Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Роспуск парламента и Государственного совета оставил Англию без правительства, так как полномочия всех чиновников прекращались вместе с учреждением, даровавшим их. Как главный начальник войск О. Кромвель, в сущности, вынужден был признать себя ответственным за поддержание общественного порядка. Но в действиях генерала и армии нельзя было заметить стремления к военному деспотизму. На деле и тот, и другая были далеки от признания своего положения революционным. С формальной стороны их действия со времени установления республики не допускали оправдания; но по существу они заключались в защите прав народа на представительство и самоуправление, и общественное мнение было целиком на стороне армии, когда она требовала полного и настоящего представительного собрания и противилась закону, с помощью которого парламент хотел лишить половину Англии избирательного права. Только когда не оказалось других средств предупредить это, солдаты прогнали злоумышленников. ”Вы сами принудили меня к этому!— воскликнул О. Кромвель, изгоняя членов из Палаты, — Я день и ночь просил Господа, чтобы он скорее умертвил меня, чем заставил делать это”.

Его поступок был насилием над членами Палаты, но то, что он хотел предупредить, было нарушением с их стороны конституционных прав целой нации. Народ действительно ”в каждом углу королевства был недоволен” положением общественных дел, и единодушное согласие одобрило разгон парламента. ”Ни одна собака не залаяла при их уходе”,— сказал протектор несколько лет спустя. Как ни сильны были опасения насчет того, как воспользуется своим влиянием армия, они в значительной степени были развеяны заявлением офицеров. Их единственной заботой было ”не захватывать власти и не оставлять ее в руках войска хотя бы на один день”, а их обещание ’’призвать к управлению людей испытанной верности и честности” было до некоторой степени выполнено учреждением временного Государственного совета, сое тоявшего из восьми высших офицеров и четырех штатских лиц с О. Кромвелем во главе. Место в нем было предложено, хотя и бе зуспешно, Вэну.

Первыми делами этого учреждения были, очевидно, созыв нового парламента и передача в его руки вверенной ему власти; но разгон ’’хвоста” сделал бесполезным ’’Билль о парламентской реформе”, и, как нежелательно было совету созывать новый парламент по старой системе, он не решился взять на себя ответственность за такое коренное преобразование, как создание своей властью нового закона о выборах. Это затруднение было преодолено созывом учредительного конвента. Несколько лет спустя О. Кромвель с забавной откровенностью расска зал историю того неудачного собрания. ”Я хочу рассказать вам случай, свидетельствующий о моих слабости и безумии. И притом это было сделано по простоте, я это могу утверждать... Тогда полагали, что люди наших взглядов, участвовавшие в войнах и согласные в этом отношении, непременно попадут в точку и сделают все так, как только можно желать! Так именно мы и думали, и я так думал; тем хуже для меня!” Для этой цели из списков, составленных индепендентскими церквями, государственный совет выбрал 16 человек, ’’надежных, богобоязненных, ненавидящих корысть”. Большинство из них были, подобно Эшли Куперу, людьми благородными и состоятельными; число горожан, вроде торговца кожами Хвали Бога Бэрбона, именем которого воспользовались как прозвищем для всего собрания, было, повидимому, почти таким же, как и в прежних парламентах.

Но на настроение его членов оказали роковое влияние обстоятель ства его избрания. Сам О. Кромвель в порыве бурного красноречия, с которым он приветствовал открытие конвента, увлекся странным энтузиазмом. ’’Убедите народ, — сказал он, — что, как люди, боящиеся Бога, избавили его от ига королевской власти, так теперь они же будут управлять им в страхе Божьем... Вы призваны Богом, призваны поистине чудесно и неожиданно... Никогда верховная власть в такой степени не признавала Бога и не была Им признаваема”. Еще больше восторженности проявилось в действиях самого конвента. Передача в его руки О. Кромвелем и советом их полномочий сделало его высшей властью в государстве; но в созывавшей его инструкции было указано, что в течение 15 месяцев эта власть должна быть передана другому собранию, избранному согласно его указаниям. Таким образом, задача конвента как учредительного собрания, в сущности, заключалась в созыве парламента на действительно национальной основе; но он понял свое предназначение в самом широком смысле и смело взялся за дело всесторонних конституционных реформ. Он учредил комиссии для рассмотрения нужд церкви и народа. Одушевлявший собрание дух бережливости и честности сказался в устранении неравенства налогообложения и вкравшейся в гражданскую службу расточительности. С замечательной энергией он наметил ряд реформ, проведения которых Англии пришлось ожидать до наших дней.

Долгий парламент не решился преобразовать канцлерский суд, где ожидали своего решения 23 тысячи дел; конвент предложил его упразднить. При Долгом парламенте комиссия с сэром Мэтью Гэлом во главе начала работать над созданием единого свода законов; конвент снова выдвинул эту задачу. Эти смелые меры вызвали страшную тревогу среди юристов, к которым скоро присоединилось духовенство, заметившее, что установление гражданского брака и предложение заменить уплату десятины добровольными взносами общин угрожают его благосостоянию. Землевладельцы тоже восстали против поддерживаемого конвентом проекта об уничтожении патроната мирян, предсказывая наступление конфискаций. "Бэрбонский парламент”, как в насмешку прозвали собрание, обвиняли в намерении разрушить собственность, церковь и закон, во вражде к инакомыслящим, в слепом и невежественном фанатизме. Сам О. Кромвель разделял общее недовольство его деятельностью. У него был ум скорее администратора, чем государственного человека, отличавшийся консерватизмом, чрезвычайной практичностью и некоторой близорукостью. Он видел необходимость административных реформ и в церкви, и в государстве, но совсем не сочувствовал носившимся в воздухе разрушительным теориям. Он желал ’’закрепить” положение, как можно меньше нарушая прежний порядок отношений. Правда, монархия исчезла в смутах войны; но опыт с Долгим парламентом только укрепил в нем убеждение, что в интересах гражданской свободы необходимо рядом с законодательной властью поставить, независимую от нее, власть исполнительную. Своим мечом он завоевал ’’свободу совести”; но при страстной привязанности к ней он все еще стоял за государственную церковь, приходскую систему и содержание духовенства на десятину.

В социальном отношении он вполне разделял стремления того класса, к которому принадлежал. ”По происхождению я был дворянином”,— сказал он позже в парламенте, и потому считал очень выгодным и важным для нации сохранить старое разделение общества на вельмож, дворян и крестьян. Он ненавидел ’’начало уравнения”, стремившееся поставить всех в одинаковое положение. ’’Что за цель у него, — спрашивал он с забавной наивностью, — как не поставить арендатора по состоянию наравне с землевладельцем? Если этого удастся добиться, я не думаю, чтобы такое положение сохранялось долго: люди, добившись своих целей, станут упорно защищать собственность и доход”.

Для такого практического ума теоретические реформы конвента были столь же неприятны, как и для юристов и духовных лиц, интересы которых они затрагивали. ’’Эти люди думали только о разрушении”,— заметил О. Кромвель. Из затруднения его вывели несогласия внутри самого собрания. Через день после отмены десятины (в декабре 1653 года) более консервативные члены хитростью добились принятия постановления, гласившего, ’’что дальнейшее существование нынешнего парламента не принесет пользы государству и что следует вернуть главнокомандующему полученные от него полномочия”. Спикер передал это заявление О. Кромвелю, и потом оно было подтверждено согласием большинства членов. Роспуск конвента вернул дела в то положение, в котором их застал его созыв; сохранилось и прежнее стремление— заменить господство меча законным управлением. В течение своей сессии конвент учредил новый Государственный совет, и это собрание тотчас подготовило так называемое орудие управления — замечательную Конституцию, принятую советом офицеров.

Необходимость заставила их сделать то, на что они не решались раньше— созвать парламент на основе нового представительства, хотя оно и не было подтверждено законом. Парламент должен был состоять из 400 членов от Англии, 30— от Шотландии и 30— от Ирландии. Места, принадлежавшие прежде мелким захудалым местечкам, были переданы более крупным округам, по большей части сельским. Все прежние преимущества при выборе членов были отменены и заменены одинаковым правом голоса, основывавшимся на владении недвижимым или движимым имуществом, стоившим 200 фунтов. Католики и ’’недоброжелатели”, как называли людей, сражавшихся за короля, на время были лишены права голоса. По закону дальнейшее устройство управления следовало предоставить целиком новому собранию; но опасения беспорядков во время выборов, а также желание упрочить положение побудили Совет закончить свою работу передачей О, Кромвелю должности протектора опекуна. ’’Они заявили мне, что если я не возьму на себя управления, то, по их мнению, дела едва ли придут в порядок, и по прежнему будут царить кровопролитие и смяте ние”. По его собственному утверждению, когда он принимал долж ность, ему прямо указали, что принятие протектората ограничивает власть его как главнокомандующего и ’’обязывает его до созыва парламента ничего не делать без согласия Совета”.

Действительно, полномочия нового протектора были строго ограни чены. Правда, первоначально члены Совета назначались им, но удале ние каждого из членов зависело от согласия остальных. Одобрение Совета требовалось во всех внешних делах, в вопросах мира и войны, при назначении высших сановников государства и распоряжении вла стью, военной и гражданской. Притом этому собранию принадлежал выбор всех будущих протекторов. К контролю Совета в администра тивных делах присоединялся контроль парламента в политических вопросах. Между созывом двух парламентов могло пройти самое большее три года. Только он своей властью мог издавать законы и налагать подати; принятые им статуты через двадцать дней становились законами, даже если протектор не давал согласия на них. Новая Кон ституция, несомненно, пользовалась популярностью, а обещание созвать через несколько месяцев настоящий парламент прикрывало незаконный характер нового правительства. Вообще его считали временным и думали, что оно может приобрести законную власть только при его утверждении в предстоявшей сессии. Среди членов нового парламента, собравшегося осенью в Вестминстере, господствовало желание поставить правительство на законные основания.

Немногие парламенты были более замечательным или верным представительством английского народа. В парламенте 1654 года члены от Шотландии и Ирландии впервые заседали рядом с представителями Англии, как заседают и в настоящее время. Членов от ’’гнилых и карманных местечек” в нем не было. Несмотря на исключение из избирательных списков имен католиков и роялистов, а также немногих крайних республиканцев, Палата больше, чем какаялибо из заседавших прежде, имела право на название ’’свободного парламента”. Свобода избирателей в пользовании нравом голоса способствовало избранию большого числа пресвитериан, а также Гэселрига и Брэдшо, как и многих членов Долгого парламента, в том числе лорда Герберта и сэра Гарри Вэнастаршего. Первым делом Палаты было, конечно, рассмотрение вопроса об управлении. Гэселриг вместе с ярыми республиканцами тотчас стал отрицать законность как Совета, так и протектората на том основании, что Долгий парламент никогда не был распускаемым. Однако этот довод говорил столько же против правительства, сколько и против парламента, в котором они заседали, поэтому собрание довольствовалось признанием за Конституцией и протекторатом только временного значения и тотчас приступило к формированию законного правительства.

За основу новой Конституции было принято ’’орудие управления”, обсуждавшееся статья за статьей. Единогласно было постановлено, что О. Кромвель, в качестве протектора, должен сохранить за собой власть; напротив, вопрос о праве вето или совместной с парламентом законодательной власти вызвал горячие прения, хотя страстные речи Гэселрига мало нарушали умеренность общего тона. По тут внезапно вмешался Кромвель. Он взял на себя обязанности протектора, полагая, что недостаточная законность его власти более чем уравновешивается согласием народа. ”Бог и народ — свидетели того, что я не сам занял это место”, утверждал он. Его власть была при зпана Лондоном, армией, торжественным решением судей, адресами всех графств, на конец, появлением членов парла мента в ответ на его призыв. ”По чему я не могу поставить этот акт провидения наравне с любым наследственным интересом?”— сгграши вал он. В этом одобрении народа он видел призыв Бога, божественное право высшего порядка, чем право предшествовавших королей.

Но было и другое основание для того беспокойства, с которым он следил за денегвиями Общин. В промежутке перед созывом парламента он иод влиянием своей страсти все устраивать далеко не ограничился чисто временными мерами. Стремление к упорядочению поддерживалось в нем гге только направлением общественного мнения, но и настоятельными потребностями дня; а предоставленное ему ’’орудием управления” право издавать временные распоряжения ’’впредь до изда ния парламентом по этим вопросам дальнейших приказов” предостав ляло его деятельности простор, которым он и поспешил воснользо ваться. За девять месяцев до созыва парламента было издано 64 указа. С Голландией был заключен мир, в церкви восстановлен порядок, правосудие урегулировано до мельчайших подробностей, заключен союз с Шотландией. О. Кромвель вовсе не ожидал, что возникнет вопрос относительно этих мер или проводившей их власти, и думал, что парламент просто закончит его работу. ’’Великая задача вашего собрания, сказал огг на первом заседании, заключается во врачева нии зол и успокоении страны”. Сам он сделал многое, но, как добавил огг, ’’остается сделать еще больше”. Нужно было заключить мир с Португалией и союз с Испанией.

Палате были предложены билли о составлении свода законов. Предстояло закончить заселение и умиротворение Ирландии. Он был рассержен отвлечением от этих планов ради конституционных вопросов, на его взгляд, решенных волей Бога; но еще больше его раздражало то, что парламент снова выдвинул притязания на нераздельную законода тельную власть. Тяжелые последствия, вызванные сосредоточением в руках Долгого парламента законодательной и исполнительной власти, убедили О. Кромвеля в его опасности для общественной свободы. Единственное ручательство того, ’’что парламенты не станут постоянными” или что они не будут пользоваться своей властью во вред народу, он видел в совокупном правлении ’’единого лица и парламента”. Как бы ни были сильны доводы протектора, но тот прием, с помощью которого он попробовал провести их на деле, оказался роковым для свободы, а затем и для пуританства. ’’Если я призван Богом и признан народом, — закончил он, — то власть у меня могут отнять только Бог и народ; сам я не откажусь от нее”. Затем он объявил, что вход в Палату будет позволен только тем членам, которые подпишут обязательство ”не менять правительства, составленного из единого лица и парламента”.

Ни один шаг Стюартов не был таким смелым нарушением конституционного права, и шаг этот был не только незаконным, но и ненужным. Только сотня членов отказалась взять на себя обязательство, и подписи трех четвертей членов Палаты доказали, что решение парламента легко могло предоставить О. Кромвелю желательное ручательство. Оставшиеся члены с прежней твердостью вернулись к конституционному вопросу. Свое право на участие в управлении они доказали тем, что поручили комиссии пересмотреть указы протектора и превратить их в законы. ’’Орудие управления” было превращено в билль, подвергнутый обсуждению и после некоторых изменений прочитанный в третий раз. Денежные назначения, как и в прежних парламентах, были отсрочены до удовлетворения ’’жалоб”. Но тут О. Кромвель вмешался еще раз. Снова заволновались роялисты, и оживление их надежд он приписывал враждебному, на его взгляд, отношению к нему парламента. Армия, во время отсрочки субсидий не получавшая жалованья, была исполнена недовольства. ”Повидимому, — сказал протектор, — парламент заботил ся больше о поиске поводов для спора, чем об умиротворении страны. Судите сами, было ли полезным для блага народа тратить время на оспаривание мер, принятых правительством”. В январе 1655 года, с горькими упреками, он объявил парламент распущенным.

С роспуском парламента 1654 года исчезла всякая тень конституционного управления, и протекторат, лишившись по своей вине возможности законного признания, превратился в обычную тиранию. Правда, О. Кромвель объявлял себя связанным ’’орудием управления”; но единственное серьезное ограничение, наложенное на его власть ’’орудием”, — невозможность собирать налоги без согласия парламента, — было устранено под предлогом необходимости. ’’Народ предпочтет формам действительную безопасность”, заметил прозектор в духе Страффор да. Опасность роялистского восстания и так существовала, но ее еще усиливало общее недовольство. С этого времени, как говорил Уайтлок, ’’многие трезвые и честные патриоты потеряли надежду иа обществен ную свободу и стали склоняться к восстановлению монархии”. В массе населения перелом произошел еще быстрее. ”Па одного вашего сторонника, писал одному из министров корреспондент из Чешира, — приходится в прилегающих графствах 500 сторонников Карла Стюарта”.

Однако даже всеобщее недовольство было бессильным перед подавляющей силой войска. Самого грозного восстания роялистов ожидали в Йоркшире, по он совсем не решился восстать. Восстания произошли в Девоне, Дорсете1 и уэльских окраинах, но они были скоро подавлены, а их вожди казнены. Но как легко ни был подавлен мятеж, страх правительства проявился в энергичных мерах, к которым прибег О. Кромвель с целью обеспечить спокойствие. Страна была разделена на деся ть военных округов, и во главе каждого был поставлен генерал майор, имевший право обезоруживать всех католиков и роялистов и задерживать подозрительных лиц. Средством для поддержания этого военного деспотизма послужил указ Государственного совета, постановлявший, что все лица, когдалибо сражавшиеся за короля, обязаны, несмотря на закон об амнистии, ежегодно платить десятую часть своего дохода в наказание за свой роялизм. Деспотизм генералмайоров находил себе поддержку в старых приемах угнетения. Восстание находило ревностных сторонников в отставленных от должности священниках, которым было запрещено выступать в качестве домашних священников и учителей. Печать была подчинена строгой цензуре. Взимание налогов, назначаемых властью одного протектора, достигалось арестом имущества; а когда у сборщика податей требовали удовлетворения по суду, то преследовавший его адвокат заключался в Тауэр.

Если можно вообще оправдывать деспотизм, то оправданием для О. Кромвеля могут служить искусство и успех, с которыми он пользовался захваченной им властью. Из главных планов Долгого парламента самым важным было объединение трех королевств. Союз Шотландии с Англией был подписан в самом конце его деятельности при помощи ловкости и энергии сэра Гарри Вэна; но проведение его на деле выпало на долю О. Кромвеля. После упорной четырехмесячной борьбы генерал Монк установил в горах спокойствие, а присутствие восьмитысячной армии, опиравшейся на ряд крепостей, поддерживало порядок среди самых беспокойных кланов. Умиротворение страны было осуществлено умным и умеренным преемником Монка генералом Дином. Вмешательство в пресвитерианское устройство ограничилось упразднением Общего собрания; но Дин решительно защищал религиозную свободу. Он отважился даже вступаться за несчастных, которых шотландские ханжи предавали пыткам и сожжению по обвинению в колдовстве. Сами строгие роялисты признавали справедливость управления и удивительную дисциплину войск. "Мы всегда признаем эти восемь лет зависимости временем полного мира и благосостояния”,— говорил впоследствии Бернет.

Труднее было добиться настоящего объединения Ирландии с прочими королевствами. Дело завоевания продолжал Айретон, а после его смерти оно было закончено так же беспощадно, как и начато, генералом Ледло. Тысячи ирландцев погибли от голода или мечей. Один транспорт покоренных за другим отправляли за океан для продажи на каторжные работы на Ямайке и в ВестИндии. Более чем 40 тысячам разгромленных католиков было позволено вступить в иностранную службу, и они нашли себе прибежище в изгнании, под знаменами Франции и Испании. Дело умиротворения, предпринятое Генрихом Кромвелем, младшим и способнейшим из сыновей протектора, оказалось еще пагубнее завоевания. За образец он взял заселение Ольстера— из земель туземных кланов нарезались новые участки. В новые времена ни один народ не постигала такая тяжелая судьба, как ирландцев при этом ’’умиротворении”. Среди тяжелых воспоминаний, отчуждающих Ирландию от Англии, самым горьким остается воспоми нание о кровопролитии и конфискациях, произведенных пуританами; худшим прозвищем, которым может назвать своего врага ирландский крестьянин, остается имя О. Кромвеля. При всей своей беспощадности политика протектора все же достигла намеченных ею целей. Туземное население было доведено до полного бессилия. Мир и порядок были восстановлены в Ирландии, а сильный приток протестантских поселенцев из Англии и Шотландии принес разоренной стране благосостояние. Но важнее всего было распространение на Ирландию законодательного объединения, уже проведенного в Шотландии: в общем парламенте ее представителям было отведено тридцать мест.

В Англии с роялистами О. Кромвель обращался как с неприми римыми врагами, но во всех других отношениях он добросовестно выполнял свое обещание ’’врачевать и умиротворять”. Ряд администра тивных реформ, задуманных конвентом, был отчасти осуществлен до созыва парламента 1654 года: после роспуска Палаты работа продолжалась с еще большей энергией. Примерами деятель ности правительства служат около сотни указов. Полиция, общест венные заведения, дороги, фипап сы, положение тюрем, заключение должников вот некоторые вещи, обращавшие па себя внима нне О. Кромвеля. Указ более чем из пятидесяти статей преобрази вал канцлерски й суд. Ряд разумных и умеренных мер но переустройству церкви положил конец анархии, царившей в пей с того времени, как был упразднен епископат, а пресвптерству не удалось занять его место. Права патроната были оставлены нетро нутыми; но для рассмотрения пригодности кандидатов на священнические места была учреждена ’’испытательная комиссия”, на четверть состоявшая из мирян, а в каждом графстве из дворян и духовных лиц была образована церковная комиссия — для наблюдения за церковными делами и для выслеживания и удаления вызывавших подозрения и непригодных священников.

По признанию даже противников О. Кромвеля, реформа прижилась прекрасно. Она доставила стране ’’способных и серьезных проповедников, — говорил Бакстер,— ведших благочестивую жизнь, как бы ни различались они своими мнениями”; а так как, по желанию патронов, на места назначались и пресвитериане, и индепендепты, то, поскольку это зависело от практики, достигалось религиозное объединение пуритан на почве широкого разнообразия христианских верований. У преобразованной таким образом церкви было отнято всякое право вмешательства в дела других вероисповеданий. Кроме своего отношения к епископам, которых он считал политическими врагами, О. Кромвель всюду оставал ся верен началам религиозной свободы. Даже квакеры, отвергавшиеся всеми другими христианскими общинами как анархисты и богохуль ники, нашли у протектора сочувствие и защиту. Евреи не допускались в Англию со времени царствования Эдуарда I; теперь они представили просьбу о разрешении вернуться, но комиссия из купцов и духовных особ, которой протектор поручил рассмотреть этот вопрос, ответила отказом. О. Кромвель не обратил на это внимания и сам разрешил нескольким евреям поселиться в Лондоне и Оксфорде, что было понято в смысле, не допускавшем ничьего вмешательства.

Нигде не сказываются с такой ясностью и сильные, и слабые стороны ума О. Кромвеля, как в его отношении ко внешним делам. Пока Англия была занята долгой и упорной борьбой за свою свободу, изменилось положение окружавшего ее мира. Тридцати летняя война закончилась. Победы ГуставаАдольфа и последовавших за ним шведских генералов были поддержаны политикой Ришелье и вмешательством Франции. Протестантизму Германии уже не угрожали ханжество и властолюбие дома Габсбургов; Вестфальский мир провел надежную границу между землями сторонников старой и новой веры. Великая католическая династия, со времени Карла V постоянно угрожавшая свободе Европы, не представляла теперь уже опасности. Отчаянная борьба с турками за обладание Венгрией и безопасность Австрии отвлекала немецкую ветвь Габсбургов от мыслей о завоеваниях на западе. Испания пришла в состояние неслыханной расслабленности. Она уже не могла мечтать о господстве над Европой и скоро стала почти беспомощной добычей Франции.

Теперь главной державой Европы сделалась Франция, хотя ее положение еще не было господствующим, как позже, при Людовике XIV. После прекращения религиозных войн на ее единой плодородной территории установились мир и порядок, предоставлявшие полный простор для живого и деятельного характера народа; а централизованное правление Генриха IV, Ришелье и Мазарини отдали почти в полное распоряжение короны богатства и энергию населения. При этих трех великих правителях стремления Франции постоянно направлялись к одной цели— земельного расширения. Правда, пока оно еще ограничивалось присоединением испанских и имперских областей, отделявших границы страны от Пиренеев, Альп и Рейна; но проницательный политик уже мог различить начало великой борьбы за главенство во всей Европе, борьбы, решенной только гением Мальборо и победами Великой коалиции. Консерватизм и практичность, а также сильное религиозное воодушевление сформировали у О. Кромвеля ошибочный взгляд на европейскую политику. Он, повидимому, совсем не заметил произошедшей в мире перемены.

В Европу эпохи Мазарини он перенес те надежды и идеи, которыми Англия была охвачена в годы его юности, в начале Тридцатилетней войны. Испания все еще была для пего ’’представительницей интересов папства” внутри и вне страны. ’’Католики Англии, сказал он парламенту 1656 года. всегда считались сторонниками Испании; они никогда не обращались к Франции или к другой католической державе, а только к Испании”. В Кромвеле еще живы были старая ненависть англичан к Испании и их возмущение той позорной ролью, какую, по милости Якова I и Карла 1, Англии пришлось играть в великой немецкой войне, и эти чувства только усиливались под влиянием религиозного воодушевления, вызванного успехом пуританства. ’’Сам Господь, пи сал он своим адмиралам, когда они отправлялись в Вест Индию, ведет борьбу с вашими врагами, особенно с этим римским Вавилоном, главной опорой которого служит Испания. В этом отношении мы воюем на стороне Бога”. Согласно О. Кромвелю, Англия могла стать теперь тем, чем Швеция была при Густаве Адольфе, главой великого союза протестантов в их борьбе с нашествием католиков. ”На ваших плечах лежит благо всех христианских народов мира, объявил он парламенту 1654 года. Я желал бы, чтобы в наших сердцах внедрилось усердие к этому благу”.

Первым шагом в такой борьбе должно было служить взаимное сближение протестантских держав, и прежде всего старания О. Кром веля направились на окончание разорительной и нерешительной борьбыс Голландией. Ее ожесточенность возрастала с каждым столкновением, но надежды Голландии рассеялись со смертью ее адмирала Ван Тромпа, раненного в то время, когда ему удалось прорвать строй англичан, а его искусный и энергичный преемник Рюйтер напрасно старался вернуть утраченную удачу. Голландию спас разгон Долгого парламента, настаивавшего на своем требовании политического объединения обеих стран, и новая политика О. Кромвеля сказалась в заключении мира (1654 г.). Соединенные Провинции признали верховенство английского флага в британских морях и подчинились ’’акту мореплавания”; в то же время Голландия обязалась лишить власти Оранский дом и таким образом избавить Англию от опасения, что Стюарты будут восстановлены в правах при помощи голландцев. За миром с Голландией последовало заключение подобных договоров со Швецией и Данией. По прибытии шведского посла с предложением дружеского союза О. Кром вель попытался ввести в союз протестантских держав Голландию, Бранденбург и Данию. Однако непрерывные усилия его в этом направлении оставались безуспешными, и он решился выполнить свои планы в одиночку. Вследствие поражения Голландии Англия стала главной морской державой в мире, и перед роспуском парламента в море были посланы два флота с тайными приказами. Первый, под командованием Блэка, вошел в Средиземное море, добился от Тосканы вознаграждения за ущерб, причиненный английской торговле, бомбардировал Алжир и уничтожил флот, с которым в царствование Карла I пираты осмеливались тревожить берега Англии. Пуритане верили, что гром пушек Блэка слышен в замке Святого ангела и что сам Рим должен будет преклониться перед величием О. Кромвеля. По настоящей целью обеих экспедиций было нападение на Испанию, хотя ей и не была объявлена война. Нападение оказалось чрезвычайно неудачным. Блэк отправился к берегам Испании, но ему не удалось перехватить флот и забрать из Америки казну; а вторая экспедиция, направившаяся в Вест Индию, была отражена при высадке на СанДоминго.

Большое значение, правда, имело завоевание Ямайки, так как оно разрушало монополию на юге Нового Света, которой пользовалась Испания; но в то время оно представлялось скудным вознаграждением за крупные жертвы людьми и деньгами. Вожди по возвращении были посажены в Тауэр; но О. Кромвель оказался в состоянии войны с Испанией и должен был, хотел он того или нет, обратиться за помощью к правителю Франции Мазарини и заключить с ним союз.

Расходы на неудачные экспедиции заставили О. Кромвеля снова созвать парламент; но он уже не полагался, как прежде, на свободу выборов. Шестьдесят членов, присланных Шотландией и Ирландией на основании указов о союзе, были просто назначены правительством, которое воспользовалось всем своим влиянием, чтобы обеспечить выбор более выдающихся членов Государственного совета. Однако выяснилось, что половина избранных членов связана с правительством выгодой или положением. О. Кромвель был недоволен. Перед допуском в Палату от каждого члена требовалось удостоверение Совета, и таким путем, на основании политической или церковной неблагонадежности, была исключена четверть от всего числа избранных— сто человек с Гэселригом во главе. К этим произволу и насилию Палата отнеслась с чрезвычайными умеренностью и благоразумием. С самого начала она отказалась от всякого противодействия правительству. Одним из первых ее шагов было позаботиться о личной безопасности О. Кромвеля, жизни которого постоянно угрожали заговоры. Она поддержала его воинственную политику и назначила для продолжения войны необыкновенно крупные субсидии. Эти действия и придали особую силу упорному отказу Палаты узаконить деспотичную систему, в сущности, поставившую Англию в осадное положение.

В своей вступительной речи О. Кромвель смело встал на защиту деспотизма генералмайоров. ’’Сильнее, чем чтолибо за последние 50 лет, это содействовало устранению порока и упорядочению церкви. Я буду держаться этого, заявил он с чрезвычайной энергией, несмотря па зависть и клевету безумных людей. Я готов за это рисковать жизнью, гак же, как и за все другое, что я когда либо предпринимал. Если бы это нужно было сделать снова, я повторил бы эго”. Но, едва в пар ламент был внесен билль, узако пивший деятельность генерал майоров, как настроение Общин обнаружилось в долгих прениях. Они готовы были принять протек торат, но в то же время хотели сделать его правительством па законном основании. То же имели в виду и разумнейшие сторонники О. Кромвеля. ”Я опасаюсь ириня гия этого закона, писал один из них его сыну Генриху, потому что это сделает силу главной основой правления его высочества и еще более удалит его от того естественного основания, на которое желают поставить его власть представители парода в парламенте, ожидая, что в гаком случае протектор станет к ним ближе, чем теперь”. Билль был отвергнут, О. Кромвель подчинился воле нации и отнял у генерал майоров их полномочия.

Но поражение военного деспотизма служило только подготовкой к еще более смелой попытке восстановить господство закона. Не обычный педантизм и нс пошлая лесть побудили парламент предложить О. Кромвелю принять титул короля. Опыт последних лет доказал народу ценность обычных форм, под прикрытием которых выросли его свободы. Власть короля ограничивалась конституционными законами. ’’Права короля, как было справедливо замечено,— подчинены судам и ограничены так же, как любое поле или другая собственность чело века”. С другой стороны, протекторат был новостью в истории Англии, и для ограничения его власти не существовало никаких обычных средств. ’’Один сан но природе является законным, сказал Глинн,— знакомым народу, самим по себе определенным, ограниченным и упорядоченным законом, а другой нет вот главная причина, почему парламент так сильно настаивал на этом сане и титуле”. На деле под названием монархии партии, руководимые офицерами и юристами Палаты, понимали восстановление конституционного и законного правления.

Предложение было принято подавляющим большинством голосов, но в бесконечных совещаниях между парламентом и протектором прошел месяц. В каждом совещании сквозь туманные выражения О. Кромвеля пробивались его здравый смысл, понимание общенародного настроения и искреннее желание установить такой строй, который обеспечивал бы цели, преследуемые пуританством,— свободу политическую и религиозную. Но при этом ему главным образом приходилось считаться с настроением армии. О. Кромвель хорошо понимал, что его власть основывается на силе меча и что недовольство солдат может разрушить все его могущество. Он колебался между сознанием политических выгод такого решения и сознанием его невозможности ввиду настроения армии. ’’Его солдаты,— говорил он,— не простые воины. Они люди богобоязненные, люди, которых, пока они соблюдают чистоту, не может поработить дух мира и плоти”. Общий их голос он считал голосом Бога. ’’Это честные и надежные люди,— утверждал он,— преданные великим целям правительства. И хотя, в сущности, доказательством их превосходства не служит нежелание подчиняться затрагивающим их постановлениям парламента, я считаю своей нравственной обязанностью просить вас не предлагать им таких тяжелых блюд, которых они не могут переварить. Я думаю, Бог не благословит такой меры, которая вызовет с их стороны справедливое недовольство”.

Настроение армии скоро определилось. Ее вожди с Ламбертом, Флитвудом и Десборо во главе вручили О. Кромвелю заявления о своих отставках. Офицеры обратились к парламенту с ходатайством взять назад предложение о восстановлении монархии ”во имя старого дела, за которое они проливали кровь”. О. Кромвель тотчас предупредил прения об этом ходатайстве, которые могли привести к открытому разрыву между армией и Общинами, и отказался от короны. ”Я не могу взять на себя управление с титулом короля, — сказал он, — вот мой ответ на этот великий и важный вопрос”. Несмотря на неудачу, парламент с удивительным самообладанием обратился к другим способам осуществления своей цели. Предложение короны было связано с условием принять Конституцию, которая была видоизменением ’’орудия управления”, принятого парламентом 1654 года. О. Кромвель горячо одобрял эту Конституцию. ’’Постановления этого закона, объявил он,— обеспечивают вольности народа Божьего так, как никогда прежде”. Теперь этот ’’акт об управлении” стал законом, с заменой только титула короля названием протектора. Торжественное провозглашение протекто рата парламентом было, в сущности, со стороны О. Кромвеля признанием незаконности его прежнего управления. От имени Общин спикер надел на генерала мантию правителя, дал ему в руки скипетр и опоясал его мечом справедливости.

Новая Конституция позволила О. Кромвелю назначить себе преемника, но затем сап должен был стать избирательным. Во всех других отношениях были тщательно восстановлены формы старой Конституции. Парламент снова состоял из двух палат, причем 70 членов Второй Палаты назначались протектором. Общины вернули свое старое право решать вопрос о правильности выборов. Выбор членов Совета, са новников и офицеров был поставлен в зависимость от парламента. Протектору были выделены определенные средства и было установлено, что подати могут собираться только с согласия парламента. Свобода богослужения была обеспечена всем, кроме католиков, епископалов, социни ан и отрицателей боговдохновенности Писания; свобода совести— всем без исключения.

Отсрочка Палаты после узаконения протектората оставила О. Кромвеля на вершине могущества. Казалось, он получил, наконец, для своего управления законные национальные основания. Блеск славы затмил неудачи его первых внешних предприятий. Накануне созыва парламента одному из капитанов Блэка удалось перехватить часть испанского флота с золотом. В конце 1656 года протектор, по видимому, нашел повод к осуществлению своего плана возобновить во всей Европе религиозную войну. Герцог Савойский поссорился со своими протестантскими подданными, жившими в долинах Пьемонта, и беспощадное их истребление войсками герцога вызвало во всей Англии страшное раздражение, которое дышит в благороднейших сонетах Мильтона. В то время как поэт просил Бога отомстить за ’’убитых святых, кости которых рассеяны по холодным склонам Альп”, О. Кромвель уже был занят земельным мщением. При дворе герцога появился английский посол и грозно потребовал удовлетворения. Отказ в нем немедленно вызвал бы войну, так как протестантские кантоны Швейцарии обещали выставить отряд в 10 тысяч человек для нападения на Савойю. План этот был расстроен ловкой дипломатией Мазарини, заставившего герцога принять требования О. Кромвеля; но призрачный успех протектора возвысил его славу внутри и вне страны.

Весной 1657 года Блэк одержал величайшую и последнюю из своих побед. Он нашел испанский флот с серебром под охраной талионов в сильно укрепленной гавани СантаКрус, пробился в нее и сжег или потопил все стоявшие в ней суда. Торжество на море сопровождалось победой на суше. Требование О. Кромвеля о сдаче Дюнкирхена, долго мешавшее принятию предлагаемой им помощи, было, наконец, принято, и отряд пуританской армии присоединился к французским войскам под командой Тюренна. Свои мужество и дисциплину англичане выказали при взятии Мардика и еще более— в битве на Дюнах, заставившей города Фландрии открыть свои ворота французам и уступить Дюнкирхен О. Кромвелю.

Никогда правители Англии не достигали большей славы; но рука смерти готовилась поразить протектора среди побед. Он давно был утомлен своей деятельностью. ’’Богу известно, — объявил он парламенту годом раньше, — что я предпочел бы жизнь на своей лесной стороне и охрану стада овец делам управления страной”. Теперь к утомлению властью присоединились слабость и лихорадочная нетерпимость к болезни. Несмотря на его видимые живость и энергию, его здоровье было далеко не таким крепким, как сила воли. Победоносно сражаясь в Шотландии и Ирландии, он заболел перемежающейся лихорадкой и в течение последнего года страдал от ее приступов. ”Я несколько нездоров”, — заметил он дважды в своей речи при возобновлении заседаний парламента после шестимесячного перерыва, и его болезненная раздражительность еще более усиливалась общественными неурядицами. Субсидий назначено не было, жалованье армии сильно задерживалось, а ее настроение с изданием новой Конституции и оживлением роялистских интриг становилось все более мрачным. Под прикрытием новой Конституции члены, исключенные в предыдущем году, снова заняли свои места в Палате.

Настроение народа отражалось в придирчивом и задиристом тоне Общин. Они все еще медлили с назначением субсидий, а между тем поспешность протектора, предоставившего своим ставленникам во Второй Палате, как он их называл, титул ’’лордов”, вызвала между Палатами конфликт, усиленно раздувавшийся Гэселригом и другими противниками правительства. Появилось мнение, будто по повой Конституции ’’Вторая Палата” имеет только судебные, а не законодательные полномочия. Такой спор подрывал усилия О. Кромвеля восстановить старые политические формы английской жизни. Возобновление парламентской борьбы довело его, наконец, по замечанию наблюдателя его двора, ”до бурной ярости, походившей на бешенство”. Опасность возрастала, обусловленная укреплением партии роялистов и подготовкой ими нового восстания. Карл II, чтобы воспользоваться им, приблизился к берегу Фландрии с большим отрядом испанских войск. Больше всего поддерживали сто надежды несогласия среди Общин и очевидное недовольство их протекторатом. Это побудило О. Кромвеля действовать. Под влиянием внезапного порыва он сел в свой экипаж и в сопровождении нескольких телохранителей отправился в Вестмин стер; там, несмотря на представление Флитвуда, он призвал к себе обе палаты и закончил свою речь, полную горьких упреков, словами: ”Я распускаю этот парламент и ставлю Бога судьей между вами и мной”.

Шаг был роковым, но сначала все шло хорошо. Удар, нанесенный противникам армии, успокоил ее, а немногие недовольные были устранены из ее рядов. Офицеры торжественно обещали жить и умереть с его высочеством. Масса одобрительных посланий от графств устранила опасность восстания роялистов. Благоприятные вести пришли также из за границы, где победа во Фландрии и уступка Дюнкирхена закрепили славу О. Кромвеля. По изнурительная лихорадка все продолжалась, и он показался близким к смерти квакеру Фоксу, встретившему его верхом в Рэмптон кортском парке. ”Я еще не подошел к нему, говорил тот, когда он ехал во главе своих телохранителей, как увидел и почувствовал, что от него веет духом смерти; а когда я подошел к нему, он показался мне похожим на мертвеца”. Среди всех успехов сердце О. Кромвеля угнетало сознание неудачи. У него не было желания разыгрывать тирана, да он и не верил в прочность чистого деспотизма. Он отчаянно держался за мысль привлечь страну на свою сторону. Едва он распустил один парламент, как задумал созвать другой и был огорчен несогласием Совета на его план. ”Я хочу сам принимать решения, — сердито сказал он окружающим, я не могу спокойно относиться к утрате сочувствия всех честных партий и самого народа”.

По для осуществления планов протектора к нему должны были вернуться силы. Он слишком ясно видел, в какой хаос сто смерть погрузит Англию, чтобы умирать охотно. ”Пе воображайте, что я умру, — кричал он с лихорадочной энергией окружавшим его врачам, — не говорите, будто я утратил рассудок. Я говорю вам правду. Я знаю ее из лучшего источника, чем ваши Гален и Гиппократ. Это ответ самого Бога на паши молитвы!” Действительно, всюду воссылались молитвы о его выздоровлении, но смерть приближалась, и наконец сам О. Кром ведь почувствовал, что час его пробил. ’’Хотелось бы мне пожить,— пробормотал он, умирая, — чтобы еще послужить Богу и его народу, но мое дело сделано! Однако Бог останется со своим народом!” Буря, срывавшая крыши с домов и ломавшая в каждом лесу высокие деревья, казалась достойным предвестием смерти этого могучего человека. Через три дня, 3 сентября 1658 года, в день, видевший его победы при Денбаре и Уорчестере, Оливер Кромвель спокойно скончался.

Власть его над умами людей даже после его смерти была настолько всемогущей, что, к удивлению возмущенных роялистов, для обеспечения спокойного наследования его сына, Ричарда Кромвеля, оказалось достаточно его сомнительного назначения отцом на смертном одре. Многие из отвергавших власть его отца спокойно подчинились новому протектору. Руководившие ими мотивы были выяснены Бакстером, самым выдающимся из пресвитериан священников, в послании, возвещавшем его подчинение. ”Я вижу, говорил он,— что народ вообще радуется мирному началу Вашего правления. Многие убеждены, что Вы для того тщательно воздерживались от участия в наших недавних кровавых распрях, чтобы Бог мог сделать Вас примирителем наших раздоров и поручить Вам постройку храма, которую нельзя было доверить самому Давиду, хотя он имел ее в виду, так как проливал много крови и вел большие войны”. Новый протектор был слабым и ничтожным человеком, но масса парода была довольна тем, что ею, во всяком случае, управляет не солдат, не пуританин и не революционер. Ричард был известен своим мягким и ’’мирским” характером и считался в душе консерватором и даже роялистом. Его реакционность дала себя знать даже в Совете. Первейшим его делом было упразднить одну из величайших реформ О. Кромвеля и вернуться при созыве нового парламента (январь 1659 г.) к старой избирательной системе.

Еще сильнее почувствовалась она в тоне новой Палаты общин. Руководимые Вэном республиканцы при ловкой поддержке тайных роялистов горячо напали на систему О. Кромвеля. Самое жестокое нападение было произведено сэром Эшли Купером, дорсетширским дворянином, в междоусобной войне переходившим со стороны на сторону: он сражался сначала за короля, а потом за парламент, был членом Совета О. Кромвеля и недавно вышел из него. За ядовитым нападением на ’’его высочество плачевной памяти, при жизни отнявшего у вас свободу, а при смерти завещавшего вам рабство”, последовали столь же яростные нападки на армию. ’’Она подчинила себе не только своих врагов, — сказал Купер, — но и хозяев, возвысивших и содержавших ее! Она покорила не только Шотландию и Ирландию, но и мятежную Англию, где раздавила враждебную ей партию сановников и законов”. Армия не замедлила с ответом. Она уже потребовала назначения ее начальником солдата на место нового протектора, принявшего командование ею.

Тон совета офицеров стал теперь таким угрожающим, что Общины предписали отставить всех офицеров, которые не дадут обязательства не нарушать и нс прерывать сво бодных заседа 1111 ii парламент a ”. Ричард Кромвель приказал совету офицеров разойтись. Опп ответи .HI на ото требованием распустить парламент, и Ричард Кромвель вынужден был подчиниться ему. По целью армии все еще было обеспечить хорошее управление; полому она устранила нового протектора, слабость которого теперь обнаружилась, решила примириться с партиен республи каннев и вернуть "хвост" Общин, разогнанный ею в 1653 юду. Нз 160 членов, продолжавших заседать после смерти короля, вернулись на свои места и взялись за управление делами около 90; но продолжавшееся исключение, доказывало отсутствие настоящего намерения восстановить законное правление. Палата скоро пришла в столкновение с армией. Несмотря на Советы Вана опа предложила преобразовать офицерский корпус, н хотя восстание роялистов в Чешире (август 1659 г.) на время сблизило враждовавших, но, как только опасность миновала, вражда возобновилась. Между гем в сердцах людей появилась новая надежда. Не только народ был утомлен военным господством, но наконец выявились признаки несогласия в армии, остававшейся непобедимой, пока она сохраняла единодушие. Войска, стоявшие в Ирландии и Шотландии, протестовали против действий своих товарищей в Англии, и Монк, начальник шотландской армии, грозил идти на Лондон и освободить парламент от их гнета.

Эти несогласия внушили Гэселригу и его единомышленникам смелую мысль потребовать лишения у Флитвуда и Ламберта их мест. Войска отвечали на это новым изгнанием парламента из Вестминстера и походом па север, навстречу армии Монка. Переговоры дали последнему время собрать Конвент в Эдинбурге и запастись средствами и людьми. Его образ действий вызвал движение в Англии. Во всей стране произошел такой быстрый подъем духа, что армия была вынуждена отказаться от своего шага и снова созвать ’’хвост” Общин. Между тем Монк быстро приблизился к Колдстриму и перешел границу. По всей стране, подобно искре, пролетело требование ’’свободного парламента”. Требование это было подхвачено не только Фер факсом, поднявшим оружие в Йоркшире, но п флотом на Темзе и чернью, наполнявшей улицы Лондона; а Монк, одновременно расточавший ’’хвосту” заявления о своей преданности и принимав шин ходатайства о ’’свободном парламенте”, вступил в Лондон без сопротивления. С’ этого мо мента восстановление Стюартов стало неизбежным. Армия все еще продолжала настаивать на сохра нении своего ’’дела”, но она была обманута лживыми заявлениями Монка и обессилена ловким рассеянием войска по стране.

По внушению Эшли Купера уцелевшие из членов, исключенных в 1648 году, вернулись в парламент и тотчас постановили распустить его и созвать новую Палату общин. Едва успела новая Палата, носившая название Конвента, принять ’’Лигу” и ’’ковенант”, которые выявляли ее пресвитерианские устремления, а ее вожди только начали вырабатывать условия, на которых можно было допустить восстановление короля, как оказалось, что Монк ведет переговоры с изгнанным двором. Предъяв ление каких бы то пи было условий стало теперь невозможным, и взрыв народного восторга встретил Бредскую декларацию, в которой Карл II обещал всеобщее прощение, религиозную терпимость и удовлетворение армии. Конвент торжественно провозгласил, ’’что, согласно древним и основным законам королевства, управление находится и должно находиться в руках короля, лордов и Общин”, и тем восстановил старую Конституцию. Короля тотчас пригласили вернуться в королев ство; он высадился в Дувре и при криках огромной толпы прибыл в мае 1660 года в Уайтхолл. ”Я сам виноват, заметил он с отличавшей его иронией, что не вернулся раньше: здесь все говорят, что всегда желали моего возвращения”.

Пуританство, казалось, пало безвозвратно. Как политический опыт оно привело к полной неудаче и вызывало отвращение. Как религиозная система народной жизни оно породило сильнейший взрыв нравственного возмущения, когдалибо виданный Англией. И всетаки пуританство далеко не умерло; страдание и поражение только облагородили его. Лучше всего знакомит нас с настоящим характером пуританского влияния со времени падения пуританства рассмотрение двух великих произведений, от поколения к поколению передававших его лучшие и благороднейшие черты. С того времени и до настоящего самой популярной из всех духовных книг в Англии остается пуританская аллегория ’’Шествие паломника”. Самой популярной из всех английских поэм всегда был пуританский эпос ’’Потерянный рай”. В течение междоусобной войны Мильтон вел борьбу с пресвитерианами и роялистами, защищая свободу политическую и религиозную, свободу общественной жизни, свободу печати. Позже он стал секретарем протектора по иност ранной переписке, несмотря на слепоту, вызванную непрестанными занятиями. При Реставрации он оказался предметом сильнейшей ненависти роялистов как автор ’’Защиты английского народа”, оправды вавшей перед Европой казнь короля. Парламент приказал сжечь его книгу через палача, а сам Мильтон одно время содержался в тюрьме, и даже после освобождения фанатикикавалеры постоянно грозили убить его. К неудаче его общественных стремлений присоединились личные несчастья: обанкротился нотариус, хранивший большую часть его состояния; затем лондонский пожар лишил его почти всего остального. Под старость он оказался совсем не богатым человеком и, чтобы существовать, вынужден был продать свою библиотеку. Даже среди сектантов, разделявших его политические взгляды, Мильтон в религиозном отношении был одинок, так как постепенно отдалился от всех принятых форм веры, принял арианство и перестал посещать какие бы то ни было богослужения. И в семье он не был счастлив. Привлекательная веселость его молодости исчезла среди трудов ученой жизни и полемических нападок. В старости он стал строгим и требовательным. Его дочерям приходилось читать слепому отцу на языках, которых они не могли понять, и они сильно восставали против этой повинности. Но в уединении и несчастьях только резче выразилось внутреннее величие Мильтона. В более поздние годы его жизнь отличалась величавой простотой. Каждое утро он прослушивал главу из еврейской Библии и, подумав некоторое время, продолжал свои занятия до полудня. Затем он посвящал час физическим упражнениям, еще час играл на органе или альте и снова возвращался к своим занятиям. Вечер проходил в беседе с посетителями и друзьями.

Несмотря на его уединение и непопулярность, у Мильтона была одна черта, делавшая его дом в Бенгилфилдсе целью паломничества для остроумных людей эпохи Реставрации. Он был последним из ’’елизаветинцев”. Он, может быть, видел Шекспира, когда тот приезжал в Лондон после своего отъезда в Стратфорд и приходил на Бредстрит посостязаться в остроумии в ’’Таверне сирены”. Он был современником Уэббера и Мэссинджера, Геррика и Крэшо. Его ’’Ком” и ’’Аркадяне” соперничали с ’’Масками” Бена Джонсона. С почтением, внушаемым подобными мыслями, люди смотрели на слепого поэта, одетого в черное и сидевшего в комнате, увешанной старыми зелеными коврами; его красивые черные волосы, как прежде, ниспадали на спокойное и ясное лицо, еще сохранявшее многое из юношеской красоты; его щеки были нежнорумяного цвета, а в ясных серых глазах не было заметно и следа слепоты. Как ни прославляли Мильтона его прозаические сочинения, но за пятнадцать лет только несколько сонетов прервали молчание поэта. Теперь, при слепоте и старости, когда его лучшие стремления уничтожались людьми столь же низкими, что и чернь в ’’Коме”, гений Мильтона искал себе убежище в великой поэме, над которой работало его воображение в годы молчания.

По возвращении из своих странствий по Италии Мильтон сказал, что он задумал ’’произведение, вызванное не пылом юности и не винными парами, подобно тем, что текут потоком с пера иного пошлого певца любви или рождены хмельным капризом рифмоплетапопрошайки; его можно создать не обращением к госпоже Памяти и ее дочерям сиренам, а искренней молитвой к тому вечному духу, который может одарить выражением и знанием и который посылает своих серафимов с освященным огнем своего алтаря, и они касаются и освящают им уста, чьи ему угодно”. Наконец, огонь коснулся его уст. В тихом уединении он в годы преследования и одиночества обдумывал свое великое произведение. В 1667 году появился его ’’Потерянный рай”, а четыре года спустя— ’’Возвращенный рай” и ’’Самсонборец”; в строгих величавых стихах последнего мы видим, как, подобно Самсону, поэт, ’’окруженный мраком и опасностью, становится добычей черных дней и злых языков”. Как ни замечательны два этих последних произведения, но их славу затмил их великий предшественник. В ’’Потерянном рае” проявился весь гений Мильтона. В этом рассказе ”о первом ослушании человека и о плоде запретного дерева, смертоносное вкушение которого внесло в мир смерть и все наше горе”, слились романтика, пышная фантазия и смелое воображение, общие у Мильтона с поэтами века Елизаветы, со свободной, но правильной красотой формы, взятой им из литературы греков и римлян, и с возвышенностью замысла и величием выражения. Только рассматривая разнородные элементы, входящие в состав поэмы, мы начинаем понимать силу гения, слившего их в совершенное целое. Бледный контур еврейской легенды исчезает в блеске и звучности стихов Мильтона. Суровый идеализм облекается в пышные одежды Возрождения. Иногда ему не хватает свободной игры Спенсеровой фантазии и еще больше— мечтательного восхищения, которое придает чудесную жизненность поэзии ранних драматургов; зато мы имеем лучший в английской литературе образец величавой правильности классической формы.

Впрочем, мы хотим подчеркнуть не литературные достоинства ’’Потерянного рая”. Его историческое значение состоит в том, что он служит эпосом пуританства. Его предметом является вопрос, мучивший пуританина в часы мрачной тревоги,— вопрос о грехе и искуплении, о мировой борьбе добра и зла. Нравственная сосредоточенность пуританина придала почти телесный вид духовным ассоциациям, раньше, чем Мильтон придал жизнь образам Греха и Смерти. Идеей Мильтонова Сатаны мы обязаны склонности пуритан объединять различные формы человеческой испорченности в одно широкое олицетворение греха и под влиянием страстной ненависти преувеличивать их значение и силу. Величие цели, преследовавшейся пуританством в его долгой и трудной борьбе за правду, закон и высшее благо, развитая борьбой возвышенность характера, колоссальные формы представителей добра и зла, прения, заговоры и битвы, в течение двадцати лет наполнявшие жизнь людей, могучее красноречие и еще более сильное честолюбие, вызванные войной,— все это отразилось в ’’Потерянном рае”. Высшие и лучшие стороны характера пуритан сказались в благородстве и возвышенности поэмы, в чистоте ее тона, величии ее замысла, в правильном и равномерном осуществлении великой цели. Даже в самых смелых порывах Мильтон сохранял спокойствие и самообладание. Он всегда творил уверенно. Переходил ли он в описании с неба в ад или из залы совета Сатаны к нежному разговору Адама и Евы, он делал это твердо и уверенно.

Но, выражая высшие свойства пуританского характера, поэма выявляет и его недостатки. Отсутствие нежных и тонких чувств, широкой и веселой человечности, понимание духовных тайн почти болезненно поражают нас на каждом шагу. Имея дело с самыми грозными и таинственными предметами, которые когдалибо выбирал поэт, Мильтон никогда не мучился упорными сомнениями насчет непостижимых вещей, тревожившими воображение Шекспира. Мы напрасно ищем у него на заднем плане, как у Эсхила, великого неизвестного. ’’Ослушание человека” и план его искупления излагаются с такими же ясностью и простотой, как и в пуританской проповеди. В подобных случаях даже БогОтец, употребляя насмешливое выражение попа, ’’превращается в схоластабогослова”. В своих ранних поэмах Мильтон вносил порядок и стройность в природу; в ’’Потерянном рае” он сделал то же с небом и адом. Самые могучие образы: ангела или архангела, Сатаны или Белиала— выступают у него в колоссальных, но ясных очертаниях. Так же мало у него широкой симпатии ко всему человеческому, столь пленительной у Чосера и Шекспира. Напротив, нигде пуританская личность не достигает такого величия, как у Мильтона. Он налагал резкую печать на все свои создания. В каждой строке поэмы мы слышим его голос. Господствующие в ней холодное и строгое представление нравственной добродетели, рассудочное изображение красоты (красота Евы не может привлекать смертного человека)— вполне свойственны Мильтону. Его личный характер отразился на стоическом самообладании, придающем достоинство его образам. У Адама при изгнании из рая не вырывается ни единого стона. Сатана переносит свои страдания в вызывающем молчании. Этой напряженной сосредоточенности мы должны приписать странное отсутствие юмора, общее у Мильтона с пуританами; от этого временами возвышенность его поэмы странным образом превращается в смехотворность. Но, прежде всего, это пуританское отсутствие симпатии к людям мы должны приписывать удивительному отсутствию у поэта драматического таланта. Никогда великий творец не обладал в меньшей степени способностью создавать тысячу разных характеров, надо лять каждый из них соответст вующими словами и действиями так сказать, растворяться в своих собственных созданиях.

Поэма Мильтона была эпосом побежденной партии. Само ее название говорило об утрате надежд при виде исчезновения ’’царства святых”, подобно мечте. Рай был еще раз утрачен, когда сложило оружие ’’новое войско”, воплощавшее мужество и надежду пуританства. I La пути к столице Карл I произвел смотр армии, собранной на Блэкгите. Ее обма пул генерал, покинули вожди, окружал вооруженный парод, и все таки ее угрюмое молчание наводило страх даже на беззаботного короля. Ни одна из побед ’’нового войска” не была такой славной, как это преодоление самого себя. Эти земледельцы и ремесленники разбили кавалерию Рупрехта при Нэсби, рассеяли при Уорчестере ’’войско иноземцев” и обратили в бегство государя, явившегося ’’вступить во владение своим наследством”, восстановили за морем славу Кресси и Азенкура, подчинили себе парламент, привлекли к суду и казнили короля, издавали законы Англии, держали в страхе самого О. Кромвеля. Теперь, спокойно и без борьбы, как люди, подчинившиеся неисповедимой воле Бога, они снова стали земледельцами и ремесленниками, ничем не отличавшимися от своих собратьев, кроме большой умеренности и трудолюбия. Вместе с ними сложило оружие пуританство. Оно отказалось от долгих стараний создать царство Божье с помощью оружия и насилия и вернулось к более плодотворной работе к созданию царства справедливости в сердцах и совести людей.

Настоящая победа наступила для пуританства в момент его кажущейся гибели. Едва прошло дикое опьянение эпохи Реставрации, как люди заметили, что все действительно ценное в пуританстве уцелело. Пиры Уайтхолла, скептицизм и распутство придворных, подкуп государственных чиновников не затрагивали массы англичан, и они оставались такими, какими их сделало пуританство, серьезными, строгими, умеренными в жизни и в поведении, твердыми в своей любви к протестантству и свободе. Во время революции 1688 года пуританство сделало для гражданской свободы то, что ему не удалось в 1642 году. При посредстве Уэсли и возрождения XVIII века оно осуществило религиозную реформу, только отодвинутую на столетие его первыми усилиями. Медленно, но непрестанно вносило оно в английское общество, литературу и политику серьезность и чистоту. Вся история развития Англии со времен эпохи Реставрации с точки зрения нравственности и духовности была историей пуританства.