Свое путешествие в Лондон Елизавета начала в последнюю неделю ноября; ее сопровождала большая группа аристократов и дворян. Встретившая ее в Хайгейте процессия епископов с почтением преклонила колени; она подала руку для поцелуя каждому из них, обойдя вниманием епископа Боннера. Слишком известна была его репутация «Кровавого Боннера». Это был первый раз, когда королева обозначила свои истинные религиозные убеждения.
Елизавета пребывала в Чартерхаусе на протяжении пяти дней до официального вступления во владение Тауэром, что было предварительным шагом к ее коронации. Она торжественно ехала верхом по улицам города, где ее приветствовали детские хоры и ученые. Въехав в Тауэр, она сказала своим сопровождающим: «Кто-то был низведен правительницей страны до узника этой тюрьмы. Я же выросла из узника этой тюрьмы в правительницу страны». Сообщают, что она сразу прошла к камере, в которой когда-то пребывала в заточении, и упала на колени в молитве.
К выдающемуся ученому и магу Джону Ди обратились с просьбой составить гороскоп с целью выявить наиболее благоприятный день для коронации. Такой день был установлен — воскресенье, 15 января 1559 года, а предшествующий день был выбран для торжественного шествия ее по улицам Лондона от Тауэра до Вестминстера. Облаченная в богатую королевскую мантию из золотой парчи на горностаевом меху, Елизавета восседала в открытом златотканом паланкине, который сопровождала тысяча всадников.
Это был день парадной церемонии, в который королева исполнила свою роль с огромным мастерством и удовольствием. Она махала зрителям рукой и выкрикивала приветствия: «Господь да хранит вас, мой народ!» Она удивленно и радостно всплескивала руками, слушала, как ребенок щебечет короткую молитву, «с неусыпным вниманием на лице; лик ее непостижимым образом менялся так, что можно было подумать, будто слова ребенка имеют отношение к ней лично». Она грациозно принимала маленькие букетики цветов и веточки розмарина, которые вручали ей бедные женщины Лондона. Ни от кого не укрылись ее радость и удовольствие. «Спаси вас всех Господь!», «Всем сердцем вас благодарю!». Когда процессия проходила по улице Чипсайд, было видно, что Елизавета широко улыбается. «Я только что услышала, как кто-то в толпе сказал, — поделилась она со своим сопровождающим, — я помню старика Гарри Восьмого». В ней сохранилась способность олицетворять народный дух, которой обладал ее отец. Когда Библия на английском языке была на шелковой нити опущена в ее паланкин, она приняла ее обеими руками, поцеловала и прижала к груди. «Я благодарю город за этот подарок и почитаю его больше всех других». Когда были прочитаны молитвы за возвращение к истинной религии, она возвела глаза к небу и воскликнула: «Аминь!»
На ее пути было организовано бесчисленное множество сцен с представлениями. На Малом акведуке по улице Чипсайд была воздвигнута аллегория Времени и Истины. Елизавета поинтересовалась, кем является старик, держащий косу и песочные часы, но это она, конечно, уже знала. «Время», — был ответ. «Время! — воскликнула она. — Именно время привело меня сюда!» Проезжая мимо Темпл-бара, она крикнула народу: «Я буду для вас хорошей королевой, оставьте в этом все сомнения».
Однако существовала проблема, касающаяся коронации. Архиепископ Кентерберийский был мертв. Архиепископ Йоркский отказался короновать Елизавету в качестве верховного главы церкви, а выжившие католические епископы последовали его примеру. Исполнить эту роль в аббатстве в конце концов удалось уговорить епископа Карлайльского, с тем условием, однако, что королева принесет старинную клятву, которую давали ее предшественники-католики. То было лишь началом противоречий в вопросах вероисповедания.
Было и другое препятствие. В соответствии с каноническим правом Елизавета считалась незаконнорожденной, поэтому передача ей престола была запрещена. В связи с этим наиболее подходящим кандидатом на трон стала шотландская королева Мария Стюарт, которая приходилась правнучкой Генриху VII и весьма кстати оказалась католичкой. Мария была замужем за дофином Франции, которого вскоре короновали как Франциска II; именно в то время молодая пара начала совмещать английский и французский гербы в знак владения ими. С тех самых пор между Елизаветой и Марией началась дуэль длиною в жизнь.
В день своей коронации Елизавета совершила пеший переход от Вестминстерского холла до аббатства. Ноги ее ступали по богатому малиновому ковру, который сворачивался присутствующими после того, когда она проходила. Ее волосы не были убраны в знак ее невинности. Когда она прибыла к церковным вратам, все колокола в Лондоне прозвонили в унисон. На вопрос о том, желают ли члены конгрегации видеть Елизавету своей королевой, они воскликнули: «Да!» Тогда по помещению разнеслись звуки органов, флейт, барабанов и труб. Торжественный ужин, посвященный коронации, начался в Вестминстер-Холле в три часа дня и закончился в час ночи.
Она провела встречу со своим тайным советом в Хэтфилде еще перед появлением в Лондоне. Двадцать девять назначенных Марией советников вскоре либо сами вышли из совета, либо сложили с себя полномочия по требованию; в совете остались лишь шестеро могущественных вельмож, среди которых были графы Арундел и Бедфорд, а также несколько чиновников, обладавших бесценным опытом. Клирики и католики покинули совет. Он представлял собой светский орган, состоявший из представителей дворянства и знати, прошедших обучение в Кембридже и Судебных иннах; они в большинстве своем были родственниками, и несколько позднее восемнадцать из двадцати пяти членов были связаны узами родства между собой или с самой Елизаветой.
Одним из самых важных назначений, осуществленных королевой, было утверждение Роберта Дадли — позднее графа Лестера — шталмейстером (конюшим). Он происходил из выдающейся, хоть и запятнавшей себя семьи. Он был сыном герцога Нортумберленда, пытавшегося передать трон леди Джейн Грей, и стал другом детства Елизаветы в возрасте семи или восьми лет; они, вероятно, могли позднее встречаться в Тауэре, где оба пребывали в заточении на протяжении некоторого времени. «Я оказываю ему расположение лишь потому, — так передавали слова Елизаветы, — что он проявил ко мне доброту в то тяжелое для меня время, когда у власти находилась моя сестра». В любом случае между ними установились крепкие и теплые отношения, которые впоследствии стали источником беспрестанных скандалов.
Женщины в окружении королевы приходились ей дальними родственницами и происходили из достаточно знатных семей. Елизавета всегда появлялась в компании семи леди опочивальни и шести фрейлин, все они были одеты в одежды черного или белого цвета либо обоих этих цветов. Она не хотела, чтобы красота платья какой-либо из ее сопровождающих затмила эффект от ее ярких нарядов. На девушек были наложены жесткие правила. Они не должны были справляться у королевы о государственных делах, а также никогда не могли обручиться или выйти замуж без согласия государыни. За несоблюдение этих правил некоторые из них были заточены в тюрьму. Сама Елизавета, естественно, всегда выделялась из толпы. У нее был несколько смуглый цвет лица, который королева унаследовала от матери, но она наносила на лицо яичный белок, квасцы и другие вещества, ввиду чего со временем оно приобрело блестящую белизну; ее лицо считалось слишком вытянутым, чтобы быть безупречно красивым, однако глаза ее были большими и выразительными. Волосы государыни были золотисто-рыжего цвета, равно как у отца, а скулы высокими, как у матери. Благодаря несколько крючковатому носу она напоминала орлицу.
Елизавета назначила сэра Уильяма Сесила государственным секретарем, сказав ему: «Вы будете давать мне такие наставления, которые сочтете наилучшими; не считайтесь с моими личными желаниями». Здесь она избежала разочарований. Сесил служил ей верой и правдой до конца своей жизни. Она называла его своим «духом» и обращалась к нему «Сэр Дух». Он начал свою карьеру в царствование Эдуарда VI и сумел даже в правление Марии сохранить расположение к себе и репутацию самого способного и трудолюбивого чиновника того времени. В его привычку входило составление подробного анализа конкретной проблемы; при этом аргументы за и против были изложены в двух колонках. В государственных и религиозных делах он придерживался среднего курса, и в этом отношении он очень чутко прислушивался к пожеланиям своей государыни. Исследователь Елизаветинской эпохи Уильям Кемден писал, что «из всех гениев он был самым рьяным работягой; из всех деловых людей — самым гениальным». Сесил был и бойцом — во всех смыслах этого слова.
Сесил хорошо знал, сколько серьезны проблемы и опасности, угрожавшие королеве. Бывший секретарь совета Эдуарда VI выслал новоиспеченному совету обращение, в котором дал свое видение положения дел в государстве: «Королева в нищете; королевство истощено; знать обеднела и прогнила; не хватает хороших капитанов и солдат; в народе беспорядки; правосудие не отправляется; цены на товары высоки; невоздержанность в мясе, пище, одежде; между нами царят разногласия; война с Францией; французский король оседлал королевство, будучи одной ногой в Кале, другой — в Шотландии; неизменные враги, но ни одного верного друга».
Именно поэтому новые министры, окружавшие королеву, наиболее всего призывали ее к осторожности — осторожности в вопросах религиозной и внешней политики. Согласно одному из изречений Сесила, королевство выиграет больше от года мира, чем от десяти лет войны. Елизавета разделяла его мнение, хорошо понимая, что война означала непосильные затраты, а казна была пуста. В связи с этим было необходимо смириться с потерей Кале и заключить мир с Францией. Мудрым шагом было бы достичь соглашения с Шотландией, дабы обезопасить северную границу. Поговаривали, что в Англии не было стены, способной выдержать пушечный удар.
Однако в некоторых делах она действовала быстро. Получив письмо от членов Королевского колледжа (Кембридж) с просьбой оказать помощь в выборе нового ректора, она ответила сразу коротким письмом, указав лишь имя.
Зимой 1558 года, еще до коронации Елизаветы, был составлен документ под названием «Инструмент изменения религии». Весьма вероятно, что он принадлежал перу Уильяма Сесила, который был поборником протестантизма. В документе он призывал к полному восстановлению «истинной религии» в той форме, в которой она существовала во времена правления Эдуарда VI. Автор полностью сознавал все риски, которые несло собой такое «изменение». Папа бы предал королеву анафеме, а французы смогли бы атаковать англичан не только как врагов, но и как еретиков. Против королевства могла подняться католическая власть Шотландии. Повстанцы внутри страны представляли бы опасность не меньшую, чем внешние враги; епископы, а также множество судей воспротивились бы переменам. Большая часть населения тоже могла бы выказать неудовлетворенность и непокорство. Тем не менее божественное дело должно было быть сделано. Только после этого Елизавета и ее страна будут защищены и прославлены. С этой мыслью в конце года было объявлено, что литания и «Отче наш» могут исполняться на английском языке.
На практике оказалось, что внедрить это «изменение» весьма непросто. Парламент собрался спустя 11 дней после коронации Елизаветы. Когда королевская процессия вошла в Вестминстерское аббатство для привычного слушания мессы перед парламентским заседанием, королеву встретила группа монахов, державших в руках зажженные свечи. «Уберите эти факелы, — произнесла королева, — все и так хорошо видно». В последовавшем выступлении проповедник осудил монахов за их роль в преследовании еретиков в годы правления Марии и настоятельно призвал королеву не поощрять «идолопоклонство» в ее стране. Было очень хорошо понятно, что служба в королевской часовне стала по духу преимущественно протестантской; с возношением гостий покончили. Елизавета никогда не одобрит требований Рима. Как могла Елизавета принять веру, которая низвергла ее мать как проститутку, а ее саму — как незаконнорожденную дочь? А еще она терпеть не могла запах фимиама.
Королева не питала любви к теологическим тонкостям. Несмотря на то что однажды она обмолвилась, что изучала богословие с детства, она считала, что диспуты на тему религии были «веревками из песка или морским илом, тянущимся до луны». «Есть лишь один Иисус Христос, — заявила она французскому послу, — остальное — споры о пустяках». Ее религиозные взгляды весьма трудно поддаются определению; ей нравилась сложная хоровая музыка, она ценила многие обряды римского вероисповедания; называла себя протестанткой, однако хранила в королевской часовне маленькое распятие, что наиболее радикальные поборники новой веры считали идолопоклонством. Государыня питала сильную неприязнь по отношению к женатым священникам.
В первые месяцы 1559 года приняли несколько законов подряд. Восстановили религиозные законы времен Эдуарда VI. Продолжилось отправление обрядов на английском языке. Были приняты частные законопроекты, возвращавшие светским владельцам некоторые земли, отнятые епископами в период правления Марии. Второй эдвардианский молитвенник вновь был признан основой отправления церковных служб, однако в него были внесены небольшие изменения, чтобы не допустить оскорбления чувств католиков. Например, из книги исчезло упоминание об «отвратительных бесчинствах» папы, и было негласно признано действительное присутствие Христа при таинстве. На практике священнику было разрешено быть одетым в то же самое облачение и стоять в такой же позе, что и во время правления предыдущей королевы. Елизавета была согласна величаться «верховной правительницей», но никак не «верховным главой» английской церкви. Главой был Христос.
Целью елизаветинского «урегулирования», как впоследствии стали называть эти меры, был компромиссный курс. Тем не менее невозможно утверждать, что урегулирование это одобрялось полностью. Католические епископы в составе палаты лордов противились мерам, и Акт о единообразии, восстановивший Книгу общих молитв, был в конце концов принят с перевесом всего в три голоса. Диспут между католиками и протестантами в Вестминстер-Холле ничего не решил. Один из спорщиков «вертелся во все стороны и вставал во всевозможные позы, топал ногами, махал руками, загибал свои бакенбарды, щелкал пальцами, попеременно поднимал и опускал брови». После дебатов Елизавета была вынуждена заключить в тюрьму двух католических епископов, чтобы те прилюдно не отлучили ее от церкви. Это был способ уменьшения оппозиции ее предложениям в палате лордов. Палата общин эти меры поддерживала, однако многие члены палаты лордов были настроены вызывающе враждебно. В конце концов, количество голосов за и против законопроекта было почти равным.
Королева желала успокоить споры в любых их формах; она поставила перед собой задачу прийти к широкому соглашению, при котором протестанты и католики могли бы жить в мире. Урегулирование, если оно таковым было, фактически не устраивало ни одну из сторон. Католики оплакивали отмену политического курса Марии, в то время как протестанты были склонны полагать, что английская церковь все еще оставалась папской. Пуританские критики называли Книгу общих молитв «выуженным из папской свалки хламьем, полным кощунств католическим требником». Тогда, по сути, существовало смешанное религиозное устройство, зиждущееся на компромиссе и приспособлении. В то время как церковная структура оставалась в большей степени нетронутой, литургия содержала древние, средневековые, лютеранские и кальвинистские элементы; церковь была протестантской по своему отношению к отправлению молитв, но католической с точки зрения обрядности. Это была, по всей видимости, наименее реформированная из всех реформированных религий, и она не ввела единообразной теологической системы. Ветхая телега должна была везти столько же пассажиров, сколь и раньше. Поэтому Елизавета оставалась осторожной. Ближе к концу ее правления Фрэнсис Бэкон, философ и государственный деятель, заявил, что у нее нет намерения заглядывать в душу каждому своему подданному. Она требовала лишь внешнего подчинения англиканской церкви ради сохранения порядка. Все англичане были обязаны посещать приходские церкви каждое воскресенье, а также по церковным праздникам; неповиновение наказывалось штрафом в один шиллинг. За двадцать лет государство четырежды меняло религию, и пришло время положить конец нововведениям.
Елизавета никому и никогда не позволяла вмешиваться в наведенный ею порядок, и порядок этот — за исключением короткого периода междувластия в XVII веке[65] — сохранился практически нетронутым и по сей день. Один из ее советников отмечал, что она «поместила свою Реформацию на твердый камень, чтобы та оставалась неизменной». Это было чисто английское урегулирование: практичное, нежели умозрительное, объединявшее вместе предметы, которые в ином случае могли бы считаться несовместимыми; оно вводило компромисс и терпимость, а также немалую долю неопределенности. Елизаветинское урегулирование уцелело благодаря отсутствию в нем ясности. В Лондоне протестанты проповедовали только о предопределении и оправдании верой, в то время как в Йорке верующие молились, перебирая четки. «Разница между католиками и лютеранами, — сказала королева в разговоре с испанским послом, — по своей сути не так важна». Она требовала лишь такого решения вопроса, который бы позволил сохранить порядок и объединил ее подданных.
Можно проследить и политические причины обеспокоенности Елизаветы вопросом веры. Она не хотела ни потерять поддержку лютеранских принцев в Германии, ни вызвать враждебность католических королей европейских стран. Религия народа имела весьма важный внешнеполитический контекст.
Перед концом парламентского заседания спикер палаты общин испросил разрешения представить королеве петицию, которая имела существенное значение для благополучия королевства. Петиция содержала пожелание — или настойчивую просьбу — о том, чтобы королева вышла замуж и родила наследника. Только так можно сохранить мир и порядок в королевстве и защитить трон от внешних врагов. Елизавета выдержала паузу, после чего дала пространный ответ, в котором выразила желание остаться «девственницей, коей вы видите меня». Она таинственно намекнула на опасность того, что любой может «оставить доброту и проявить неблагодарность». Наследник мужского пола, другими словами, может попытаться вытеснить ее, что всегда было опасностью для женщины-монарха.
Затем Елизавета сняла с пальца коронационное кольцо. Она заявила, что получила это кольцо на священном условии, что она связана узами брака с королевством и не примет никого другого в качестве партнера. Будет вполне достаточно, если на ее могиле будет написано: «Здесь лежит Елизавета, которая правила, будучи девственницей, и умерла, будучи девственницей». Это ее заявление оказалось верным. Опыт ее матери и сестры продемонстрировал ей все опасности замужнего положения, а один из ее докторов высказал предположение, что Елизавета может не вынести родов. И конечно, как она сказала, она могла опасаться наследника мужского пола. Испанский король Филипп, ее зять, уже предлагал взять ее в жены; Елизавета некоторое время вежливо избегала разговоров на эту тему, не озвучивая отрицательного ответа. Прямой отказ последовал позже, когда она объявила, что не может выйти за него, поскольку является протестанткой.
Когда парламент наконец собрался во вторую неделю мая, испанский епископ сформулировал характер изменений. «Святые Дары были вчера вынесены из королевской часовни, месса была проведена на английском языке. Епископы, что не дадут клятву [верности], будут лишены сана; а когда они будут лишены сана, королева продолжит работу и утвердит их преемников». Действительно, все за исключением одного были лишены сана епископа и заменены более подходящими людьми. Монахи и монахини разлетелись кто куда; статуи Девы Марии и святых были в очередной раз убраны из занимаемых ими ниш, равно как исчезло распятие с галереи над алтарной преградой. Новую литургию признавали очень медленно — если не сказать скрепя сердце; и тем не менее спустя поколение она стала сердцем английской религии. Еретики времен царствования Марии уже давно были освобождены из тюремных камер. И все же не все было столь безоблачно. Жители севера не признавали Книгу общих молитв и вновь шепотом заговорили о восстании.
Королева умело управляла своим парламентом. С помощью Сесила и других советников она с легкостью лавировала между католиками и более радикальным духовенством, возвратившимся из изгнания, в котором оно находилось при Марии. В каком-то смысле Елизавета стала символом возрождающейся нации. Ее личный опыт прямо отразил тяготы государства. Она была в опасности во время царствования Марии и Филиппа, терпела лишения, и жизнь ее была подвержена настоящим угрозам. Елизавета была узницей. Теперь она восторжествовала.
Елизавета получила власть несмотря на то, что была женщиной. Она возглавляла королевский двор, который состоял практически из одних мужчин и насчитывал около полутора тысяч человек, и должна была учиться держать под контролем свой совет, состоявший полностью из мужчин. Елизавета от природы была дипломатом, хитрость в ней сменялась упрямством. Ей не нужна была армия переводчиков, поскольку она владела латинским, итальянским, французским, испанским и немецким языками. Интеллект и сообразительность королевы были бесценны; волевой и властный характер помогал ей в непрекращающейся битве с миром. Испанский посол отмечал, что Елизавету боялись гораздо больше, чем ее сестру, и что приказы она отдавала столь же властно, сколь ее отец. Однажды государыня сказала, что очень бы хотела «совершить что-то, что заставит славу о ней при жизни ее распространиться в зарубежные страны и послужит поводом для посмертной памяти». Ничего конкретного совершать было не нужно. Ей было достаточно — и даже более чем достаточно — оставаться самой собой.
С этого времени берет свое начало культ Елизаветы. Ее в конце концов стали почитать как обладающую неистовым духом Девору — героиню Книги Судей Израилевых; она была Юдифью, была Эсфирью. Была Глорианой и Пандорой. Была Астреей, греческой девственной богиней справедливости, которая в золотой век жила на земле средь живых; Астрея вознеслась на небо как созвездие Девы. Дни рождения и коронации Елизаветы считались национальными праздниками и отмечались парадами, банкетами и музыкой.
В судьбе королевы можно найти многие знаки провидения. Ее день рождения — 7 сентября — также был праздником Рождества Богородицы. В тот день победитель рыцарского турнира Генри Ли возвел павильон «церкви подобный, внутри которой горело множество огней». Картины, миниатюры и гравюры по дереву изображали Елизавету в качестве аллегорической фигуры в обстоятельствах славы. Другой вопрос состоит в том, был ли английский народ ослеплен и обманут этими творениями. Глубокие запасы безразличия и даже цинизма помогли не поддаться льстивым речам. Настроения и мнения английского народа середины XVI века установить невозможно, однако нет сомнения в том, что они, как и представители всех других поколений, не отличались покорностью и верностью.
И все же Елизавету стали величать королевой-девственницей (подразумевая отсылки к другой непорочной деве — Богородице), девизом которой было semper eadem — «всегда неизменна». Это стало общеизвестной истиной и, возможно, трагедией периода ее правления.