Если бы мы беспечно читали современный скучный роман, и вдруг где-то в середине без объяснений и предупреждений он превратился бы в волшебную сказку, нас бы это испугало. Если бы старая дева в Кранфорде, аккуратно подметающая комнату, вдруг оседлала бы метлу и улетела на ней, нас бы это удивило. Если бы одна из юных леди, населяющих книги Джейн Остин, после встречи с драгуном прогулялась немного дальше и встретила бы дракона, это привлекло бы наше внимание. Примерно такой сверхъестественный оборот принимает британская история там, где завершается ее римский период.
Только что мы имели дело с разумными и почти механическими подсчетами, вникали в обустройство лагерей с их инженерией, читали о чванливых бюрократах и случайных стычках на границах – и все это было весьма реально и наглядно как в своих достижениях, так и в провалах. И вдруг мы, перевернув страницу, внезапно натыкаемся на сведения о странствующих колокольчиках и колдовских копьях, о войнах с людьми высокими, как деревья, или приземистыми, как поганки. Легионеры отныне сражаются не с готами, а с гоблинами, география превращается в запутанный лабиринт с зачарованными городами, окутанными невероятными историями – ученые могут предполагать, но не могут объяснить, почему римский правитель или же валлийский вождь вдруг в сумерках веков превращается в магического, не женщиной рожденного Артура.
Мифологический век следует за веком науки. Примером этого контраста может служить эпизод, оставивший в позднейшей английской истории долгое эхо. Довольно длительное время всерьез принималось заявление, будто бы основанное Цезарем британское государство на самом деле основал Брут. Соотношение между точным знанием и фантастичным предположением окутывает ореол комизма, особенно если слова Цезаря «И ты, Брут?» толковать на манер «И тут ты?». Но в одном отношении этот миф столь же определенен, как и действительный факт. И тот, и другой подтверждают реальность основания нашего островного общества римлянами; они свидетельствуют, что сведения о доисторическом периоде – это сведения о периоде до-римском. В ту пору Англия была страной эльфов, и эти эльфы не были англами. Все слова, которыми можно пользоваться, как ключами к нашему прошлому, в той или иной мере латинского происхождения. И нет в нашем языке более римского слова, чем «роман».
Римские легионы покинули Британию в четвертом веке. Но это не означает, что римская цивилизация покинула наши острова – это означает, что сохранившаяся здесь цивилизация стала более открытой как для сторонних влияний, так и для вторжений. Христианство приходит в Британию именно в те века, причем теми путями, что уже проложены Римом, но определенно задолго до того, как Григорием Великим была направлена сюда официальная миссия. Впоследствии оно было вытравлено позднейшими вторжениями язычников на более не защищенные берега. Из-за этого вполне разумным кажется утверждение, что и империя, и новая религия были слабее в Британии, чем где-либо еще, по этой же причине описание укорененной здесь цивилизации, предпринятое в предыдущей главе, не выглядит достаточно убедительным. Однако это утверждение не отражает сути вещей.
Есть один принципиальный факт, актуальный для всего описываемого периода, и его надо учитывать. Правда, для его понимания наш современник должен будет вывернуть свое мировоззрение наизнанку. Почти каждый человек сегодня обременен представлением о связи между двумя понятиями – «свобода» и «будущее». Культура нашего времени преисполнена убеждения, что «хорошие времена приходят». Однако культура Тёмных веков была полна убеждения, что «хорошие времена уходят». Люди той эпохи смотрели назад и видели там старое просвещение, а впереди – лишь новые предрассудки. В наше время имеет место спор между верой и надеждой, от него может спасти разве что милосердие. Но раньше понятия располагались в другом порядке. Люди тоже надеялись – но, если можно так сказать, они надеялись на вчера.
Те представления, которые сейчас делают человека прогрессивным, тогда делали его консервативным. Чем больше он мог сохранить от прошлого, тем больше он имел справедливых законов и свободы в государстве; чем больше он давал дорогу будущему, тем больше невежества и неравенства он вынужден был терпеть. Все, что мы теперь называем разумом, совпадало с тем, что мы теперь называем реакцией. И это – ключ, который мы должны пронести через Тёмные века, чтобы понять великих людей того времени: и Альфреда Великого[229], и Беду Достопочтенного[230], и Дунстана[231]. Если бы современный республиканец был помещен в это время, ему бы пришлось стать папистом и даже империалистом. Папа был именно тем, что осталось от империи, а империя – именно тем, что осталось от республики.
Мы можем сравнить человека того времени со странником, который оказался отлучен от вольных городов и вольной пашни и был вынужден отправиться в чащу. Лес – точнейшая метафора, и не только потому, что дебри покрыли одичавшую Европу, разворотив корнями мостовые римских дорог, но еще и потому, что с лесом всегда связывалась определенная идея, и она крепла, пока римский порядок распадался. Идея леса связана с идеей колдовства, которое стоит на убеждении, что вещи имеют двойственную природу, или они вовсе не то, чем кажутся. Здесь и уверенность, что чудовища ведут себя как люди, а не наоборот, как утверждают современные умы, – люди ведут себя как чудовища. Не будем забывать, что век разума предшествует веку магии. Несущей опорой всей сложной конструкции воображения с той самой поры является образ цивилизованного рыцаря, оказавшегося в диком и заколдованном окружении – приключения человека, оставшегося разумным в сошедшем с ума мире.
Следующая вещь, которую следует учесть: в те варварские времена герои легенд отнюдь не были варварами. Героем можно быть, только если противостоишь варварству. Персонажи реальные или мифические, а были они по большей части и теми, и другими, сделались вездесущими, как боги среди людей. Рассказы о них – это рассказы о том, как люди укрощали языческое варварство и сохраняли христианский разум, пришедший из Рима. Артур приобрел свое имя, потому что убил язычника; язычник, который убил Артура, имени не имел.
Англичанин, ничего не знающий об английской истории и ровно столько же – об истории Ирландии, тем не менее слышал что-то о Бриане Бору[232], даже если он произносит его «Боурууу» и пребывает в уверенности, что это веселая шутка. Но он не смог бы насладиться тонкостью своих шуток, если бы король Бриан не разбил язычников в великой битве при Клонтарфе. Английский читатель никогда ничего не узнал бы об Олафе Норвежском, если бы тот не «проповедовал мечом», да и о Сиде, если бы тот не сражался с полумесяцем. И хотя кажется, что Альфред Великий вполне заслуживает свое прозвание личными качествами, сам он, как частный человек, не настолько велик, насколько велики его деяния.
Парадоксально, но Артур для нас едва ли не реальнее Альфреда. Таков век легенд. Большинство людей интуитивно решает – верить или не верить легендам, и доверие к ним в данном случае куда разумнее скепсиса. Не так уж важно, есть ли реальные основания под большей частью этих сказаний, и (как в случае Бэкона и Шекспира) понимание, что этот вопрос не имеет особого значения, – первый шаг к постижению истины. Но, перед тем как читатель уклонится от всего, что напоминает попытку воссоздания истории страны по ее легендам, ему следует учесть несколько фактов, противостоящих упрямому глухому скепсису, превратившему эту часть нашей истории в сплошное белое пятно.
Историк XIX века придерживался забавного правила: он игнорировал те фигуры, о которых рассказывали легенды, ограничивая свое внимание историческими персонажами, о которых и сказать-то было нечего. Поэтому Артур полностью развоплотился, ведь «все легенды лгут». Зато кто-то вроде Хенгиста[233] внезапно стал важной персоной только на том основании, что никто не считал его настолько значительным, чтобы о нем лгать.
Давайте вернемся к здравому смыслу. Огромное количество остроумных замечаний, сделанных самыми разными людьми, приписывается Талейрану. Их бы не приписывали Талейрану, если бы тот был дураком, а тем более – мифом. Эти выдуманные истории рассказываются о реальном человеке и в девяти случаях из десяти служат прекрасным доказательством того, что такой человек действительно существовал. Но вопреки доводам разума высказывается предположение, что реального человека, скорее всего, не было, а вот удивительные события имели место, то есть, возможно, что и человек по имени Артур существовал в те времена, когда они имели место, но далее, насколько нам дают понять, картинка расплывается. Я не могу принять мировоззрение, которое допускает и наличие ковчега, и существование человека по имени Ной, но при этом признать существование Ноева ковчега для него решительно невозможно.
Другой факт, о котором не следует забывать: научные исследования последних лет упорно склоняются в сторону подтверждения, а не развенчания народных легенд. Если говорить о совсем уж очевидных примерах, то пожалуйста: современные археологи с современными лопатами обнаружили крупный каменный лабиринт на острове Крит и тут же связали его с минотавром – мифом, ранее считавшимся столь же безосновательным, как сказка о химере. Для большинства людей эта находка покажется не менее немыслимой, чем обнаружение бобового стебля Джека или скелетов в шкафу Синей Бороды, однако теперь она существует на уровне факта.
Наконец, третья истина, о которой надо бы помнить, но которую редко берут в расчет при оценке прошлого. Парадоксально, но прошлое – всегда настоящее, для нас оно не такое, каким было в действительности, а такое, каким кажется: прошлое – часть нашей веры. Как можно не верить своим отцам? Именно поэтому новые открытия часто встречаются в штыки только благодаря своей новизне. Мы можем обнаружить, что люди ошибались в своих представлениях о чем-то, но мы не сможем найти ошибку в том, как они оценивали свои собственные представления.
Попробуем вкратце представить, что же человек, живущий на этих островах, омываемых волнами Тёмных веков, знал о своих предках и их наследстве. Осмелюсь предположить несколько простых вещей и расставить их в порядке значимости, как он, этот человек, представлял себе эту значимость. Ведь если мы хотим понять наших предков, сделавших эту страну тем, чем она стала, самое важное, что мы должны сознавать – даже если они в своей практике апеллировали не к реальному прошлому, то сама их память, их представление о прошлом было для них несомненной реальностью.
После благословенного преступления, как называли крестные муки Спасителя мистики-острословы, ставшего для людей того времени практически вторым сотворением мира, святой Иосиф Аримафейский[234] (один из немногих последователей новой религии, который, кажется, был богатым) отправился под парусом в свою легендарную миссию. После долгих странствий он наткнулся на выводок маленьких островов, казавшихся людям Средиземноморья чем-то вроде последних облаков на закатном небе. Он добрался до западной, наиболее дикой их стороны, и пришел в долину, которая с незапамятных времен носит имя Авалон. Может быть, из-за теплых дождей и зеленых лугов этих западных земель, а может быть, из-за каких-то утраченных преданий, связанных с этим местом, его упорно считали чем-то вроде земного рая – так Артур после битвы на Каммланском поле был доставлен сюда как в райские кущи. Здесь Иосиф воткнул в землю свой посох, и посох пустил корни, обратившись деревом, что зацветает ко дню Рождества.
С самого рождения христианство отмечено мистическим материализмом: его душа – тело. С философией стоиков и восточным духом отрицания, ставшими его первыми недругами, оно яростно сражалось за сверхъестественное право лечить реальные болезни реальными вещами. Поэтому реликвии сеялись повсюду, как семена. Все, кто воспринял миссию благой вести, несли с собой вполне осязаемые предметы, которым предстояло стать ростками церквей и городов. Святой Иосиф принес чашу, в которой было вино Тайной Вечери и кровь распятия, в храм Авалона, теперь носящий имя Гластонбери[235]. Чаша стала средоточием целой вселенной легенд и романов, причем не только для Британии, но и для Европы. Предание, запутанное и ветвящееся, назвало ее Святым Граалем.
Эта чаша стала вожделенной наградой для содружества могучих паладинов, пировавших с королем Артуром за круглым столом – символом героического товарищества, которому впоследствии подражали средневековые рыцари. И чаша, и стол были крайне важными символами для психологического эксперимента под названием «рыцарство». В идее круглого стола заключено не только представление об общности, но и представление о равенстве. В нем, пусть и изменившаяся со временем из-за череды исторических ветвлений, заключалась та же самая идея, что и в слове «пэр»[236] – звании рыцарей Карла Великого. В этом смысле круглый стол был столь же римский, как и круглая арка, также ставшая основой для типизации[237]; и если камни варваров норовили скатиться по другим камням, то замковым камнем арки выступал король.
Но здесь к обычаю равенства было добавлено некое неземное достоинство, которое было и в Риме, но не было римским. Речь о привилегии, обратившей вспять все привилегии – отблеск рая, казавшийся столь же неуловимым, как полет фей, парящая чаша, сокрытая от высочайшего из всех героев, но явившаяся тому из рыцарей, кто был лишь немногим старше ребенка.
Реалистичен он или фантастичен, но именно этот роман на столетия сделал Британию страной с рыцарским прошлым. Британия стала зеркалом, в которое гляделось всемирное рыцарство. Эта реальность или эта фантазия – кому как мнится – имела колоссальное влияние на все позднейшие события, особенно на дела, связанные с варварами. Она, эта легенда о рыцарях круглого стола и Святом Граале, как и бесчисленное множество других, местных легенд похоронена под лесом народных сказок, выросшем на них. И тем труднее для современного серьезного ума принять, что наши предки чувствовали себя в этих сказках дома и из них черпали свою свободу. Возможно, песенка, в которой поется, что:
Артур был славным королем,Был милостив и строг.Украл он три мешка мукиНа праздничный пирог,
[238] -
куда ближе к подлинным средневековым представлениям, чем аристократический гонор Теннисона [239].
Но за всей причудливостью народных сказаний надо не упустить из виду одну вещь. Особенно она важна для тех, кто закопался в бумагах и полностью пренебрегает устными преданиями. Доверие к бабушкиным сказкам никогда не приведет к столь диким результатам, как ошибки, которые могут быть допущены в случае излишнего доверия к письменным свидетельствам в ситуации, когда их недостаточно. Сейчас все письменные свидетельства о первых главах нашей истории умещаются в объеме небольшой книжицы. Очень немногие события и детали в ней упомянуты, а объяснений им нет вовсе. Одинокий факт, принятый без учета образа мысли того времени, может быть куда более обманчивым, чем любая сказка. Слово, написанное в древнем свитке, без ясного понимания, что оно означает, может привести к результатам откровенно безумным.
Например, нелепо принимать буквально сказку о том, что святая Елена[240] была не только уроженкой Колчестера, но и дочерью старого короля Коля. Однако такое предположение нельзя считать совершенно невероятным – во всяком случае оно не выглядит настолько глупым, как те вещи, которые можно вывести из документов. Жители Колчестера действительно чтят святую Елену, и возможно, у них действительно был король по имени Коль. Но согласно строгой академической истории отец святой держал постоялый двор, а единственными задокументированными свидетельствами существования Коля являются источники, в которых он просто упомянут. В данном случае попытка выведения истории из письменных источников столь же глупа, как предположение каких-нибудь исследователей из будущего о том, что Колчестер был населен устрицами[241].