Правление Эдуарда II можно справедливо рассматривать как бесславное дополнение к царствованию его отца и как прелюдию к деятельности его сына. Сила и слава, обретенные Эдуардом I в молодости и зрелом возрасте, щитом простерлись над упадком его последних лет. Мы видели его могучим; мы должны видеть его слабым. Люди не живут вечно; и в конце своих дней мужественный воитель, одолевший Симона де Монфора, приведший к подчинению валлийцев, «Сокрушитель скоттов», человек, заложивший основы парламента и заслуживший гордый титул «английского Юстиниана» своими законами, проигрывал битву с весьма недалекой и злобной знатью, которая все более и более обособлялась, образуя специфический слой общества. Смерть принудила его передать командование этой битвой своему растерянному сыну, оказавшемуся неспособным победить в ней.
Сильный и талантливый король с трудом нес это бремя. Ему на смену пришел развращенный слабак, в характере которого было много неприглядного. Многочисленные записи мало рассказывают о войнах и турнирах и подробно останавливаются на интересе Эдуарда к постройке глиняных домиков и рытью канавок.
Он пристрастился к гребле, плаванию и баням. Его дружба со своими советниками превосходила все пределы достоинства и приличия. Это было правление, сама слабость которого в итоге способствовала укреплению Англии. Властный правитель ушел, розга была сломана, и английский народ, уже осознавший свою мощь при старом короле, стал усиливаться еще быстрее и энергичнее. При отсутствии властного парламентского института королевская курия становилась, как мы видели, тем центром, из которого можно было осуществлять управление. После смерти Эдуарда I баронам удалось взять под свой контроль этот смешанный орган, состоявший из влиятельных магнатов и компетентных придворных чиновников. Они учредили комитет лордов-орденеров, представлявший интересы баронов и церкви. Решение внешних проблем в отношениях с Шотландией и Францией было отложено, и гнев баронов в первую очередь обратился на фаворита короля. Пьер Гавестон, молодой, красивый гасконец, пользовался его полным доверием. Его решения становились решениями короля. Было немало таких, кто был готов подчиниться королю, но не терпел претензий его приближенных. Партия баронов обрушилась на Пьера Гавестона. Эдуард и его фаворит попытались отвлечь оппозицию, предприняв наступление на шотландцев. У них ничего не получилось, и в 1311 г. Гавестона выслали во Фландрию. Ему хватило дерзости возвратиться в Англию, что бросало вызов лордам. Вынудив его искать убежище на севере, они преследовали его, не доводя дело до войны – укрепляя свою власть, занимая замки, устанавливая контроль над судами и вооруженными силами. Осажденный врагами в замке Скарборо, Гавестон пошел на переговоры. Ему сохранили жизнь, но взяли под стражу. Однако другие бароны, возглавляемые графом Уорвиком, одним из лидеров орденеров, и не присутствовавшие при соглашении в Скарборо, нарушили достигнутые там условия. Они смяли охрану Гавестона, захватили фаворита в Деддингтоне и отрубили ему голову на холме Блэклоу, возле Уорвика.
Несмотря на эти успехи баронов-орденеров, королевская власть все еще оставалась грозной силой. Эдуард по-прежнему контролировал правительство, хотя и был несколько ограничен оппозицией. Ему приходилось иметь дело как с проблемами во Франции, так и с войной в Шотландии. С целью устранить ближайшее препятствие он решился пойти на завоевание северного королевства. Для похода против шотландцев созывали всех, обязанных королю службой. Летом 1314 г. громадная армия перешла Твид.
Двадцать пять тысяч человек, которых в то время трудно было собрать и еще труднее прокормить, с тремя тысячами рыцарей двигались против врага во главе с Эдуардом II, который был командиром только по названию. Новому защитнику Шотландии, Роберту Брюсу, предстояло испытать на себе месть Англии. Шотландская армия, примерно десять тысяч человек, состояла, как и при Фолкирке, главным образом из мужественных, упорных копейщиков, не боящихся ничего и сражающихся до последнего. Однако Брюс, не сомневаясь в их верности и стойкости, не был уверен в их способности противостоять граду стрел и атакам закованной в броню тяжелой конницы.
Поэтому он предусмотрительно – что доказывает его военный талант – принял три меры предосторожности. Во-первых, он выбрал позицию, при которой его фланги были защищены непроходимым лесом. Во-вторых, по его приказу перед передовой линией было выкопано множество небольших ямок, прикрытых затем ветками и дерном, что стало неприятным сюрпризом для атакующей конницы (этот прием впоследствии был применен рыцарями при Креси). В-третьих, он оставил при себе небольшой отряд хорошо обученных конных рыцарей для предотвращения попыток противника обстрелять его копейщиков с флангов, из леса. Осуществив все эти приготовления, он стал дожидаться английского наступления.
Роберт Брюс взошел на шотландский трон в 1306 г.
Английская армия была столь велика, что для подхода тыла к фронту требовалось три дня. Расстояние, пригодное для развертывания войск, составляло немногим менее двух тысяч ярдов. Пока воинство группировалось перед шотландскими позициями, произошел один инцидент. Английский рыцарь Генрих де Боэн пробился вперед во главе отряда валлийской пехоты, чтобы, используя фактор внезапности, попытаться отбить замок Стерлинг, осажденный шотландцами. Брюс успел вовремя встретить его с горсткой своих людей перед стенами замка. Боэн сразился с ним один на один. Брюс поджидал его атаки, не садясь в седло. Умело отбив боевым топором копье англичанина, он поразил его одним ударом на глазах у всех.
Битва при Баннокберне – самое крупное поражение англичан со времен Гастингса
Утром 24 июня 1314 г. англичане двинулись в наступление. Плотная волна всадников спустилась с холма, преодолела Баннокберн и устремилась вверх по склону на копейщиков. Несмотря на потери из-за вырытых в земле ловушек, они все же сблизились с шотландцами. «И когда два воинства сошлись и кони врезались в шотландские пики, как в густой лес, то поднялся ужасный оглушительный шум от раскалывающихся копий и ржания гибнущих коней, и на какое-то время они застыли, сомкнувшись». Ни одна из сторон не пожелала отступить, и битва продолжалась, охватывая весь фронт. Лучники оставались без дела. Когда они послали стрелы в воздух, как это сделал Вильгельм при Гастингсе, то нанесли больший урон своим, чем шотландской пехоте. Наконец отряду лучников удалось зайти в левый фланг противника. Но Брюс уже предусмотрел такой поворот событий. Его небольшой конный отряд быстро выступил против них и заставил отступить к огромной толпе, ожидающей возможности вступить в бой и уже проявляющей признаки беспокойства. К сражающимся подходили все новые и новые пополнения. Постепенно усиливалась сумятица. Наконец на холмах справа от англичан появились люди Брюса, размахивающие флагами и издающие громкие крики. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать общее отступление, которое возглавил сам король, окруженный многочисленной личной охраной. Отступление быстро переросло в бегство. Шотландские копейщики устремились вниз по склону, нанося невосполнимые потери англичанам, еще не успевшим пересечь Баннокберн. Никогда английское рыцарство не терпело такого поражения. Даже результаты сражения при Тоутоне в период войны Роз были менее трагичными. Шотландцы утверждали, что убили и захватили в плен тридцать тысяч человек (на самом деле это больше всей английской армии), но тем не менее победа копейщиков, буквально уничтоживших армию из конницы и лучников, должна считаться военным чудом.
* * *
В долгой истории Англии мы часто видим, как способные, талантливые правители своими добродетелями порождают будущее зло, а слабые, безвольные монархи открывают дорогу прогрессу. В это время бесконечная борьба за власть вступила в новую фазу. Мы уже видели постоянно возрастающее влияние чиновников королевского двора, которые временами бывали довольно авторитетными. Это сделалось более заметным, а следовательно, и более нетерпимым, когда монарх, попавший под их влияние, оказался неспособным превзойти их в искусстве политики, а его личные качества также оставляли желать много лучшего. Феодальные бароны успешно боролись против королей. Теперь они поняли, что у них на пути стоят королевские чиновники. В то же время королевские служащие были явно необходимы для развития государства. Бароны так же не могли думать о ликвидации этих чиновников, как их предки – об уничтожении монархии. Вот почему в изменившихся условиях новое поколение оппозиционеров стало стремиться к тому, чтобы обрести контроль над бесценным административным аппаратом. В XIV в. они пытались получить возможность выбирать лиц, получающих ключевые посты при дворе, или по крайней мере контролировать их назначение, то есть достичь того, что удалось сделать только вигской знати при Ганноверской династии.
Комитет лордов-орденеров, как мы уже видели, заправлял в королевской курии, но вскоре им стало ясно, что многие важные аспекты управления все еще не доступны им. В те дни считалось, что король не только царствует, но и правит. Личной подписи короля, оттиска печати на документе, предписания, изданного тем или иным чиновником, было достаточно, чтобы на их основе суды выносили amp; решения, солдаты маршировали и палачи исполняли свои функции. Одним из главных обвинений, выдвинутых против Эдуарда II при его смещении, было то, что он не справился с задачей управления страной. С самого начала король слишком многое предоставлял решать своим чиновникам. Комитету лордов казалось, что высший контроль за управлением перешел из королевской курии в некое внутреннее учреждение, называемое «Королевским Гардеробом». Там, в этом «Гардеробе», король со своими незаменимыми фаворитами решал всевозможные вопросы – от покупки королевских рейтузов до ведения континентальной войны. Опытные, самоуверенные, грубые бароны остались за пределами этого избранного, замкнутого круга. Процесс усиления Гардероба раздражал их, как раздражает человека, вскарабкавшегося на вершину холма, вид новой вершины. Не следует полагать, что подобный опыт существовал только в том далеком веке. В самой природе высшей исполнительной власти заложено свойство стремиться в узкие пределы; без такой концентрации нет никакой исполнительной власти. Но когда этот естественный процесс отмечен противоестественным пороком и запятнан позорным поражением на поле боя, то ясно, что те, кто стучатся в двери власти, нашли отличную возможность для удовлетворения своих притязаний, тем более что многие из лордов благоразумно воздержались от участия в Баннокбернской кампании и могли, таким образом, свалить всю вину за катастрофу на короля.
Силы были примерно равны. Насилие над священной личностью короля считалось ужасным преступлением. Все традиции церкви защищали его. Надменной, эгоистичной аристократии следовало помнить, что простые люди по всей стране, имеющие в избытке луки и алебарды, еще со времен Вильгельма Завоевателя видели в короне своего защитника от баронского произвола и угнетения. А главное – закон и обычай значили очень многое для всех классов, богатых и бедных, в те времена, когда каждый округ жил своей собственной жизнью и с наступлением сумерек почти везде гасили огонь. Бароны могли предъявлять какие угодно обвинения королю в Вестминстере, но стоило ему появиться где-нибудь в Шропшире или Уэстморленде с горсткой стражи и королевской эмблемой и сказать свое слово, как все – и лучники, и рыцари – сплачивались вокруг него.
При таком равновесии сил серьезное значение для соперничающих сторон приобретал парламент. Здесь, по крайней мере, им можно было выступать за или против центральной исполнительной власти перед собранием, которое, при всем своем несовершенстве, представляло народ. Таким образом, как мы видим, в годы этого несчастливого правления обе стороны действовали через парламент, усиливая его власть. При Эдуарде II парламент созывали не менее 25 раз. Он не участвовал в разработке политики или контроле над ее проведением. Его постоянно отвлекали интриги монарха и баронов. Многие из заседавших в нем горожан и рыцарей являлись не более чем ставленниками той или иной группировки. Тем не менее время от времени одной из сторон удавалось склонить его для принятия важного решения, укреплявшего ее позиции. Вот почему правление Эдуарда II оказалось крайне благоприятным периодом для развития в королевстве тех сил, которым суждено было стать существенно отличными по характеру и от короны, и от баронов.
Возглавил баронскую оппозицию Томас Ланкастерский, племянник Эдуарда I. О нем можно сказать мало хорошего. Он уже давно был замечен в изменнических сношениях с шотландцами. Являясь лидером баронов, он способствовал убийству Гавестона, и именно на него (хотя он лично не нес ответственности за предательство, повлекшее смерть фаворита) оказалась направлена вся ненависть, на которую был способен Эдуард II. После поражения у Баннокберна Эдуард попал как раз в руки Томаса и его сторонников в комитете лордов-орденеров. Ланкастер на некоторое время стал самым влиятельным в стране человеком. Однако через несколько лет умеренным членам комитета настолько надоела неспособность графа Ланкастера решать государственные проблемы, что, недовольные увеличивающейся слабостью управления, они объединились с роялистами с целью отстранения его от власти. Победа этой средней, промежуточной партии, возглавляемой графом Пемброкским, не удовлетворила короля. Стремясь к усилению орденеров, лидер победителей, граф Пемброк, и его сторонники осуществили большую реформу королевского двора.
Со своей стороны, Эдуард начал создавать роялистскую партию, во главе которой встали отец и сын Деспенсеры, причем обоих звали Гуго. Они принадлежали к знати и владели землями у валлийской границы. Благодаря удачному брачному союзу с известным и славным семейством Клэр и особой милости короля они, окруженные завистливыми баронами, возвысились до положения, позволявшего им вести управление делами страны. Своекорыстие обоих Деспенсеров и увлечение короля младшим из них возбудили всеобщую ненависть. Особое недовольство вызывали они у пограничных с Уэльсом лордов, встревоженных их непрекращающимися происками и интригами в южном Уэльсе. В 1321 г. эти лорды объединились с партией Ланкастера, намереваясь добиться изгнания Деспенсеров. Однако на этот раз Эдуард проявил неожиданную энергию и решительность. Действуя очень быстро, он сначала нанес поражение пограничным лордам, а затем, в следующем году, разбил у Боробридж в Йоркшире и северных баронов под предводительством Ланкастера. Самому графу Ланкастеру король отрубил голову. В силу необъяснимой переменчивости народных чувств, его могиле стали приписывать чудодейственные свойства, а казнь, по мнению многих современников, сделала его мучеником, жертвой королевского угнетения.
Казалось, что теперь Деспенсеры и их король получили всю полноту власти. Но впереди их ждала жестокая трагедия. Один из главных пограничных лордов, Роджер Мортимер, захваченный королем в плен, ухитрился каким-то образом бежать во Францию. В 1324 г. Карл IV Французский воспользовался разгоревшимся в Гаскони спором и занял своими силами все герцогство, за исключением прибрежной полосы. Жена Эдуарда, Изабелла, «Французская волчица», ненавидевшая мужа из-за его страсти к Гуго Деспенсеру, предложила отправиться во Францию для переговоров со своим братом Карлом по поводу возвращения Гаскони. Там она стала любовницей и сообщницей бежавшего Мортимера. Ей пришла в голову гениальная идея вытребовать из Англии своего сына, принца Эдуарда, чтобы тот принял от Гаскони феодальную присягу верности – оммаж. Как только 14-летний юноша, которого как наследника трона можно было использовать для придания легитимности оппозиции королю, оказался у нее в руках, Изабелла и Мортимер организовали вторжение в Англию, возглавив большой отряд англичан, изгнанных за границу. Правительство Эдуарда оказалось настолько слабым и непопулярным, что Изабеллу скоро ждал полный триумф, который и вдохновил королеву и Мортимера на более смелый шаг. Они решили сместить короля. Конец его правления был ужасен. В неистовом гневе, который в те дни приводил всех, компрометирующих правительство Англии, к кровавому концу, Деспенсеры были схвачены и повешены. Для короля приберегли более страшную казнь. Его заключили в замок Беркли и там, используя жуткие и отвратительные способы казни, не оставлявшие следов на коже, убили. Крики короля, когда раскаленное железо выжигало ему внутренности, были слышны далеко за тюремными стенами, и разбуженное ими мрачное эхо не смолкало еще долго.
