают, что Генрих надеялся вовлечь противника в сражение. В этом ему не откажешь. Двигаясь через Фекан и Дьепп, он планировал пересечь Сомму в том самом месте, в районе Бланштака, которое проходил его прадед перед Креси. Получив ложную информацию о том, что проход блокирован, Генрих направился к Аббевиллю, но мост там оказался разрушенным. Вынужденный поднятья вверх по Сомме к Амьену, он переправился через реку лишь у Бетанкура. Все эти названия хорошо известны нашему поколению. Двадцатого октября король стал лагерем около Перонны. Теперь он значительно углубился в территорию Франции. Настала пора дофину предложить Генриху сделать выбор в пользу благородного рыцарского сражения. Прибывшие в английский лагерь французские герольды любезно осведомились – чтобы не доставить никому неудобства, – каким маршрутом намерены проследовать Его Величество. «Наша дорога лежит прямо к Кале», – последовал ответ Генриха. Нельзя сказать, что он сообщил им очень много, так как у него не было иного выбора. Французская армия, совершив обходной маневр, уже отступила перед его авангардом за реку Канш. Генрих, двигаясь через Альбер, Фреван и Бланжи, узнал, что противник ожидает его с превосходящими силами. Ему нужно было либо пробиваться с боем, либо погибнуть, либо сдаться. Когда один из его офицеров, сэр Уолтер Хангерфорд, с прискорбием заметил, что их слишком мало, король укоризненно ответил ему: «Разве не хочешь ты, чтобы Господь с этими немногими попрал гордость Франции?» Король и его «немногие» остановились на ночь в деревне Мезонсель, сохраняя полную тишину и поддерживая строжайшую дисциплину. Штаб французов расположился в Азенкуре, и, как рассказывают хронисты, они пребывали в веселом настроении и играли в кости на будущих пленников.

Английская победа при Креси была достигнута, когда англичане оборонялись против численно превосходящего врага. При Пуатье они нанесли французам контрудар. Азенкур стоит в ряду героических битв как самое выдающееся из сухопутных сражений, которое когда-либо выигрывала Англия. Атака была неистовой. Французы, численность которых оценивается примерно в 20 тысяч человек, расположились тремя линиями, часть их осталась в седле. С вполне оправданной уверенностью они ожидали наступления противника, почти втрое уступающего им численностью, который здесь, вдали от родины и за много переходов от моря, должен был или победить, или умереть. Верхом на небольшом сером коне, с богато украшенной короной на шлеме, в королевской мантии с леопардами и лилиями, король выстроил свои силы в боевой порядок. Лучники расположились шестью клинообразными формированиями, каждое из которых поддерживала группа тяжеловооруженных всадников. В последний момент Генрих попытался избежать сражения, обещавшего быть весьма жестоким. Герольды сновали между двумя армиями. Генрих предложил отдать французам Арфлёр и всех пленников в обмен на возможность пройти к Кале со всем войском. Французский монарх ответил, что английский король должен отказаться от короны Франции. После этого Генрих решился сражаться до конца. Вся французская армия во главе с королем спешилась и отправила лошадей в тыл. В начале двенадцатого 25 октября 1415 г., в день Святого Криспина, король отдал приказ: «Во имя Господа Всемогущего и святого Георгия, вперед знамя, и да придет святой Георгий в этот день нам на помощь!». Лучники поцеловали землю в знак смирения перед Богом и, прокричав громко «Ура! Ура! Святой Георгий и добрая Англия!», выступили вперед. Когда от огромной вражеской массы их отделяло уже не более трех сотен метров, они воткнули свои колья и расчехлили стрелы.

Как и в других битвах, французы и на этот раз чересчур сгрудились. Они стояли тремя плотными рядами, и ни их лучники, ни артиллерия не могли вести эффективный огонь. Попав под град стрел, они, в свою очередь, двинулись вперед по склону, с трудом преодолевая распаханное поле, успевшее превратиться в болото. Тем не менее они были уверены в себе и в своей способности расстроить боевой порядок противника. И снова лучники опередили их в этом: всадники и пешие падали, пораженные стрелами; землю устилали убитые и раненые, по которым смело шли новые шеренги, но все было тщетно. Ь этот великий миг лучники отбросили луки и, обнажив мечи, напали на беспорядочно наступавшие толпы. Затем вторая линия французов во главе с герцогом Алансонским выдвинулась из глубины, и завязалось упорное рукопашное сражение, в котором герцог скрестил мечи с Хамфри Глостерским. Французский король поспешил на помощь брату и, получив чудовищный удар, был повержен на землю, но Алансон все же погиб, а вторая линия французов оказалась разбитой английскими рыцарями и йоменами. Она отпрянула, подобно первой, оставив на поле огромное число пленных, большая часть которых была ранена.

После этого произошел ужасный эпизод. Третья линия французов, еще не понесшая потерь, заполнила весь фронт, а англичане уже утратили боевой порядок. В этот момент сопровождавшие французскую армию обозники и находившиеся неподалеку крестьяне устремились в английский лагерь, предав его разграблению. Украденными, в числе прочего, оказались королевская корона, гардероб Генриха и Большая государственная печать. Король, полагая, что подвергся нападению с тыла, в то время как его основные силы сражались на передней линии, отдал страшный приказ перебить пленных. Так погиб цвет французской знати, многие из представителей которой сдались в надежде получить свободу за выкуп. Пощадили только наизнатнейших. То, что это было сделано в порыве отчаяния, дает некоторое основание для оправдания подобной жестокости. Однако эта мера не была настолько необходимой, как могло показаться сначала королю. Тревога в тылу скоро улеглась, но тем не менее еще до того, как наступило спокойствие, резня почти закончилась. Третья линия французов покинула поле боя, так и не попытавшись всерьез возобновить сражение. Генрих, объявивший на рассвете: «За меня Англия платить выкуп не будет», увидел теперь, что дорога на Кале открыта. Но произошло и нечто гораздо более значительное: король в одной решительной битве, при неблагоприятных обстоятельствах, когда соотношение сил было большим, чем три к одному, уничтожил французское рыцарство. За два или три часа он растоптал не только тела поверженных, но и волю французской знати.

Узнав название ближайшего замка и приказав именовать сражение «битвой при Азенкуре», Генрих направился в Кале, не имея продовольствия. Французы, все еще располагавшие превосходящими силами, не досаждали ему. Через пять месяцев после отплытия из Англии он возвратился в Лондон. Король сокрушил на глазах у всей Европы мощь Франции и совершил военный подвиг, который и по сей день остается непревзойденным. Он с триумфом проехал по улицам столицы, продемонстрировав ликующему народу трофеи и пленников. Сам он был в простом платье и отказался показать свой «покореженный шлем и погнутый меч» восхищенной толпе, «чтобы люди не забыли, что этой славой они обязаны только Богу». Победа при Азенкуре превратила его в самую влиятельную фигуру в Европе.

Когда в 1416 г. император Священной Римской империи Сигизмунд посетил Лондон, пытаясь добиться мира, он признал Генриха королем Франции. Но затем последовало множество долгих и дорогостоящих кампаний и осад, исчерпавших финансовые ресурсы Англии и постепенно охладивших воинственный пыл англичан. В 1417 г. за пролив отправилась еще более крупная экспедиция, чем два года назад. После долгой и тяжелой осады был взят Кан, а в последующие годы и все остальные французские крепости в Нормандии одна за другой перешли под контроль англичан. Поле ужасной и отвратительной бойни в Париже, устроенной бургундцами в 1419 г., сторонники дофина убили в Монтеро герцога Бургундского и тем самым способствовали упрочению союза Бургундии с Англией. Орлеанистская Франция не только проиграла битву при Азенкуре, но и потерпела полное поражение в войне. В мае 1420 г., подписав договор в Труа, Карл VI признал Генриха наследником французского престола после своей смерти и регентом при жизни. Английский король обязался управлять с помощью Совета из французов и сохранить все древние обычаи. Нормандия переходила под его полный суверенитет, но по его восшествии на французский престол должна была воссоединиться с Францией. Ему был присвоен титул «Короля Англии и Наследника Франции». Для закрепления этих славных достижений он женился на дочери Карла Екатерине, миловидной принцессе, родившей ему сына, которому суждено было долго управлять своими владениями в тяжелый для англичан период.

«Положение, которое занимал Генрих V, – пишет немецкий историк Ранке, – было совершенно необычайным. Двум огромным королевствам, каждое из которых рано или поздно начало бы претендовать на господство в мире, предстояло (без их слияния в одно) оставаться едиными на вечные времена не только во время правления его самого, но и его преемников... Бургундия была связана с ним узами крови и враждебностью к общему противнику». Английский король склонил королеву Иоанну Неапольскую к тому, чтобы она приняла его старшего брата в качестве своего сына и наследника. Король Кастильский и наследник Португалии были отпрысками сестер его отца. Вскоре после его смерти младший из его братьев, Хамфри Глостерский, женился на Жаклине Геннегау, владевшей многими землями. «Династии Южной и Западной Европы сходились к дому Ланкастеров, глава которого, таким образом, был как бы и главой их всех». Казалось, требовался только еще один крестовый поход, общее святое деяние, направленное против растущей мощи оттоманов, чтобы скрепить те узы, которые, хотя бы временно, объединили всю Европу под властью английского короля. Возобновление соперничества между Англией и Францией отвлекало огромные силы, которые могли бы быть использованы христианством для противостояния турецкой угрозе.

Англия еще никогда не предъявляла таких притязаний на господство в Европе. Генрих V не был феодальным правителем старого типа, который ради своих классовых интересов не считался с социальными и территориальными барьерами. В своих воззрениях он полностью оставался на национальных позициях: он был первым королем, обратившимся в своих письмах и посланиях домой к английскому языку; его триумфальные победы были добыты английскими войсками; его политика находила поддержку у парламента, имевшего основания претендовать на выражение мнения английского народа. Именно союз мелкопоместного дворянства и поднимающегося городского среднего класса придал в тот ранний период английскому парламенту такой характер и отвел ему такую роль, которых не знали – ни тогда, ни в будущем – ни Генеральные Штаты Франции, ни кортесы Кастилии. Генрих, а вместе с ним и вся страна, стоял на вершине мира. Сам он был наделен высочайшими качествами зрелого человека. «Ни один из когда-либо правивших монархов, – говорит Стаббс, – не удостаивался таких похвал от современных ему авторов. Он был религиозен, чист в жизни, умерен, великодушен, заботлив и при этом великолепен, милосерден, правдив и честен, сдержан в речи, осторожен в совете, благоразумен в суждениях, скромен в одежде, благороден в поступках, блестящий солдат, здравомыслящий дипломат, способный организатор, объединивший все имеющиеся в его распоряжении силы; он восстановил английский военный флот, он заложил основы нашего военного, международного и морского права. Это настоящий англичанин, обладающий всем величием своих предков Плантагенетов и не подверженный их разительным порокам».

Несмотря на то что в отдельных случаях он был способен проявить жестокость, хронисты предпочитали говорить о его великодушии и о том, что он взял себе за правило уважительно относиться к людям. В государственных делах он не опускался до уклончивых или загадочных ответов. «Это невозможно» или «Это нужно сделать» – вот характерные для него решения. Ни одного другого короля не любили подданные так, как его. В годы его правления английская армия добилась такого высокого положения, равного которому не видели последующие века.

* * *

Но за славу, как всегда, пришлось дорого заплатить. Внушительная империя Генриха V была искусственна и фальшива. Там, где потерпел неудачу Генрих II, его преемник тоже не смог победить. Возродив притязания англичан на Францию, он положил начало величайшей трагедии нашей средневековой истории. Азенкур был блистательной победой, но бесплодные, бесполезные кампании, последовавшие за ним, обесценили его моральное и военное значение, а следующий век, несчастливый и горький, бросил черную тень на героический триумф Генриха.

Благополучная жизнь Англии тех лет имела и свою печальную изнанку. Объединив страну против Франции, Генрих V настроил ее также против лоллардов. Лолларды, как мы сейчас понимаем, не только считались еретиками, но и были своего рода христианскими коммунистами. Их вождем стал в то время сэр Джон Олдкасл, известный воин. Они угрожали ни более ни менее как революцией в области веры и собственности. И именно на них обратилась вся ненависть того благочестивого века, принимавшего на веру все высказывания лоллардов. Их заявления о том, что гостия, поднимаемая на службе, всего лишь безжизненная вещь, «менее живая, чем жаба или паук», казались несказанно ужасными. Разжигала враждебность и их политика ограбления церкви. Смягчить всеобщий гнев не могла даже приверженность этих мучеников своим идеям и убеждениям. Уже в 1410 г. произошла страшная сцена, свидетелем которой стал Генрих, тогда принц Уэльский, присутствовавший при казни некоего Джона Бедби, портного из Вурстершира. Генрих предложил ему полное прощение, если он отречется от своих взглядов. Бедби отказался. Хворост подожгли, но жалобные стоны жертвы подали принцу надежду, что несчастного еще можно обратить к истине. Он приказал потушить огонь и снова попытался уговорить Бедби, обещая ему жизнь, свободу и даже деньги, если тот отступится от заблуждений. Но портной с неодолимой стойкостью призвал палачей делать свое дело и был сожжен на глазах у зрителей, дивившихся как милосердию Генриха, так и твердости религиозных принципов казненного. Джон Олдкасл, который после неудачной попытки восстания в 1414 г. бежал в горы Херефордшира, был в конце концов схвачен и также предан смерти. Все эти ужасы наводили страх на тот далекий век, и Генрих, будучи королем мира, оставался при этом одним из его рабов. Ничуть не преуменьшая личную доблесть и благородство короля, мы все же отметим, что гонения на лоллардов наносят вред его репутации.

Казнь Джона Олдкасла

Судьба, одарившая короля всем, о чем только можно мечтать, не стала рисковать и не позволила своему любимцу жить долго. В августе 1422 г., находясь на вершине власти и успеха, он умер от какой-то болезни, которой заразился в полевых условиях. Возможно, это была дизентерия, неподвластная медицине тех времен. Получив причащение и выслушав покаянные псалмы, Генрих сказал: «Господи, ты знаешь, что моим желанием было и есть освятить стены Иерусалима». То были его последние слова. Он умер, не завершив свои труды. После него страна снова была обречена на убийственную династическую войну с Францией Он стал инструментом религиозного и общественного преследования лоллардов. Возможно, если бы Генрих V прожил больше, его власть и могущество превратились бы в слуг его добродетелей и породили гармонию и терпимость в обществе, которые столь часто и тщетно ищет человечество. Но смерть своей косой перечеркнула все эти надежды. Блистательный король, скошенный ею столь преждевременно, сошел в могилу, оплакиваемый народом, и корона перешла его сыну, девятимесячному ребенку.