Летом 1559 года Елизавета издала ряд предписаний по вопросам религии. Литургия должна была читаться на английском языке, а в каждой церкви — иметься Библия в переводе на английский язык. Образы и памятники «выдуманным чудесам, паломничествам, идолопоклонству и предрассудкам» должны были быть сняты со стен и окон, однако тканые убранства следовало отреставрировать или возвратить на место. Полное иконоборчество отныне воспрещалось. Запрещены были также культ святых и молитвы об умерших.
Процессии во время молебственных дней, во время которых люди обходили территорию прихода и призывали к благословению полей и народа, следовало продолжать. Конгрегации было приказано снимать головной убор и кланяться при произнесении имени Христа, а также преклонять колени во время литании. Духовенству полагалось носить традиционные рясы, дополненные квадратными головными уборами. Для совершения обряда причастия необходимо было использовать гостию вместо порций обычного хлеба. Были разрешены «скромные и членораздельные» песни. Под запретом оказались все оскорбительные ярлыки, такие как «еретик» или «папист». Предписания, таким образом, были попыткой уладить разногласия и смягчить колкости и взаимные упреки, имевшие место при дальнейшем изменении религии.
Тем не менее различия бросались в глаза при посвящении в сан архиепископа Кентерберийского. Мэтью Паркер не хотел становиться архиепископом. Он считал эту ношу для себя слишком тяжелой и написал Сесилу письмо, информируя его о своем желании остаться частным лицом, что «мне с моим испортившимся голосом и низкой подготовкой подходит больше, чем войти в состав находящейся на виду высокородной публики». Он хотел, чтобы о нем «полностью забыли». Но королева настояла: в конце концов, он был капелланом ее матери. Ему сообщили, что «она желает, чтобы вы отправились сюда [в Лондон] столь поспешно, сколь это возможно».
На самом посвящении в сан лишь один епископ был — правомерно — облачен в плувиал; два епископа отказались надевать папские платья, а посему были в стихарях; четвертый был убежден, что надеть стихарь означало бы перейти границу, и был одет лишь в черную женевскую мантию. Ссора ничего хорошего не предвещала. Все четырнадцать выживших епископов времен правления Марии между тем были лишены сана; некоторые из них провели остаток жизни в тюрьме за нежелание принести клятву верности. Епископ Боннер, например, был заключен в тюрьму Маршалси. Он попытался сблизиться с некоторыми отбывавшими там срок преступниками, называя тех «друзьями» и «соседями». Один из них в ответ епископу сказал: «Ступай в ад, чудовище, и поищи друзей там».
А затем наступила пора серебряного распятия, которое хранила королева. Для приверженцев протестантизма это распятие было папским идолом, в котором поклонение предмету заняло место поклонения Господу. Тем не менее распятие находилось в личной часовне королевы; перед ним горели свечи. Это был, по словам одного реформатора, «предательский идол», помещенный на «алтарь отвращения». Смятение среди духовенства было столь сильным, что четыре епископа провели дискуссию перед советом. Несмотря на их рвение, распятие осталось на своем месте. Когда настоятель собора Святого Павла начал читать Елизавете наставления о противозаконности крестов, он навлек на себя ее праведный гнев. «Не смейте говорить об этом», — заявила она ему. Когда он вернулся к злополучной теме, она возразила: «Оставьте, оставьте! Это не имеет отношения к вашей работе, и этот вопрос уже опостылел». Он быстро завершил проповедь, и она вышла из часовни.
После этого имели место два случая, когда на распятие было совершено нападение, и оно было сломано — на радость епископу Нориджскому. «Наконец-то мы избавились от этого креста! Он слишком долго находился здесь, к великой горести благочестивых христиан». Оба происшествия закончились водружением креста на его прежнее место. Для Елизаветы он был символом ее веры в обряд и порядок, а также способом сохранения отношений с Испанией и Ватиканом. Она заявила испанскому послу, что «многие люди считают нас маврами или тюрками, в то время как вещи, отделяющие нас от католиков, весьма незначительны». Конечно, это было благосклонным жестом в сторону ее более консервативно настроенных подданных. В скором времени в несколько измененном обличье вернулся католический реквием по умершим и возобновилось «празднование Вечери Господней на похоронах».
Весной того же года в духе религиозного примирения королева отправилась в составе процессии в Госпиталь Святой Марии, на восток города, чтобы отслушать проповедь. Ее сопровождала тысяча мужчин в доспехах, а также исполнители танца моррис и два белых медведя в повозке. Религия теперь вновь могла быть частью празднества. После проповеди животных убили, использовав отравленные приманки. Местами в Лондоне псалмы исполнялись по-английски впервые со времен Эдуарда VI; отмечалось, что у Креста Святого Павла вместе пели шесть тысяч человек.
И будет он как дерево, посаженное при потоках вод,
Которое приносит плод свой во время свое
[66].
С целью убедиться в том, что вновь выпущенные предписания исполняются, в конце лета провели ряд ревизий. Были назначены сто двадцать пять инспекторов для посещения шести разных «округов» страны. Однако пэры и джентри, выбранные для выполнения этой задачи, не смогли с ней справиться ввиду невозможности или нежелания, в связи с чем ее решение было возложено на более энергичных юристов и клириков. Вполне естественно, они были рьяными протестантами, предвкушавшими всеобщую чистку церквей. Все свидетельства указывают на то, что в большинстве областей после появления ревизионных комиссий из церквей поспешно выносили алтари и образы. В Лондоне, Эксетере, Йорке и других городах были видны костры, в которых горели католические излишества. В огонь бросали священнические одежды, статуи, знамена и украшения. Архиепископ Йоркский приветствовал разрушение «сосудов, сотворенных для Баала» и «загрязненных и оскверненных алтарей». Создавалось впечатление, что ревизоры демонстрируют куда более ревностное желание изыскать предметы идолопоклонства, чем того могла бы пожелать королева. В связи с этим Елизавета вскоре издала прокламацию, осуждавшую «невежество и отсутствие должного уважения» при содержании церквей, упоминая «неподходящие и неприглядные столы с неподходящим убранством для таинства причастия и в целом отсутствие чистоты в местах молитвы и подобающих подобным местам украшений». Нет сомнений в том, что именно духовенству предстояло определить, что могло входить в понятие «подобающих украшений».
В некоторых частях страны сопротивление переменам до сих пор было сильно, хоть и проявлялось в завуалированной форме. Изображения и статуи порой просто завешивали. Скрывали и другие элементы былой религии. Это делалось по разным причинам, не связанным порой с набожностью. Самой острой из них был порядок престолонаследия. Если Елизавета уйдет из жизни, не оставив наследника, королевой могла стать католичка Мария Стюарт, которая отменила бы все произведенные изменения.
Присутствие Марии Стюарт при французском дворе представляло собой крупную дипломатическую проблему, с которой Елизавете и ее совету приходилось иметь дело. Мария стала королевой Франции (поскольку муж ее был коронован как Франциск II в 1559 году); кроме того, она величала себя королевой Англии. В ее отсутствие Шотландией правила ее мать Мария де Гиз, которая потребовала направить со своей родины в Шотландию больше войск для подавления шотландских вельмож-протестантов. Французские войска были дислоцированы в Нормандии, в то время как французские форты на северном берегу реки Твид сохраняли наступательные или оборонительные позиции. В Англии опасались вторжения.
Считалось, что французский двор кишел заговорами для убийства английской королевы. Объявлялось, что дядья Марии — братья де Гиз — замыслили «отравить королеву руками итальянца по имени Стефано, полного чернобородого мужчины около сорока пяти лет от роду, который предложит королеве свои услуги инженера». Стефано так и не объявился. Жизнь Елизаветы в любом случае была полна мер предосторожности. Ни одно блюдо не могло появиться на ее столе непроверенным, и любая перчатка или платок могли быть преподнесены ей только после тщательного осмотра. Каждую неделю королева принимала противоядия от отравляющих веществ.
Вскоре возникла очередная сложность с шотландской стороны. Лорды-протестанты отправили к Елизавете посла с просьбой предоставить армию для очищения страны от французов. Елизавета не была поклонницей вооруженных конфликтов. Поскольку восстание нанесло бы серьезный вред положению шотландской королевы Марии Стюарт, не было никакой необходимости в том, чтобы поддержать или даже одобрить этот мятеж. Елизавета, что вполне естественно, поддерживала притязания законной королевы. Было бы неправильно отвергнуть миропомазанного монарха. Елизавета не одобряла протестантизма шотландцев. Людей этой веры вел Джон Нокс, протестант, некогда злобно ругавший идею о том, что монархом может быть женщина.
Уильям Сесил был более ярым протестантом и более самоуверенным государственным деятелем. Он выступил с политическим курсом, включавшим в себя вторжение английской армии в Шотландию и при необходимости свержение Марии Стюарт с трона. «Надо разжечь огонь любым способом, — писал он, — ведь, если он погаснет, такая возможность не представится нам никогда». Ему было ясно, что можно выступить против сил европейского католичества и подавить их. Он опасался, что французы готовят заговор с целью низвергнуть Английское государство и религию.
Королева мешкала и противилась программе Сесила. Оно объявила совету, что «в войну вступать опасно». Сесил пригрозил ей отставкой, заявив, что ее политику двусмысленности поддерживают трусы и льстецы. Главный трус — сэр Николас Бэкон — придерживался мнения о том, что «безопасность заключается в умеренности». Елизавета тайно выслала денежные средства; затем отправила флот в Ферт-оф-Форт. Наконец, к концу года ее убедили отправить войска на территорию своего северного соседа; к огорчению и недовольству королевы, войска не преуспели в атаке на французскую крепость Лит. Штурмовые лестницы оказались слишком короткими. Англичане начали блокаду, что было самым неудачным вариантом развития событий. «Ее величество устроила мне такие муки, — писал Сесил, — лихорадка завершилась лишь по прошествии пяти приступов».
Войну поддерживал Сесил, и Сесил должен был ее завершить. Королева приказала ему заключить мир с шотландцами и французами. Удрученный, он все же обязан был подчиниться. Эдинбургский договор, подписанный летом 1560 года, представлял собой благородный акт перемирия. Обе стороны согласились вывести войска из страны; дополнительно оговаривалось, что Мария и Франциск откажутся от своих притязаний на английский престол. Англия противостояла Франции и выдержала эти испытания. То был урок, который усвоили все стороны. Конфликт между Францией и Испанией был столь силен, что Филипп был в некотором смысле обязан поддержать еретичку Елизавету в любой конфронтации с соседней страной. Можно сказать, что его благосклонное бездействие способствовало упрочению триумфа протестантизма в Англии.
Договор, который, вероятно, представлял собой большее, чем могли рассчитывать Сесил и Елизавета, обладал одним серьезным недостатком: Мария так и не подписала этот документ. Мария де Гиз умерла тем же летом, и после выведения из страны французских войск шотландский парламент утвердил протестантскую веру; это решение опять не было ратифицировано королевой, и былой раскол между вероучениями возобновился со всей силой. Марию Стюарт можно было простить за то, что она думала, будто королева-соперница пыталась с помощью договора лишить ее верности и поддержки ее подданных. Однако ее сопровождающие при дворе в Париже до сих пор провожали ее словами «Расступитесь! Идет королева Англии!» Ее притязания на английский престол стали единственным источником напастей, которые обрушились на нее впоследствии.
Самым важным вопросом для королевства оставалось замужество Елизаветы. Филипп II продолжал просить ее руки, и его примеру следовали многие великие мужи Европы. Взять в жены королеву всегда выгодно. К осени 1560 года за ее сердце боролись десять или двенадцать именитых поклонников. На руку Елизаветы претендовали два короля, два эрцгерцога, пять герцогов и два графа. Самыми видными из них являлись эрцгерцоги Карл и Фердинанд Австрийские; замыкал процессию поклонников баловник Эрик Шведский, старший сын шведского короля. Елизавета не скрывала, что их внимание ей приятно, но главным оружием в ее арсенале всегда были кокетство и притворство. Она не говорила, что никогда не выйдет замуж, однако все же предполагала остаться девственницей. То, чего она — по ее словам — хотела, на самом деле не являлось предметом ее желаний; выказываемые ею намерения постоянно входили в противоречие с ее истинными планами. Она твердо следовала курсу промедления и двусмысленности. Испанский посол писал следующее: «Вы увидите, что иметь дело с этой женщиной — удовольствие достаточно сомнительное; мне кажется, что в ней уживаются сто тысяч чертей, несмотря на то что она неуклонно твердит мне, что жаждет стать монахиней и проводить время в келье за молитвой». Безусловно, в неустойчивом и полном опасностей мире всегда полезно иметь у себя в поклонниках самых влиятельных особ нескольких стран.
Осенью 1560 года шотландский теолог отправил ей письмо, в котором рассказал, как умерла ее мать, не забыв упомянуть и сцену, когда Анна Болейн в молитве протягивала малютку Елизавету рассвирепевшему Генриху: то было своевременным напоминанием об опасностях супружества. Есть вероятность, что желание остаться незамужней было свойственно ей всегда. Разве не заявляла она, что находилась замужем за парламентом и народом своим? То был мистический политический брак, в котором она становилась целостной, объединяясь с миром мужчин. Это можно было назвать термином государство, или политическое образование[67]. Тем не менее в обстоятельствах той эпохи подобное решение было смелым, а подчас и поразительным. Казалось непостижимым, что женщина — а уж тем паче королева — решит не связывать себя ни с кем узами брака. Незамужние женщины оказывались жертвами нешуточных социальных предрассудков. Это попирало божественный, равно как и человеческий порядок. Незамужняя королева была бы подвержена «печалям и слабостям», сопутствующим безбрачному положению. Несколько позднее архиепископ Кентерберийский вместе с епископами Лондонским и Йоркским направили ей пастырское послание, в котором выразили обеспокоенность тем, что «столь продолжительное отсутствие у вашего величества детей может быть знаком недовольства нами Господа». Бесплодие королевы поставило под угрозу безопасность и даже существование страны.
Был в этой группе еще один игрок. Конюший Роберт Дадли входил в свиту королевы. Он был красивым и ярким мужчиной; понятно, что королева испытывала к нему нешуточную симпатию и привязанность. Весной 1560 года прошли слухи, будто бы она денно и нощно посещает его покои, и вскоре эти слухи переросли в скандал, о котором оставили воспоминания даже иностранные послы при английском дворе. Поговаривали о том, что, если умрет жена Дадли, Елизавета выйдет за него замуж. К суду была привлечена женщина из Брентфорда, заявляющая, что королева беременна от него. Летом того же года, сразу после успеха в Шотландии, Елизавета путешествовала вдоль южного берега Темзы. Дадли был ее неизменным спутником; вместе с ней он ежедневно ездил верхом и охотился. Сесил, видя, что его влияние снизилось, обдумывал свое положение. Он заявил испанскому послу, что «королева ведет себя так, что он подумывает об отставке. Плох тот моряк, что не прибился к берегу, видя, что приближается шторм…»
Затем, 8 сентября 1560 года, Эми Дадли погибла при таинственных обстоятельствах. Она сломала шею в результате падения с лестницы. Удобная смерть жены Дадли спровоцировала «мрачные и опасные подозрения и слухи». Подтолкнули ли ее? Или это было самоубийство? Королева отослала своего фаворита в его дом в Кью, где он пробыл некоторое время. Дадли пребывал в состоянии потрясения и тревоги. Он сказал одному из своих слуг, сэру Томасу Блаунту, что «ужасность и внезапность этого несчастья настолько ошеломляют меня… что я не нахожу покоя». Он слишком хорошо знал, во что «злобный мир» раздует случившееся.
После рассмотрения доказательств коронерский суд вынес решение о том, что причиной смерти стал несчастныйо случай. Разумеется, этому вердикту было не под силу заглушить слухи о заговоре и даже об участии самой королевы в планировании убийства Эми Дадли. Правдивость слухов была очень маловероятной: после подобного события королева не смогла бы выйти замуж за Дадли по политическим соображениям. Апологеты заговора могли предположить даже то, что убийство Эми Дадли организовал Сесил, таким образом уничтожая все шансы на брак Дадли с королевой и нанося урон его репутации.
Неизвестно, какие отношения связывали королеву и фаворита. Характер Елизаветы был сформирован опытом и превратностями судьбы; она всегда была осторожна и держала руку на пульсе. Могла ли она навлечь несчастье, вступив в романтические отношения с одним из своих подданных? Королева очень редко была одна, если и была вообще. Ее окружали леди опочивальни и фрейлины, даже когда государыня спала; любой отход от строгого церемониала в ее жизни был бы сразу отмечен. «Моя жизнь словно открытая книга, и у меня столько свидетелей, — говорила она, — что я не могу понять, как обо мне сложилось такое отвратительное мнение».
В этих обстоятельствах Сесил составил меморандум для собственного пользования, в котором обобщил достоинства эрцгерцога Карла Австрийского, который до сих пор считался самым видным кандидатом на руку Елизаветы, и конюшего Роберта Дадли. Все говорило в пользу эрцгерцога. Сесил отмечал, что в статье «доход» у Карла значится «согласно отчетам, три тысячи дукатов в год», в то время как Дадли «весь в долгах и находится на иждивении у королевы». Что касается «дружбы», то эрцгерцог был дружен с императором и королем Испании, а также различными герцогами; Дадли же «друзей не имел, но мог приобрести таковых через королеву». Репутация Карла была такова, что он был «всеми почитаем», в то время как Дадли — «многими презираем. Смерть его жены». Сесил знал, что дело было закрыто. Но, как он говорил, «только Бог знает, что решит делать королева».
В начале 1561 года близкий товарищ Дадли обратился к испанскому послу с предложением. Он предположил, что, если Филипп II посодействует организации свадьбы Дадли и королевы, Елизавета, возможно, будет более благосклонно относиться к возможности воссоединения с Римом. Реакция Сесила на этот маневр была незамедлительной — он выявил папский заговор, арестовал и заключил в тюрьму нескольких католических священников и дворян по подозрению в посещении мессы. Общество приняло его меры с таким энтузиазмом, что для Дадли это стало недвусмысленным предупреждением о том, что любые предложения по примирению с папой будут отклонены. «Я счел необходимым, — писал Сесил, — сорвать ожидания папистов, обнаружив и наказав нескольких фанатиков мессы». Ожидавшийся визит папского нунция был отменен.
Весьма маловероятно, что Елизавета была замешана в планах Дадли. Она была достаточно сообразительна и разумна, чтобы понимать, что участие в подобном предприятии было бы в высшей степени недальновидным. На самом деле именно в этот период она наиболее нетерпимо высказывалась о супружестве. Архиепископ Кентерберийский сообщил Сесилу, что королева произносила «столь горькие слова о божественном супружеском союзе, что я пришел в ужас». Слова эти могли быть сказаны в контексте предложения о предоставлении духовенству возможности жениться, однако более глубокий смысл ее слов вполне ясен. «Здесь будет лишь одна госпожа, — заявляла она, — господина не будет!» Будучи замужем, она была бы королевой; будучи незамужней, она была и королем, и королевой одновременно. Когда посол одного из германских государств заметил, что брак — «желаемое зло», она засмеялась. «Столь ли желаемое?» — спросила она его. Она бы предпочла быть одинокой попрошайкой, чем замужней королевой.
Вопрос престолонаследия омрачила очередная напасть. Леди Катерина Грей была младшей сестрой злополучной Джейн Грей; как таковую, ее можно было рассматривать в качестве законной наследницы престола в случае, если ее кузине Марии Стюарт будет отказано в ее притязаниях. Однако в ноябре 1560 года она вступила в тайный брак с Эдвардом Сеймуром, сыном покойного регента Сомерсета. Как возможная наследница и леди опочивальни, она имела двойную обязанность испрашивать у королевы разрешения на брак. Свои отношения с Сеймуром она скрыла, вне всякого сомнения опасаясь, что Елизавета воспротивится любому их дальнейшему общению. Когда речь шла о делах сердечных — не говоря уже о вопросах наследования, — королева была жесткой.
Реакция Елизаветы на новость, которая неизбежно достигла ее, была предсказуемой — она пришла в ярость. Она заточила новоиспеченных супругов в Тауэр на неопределенный срок. Когда Катерина Грей родила в тюрьме сына, страхи Елизаветы усилились: перспектива наследника мужского пола существенно ослабила ее позиции. Она намеревалась провозгласить новорожденного незаконнорожденным, таким образом отрезая ему путь к короне. Катерина Грей — с ее стороны это было чрезвычайно неразумно — потеряла документы о заключении брака и забыла имя клирика, обвенчавшего их; единственный свидетель церемонии недавно преставился. Судьба, или провидение, были против нее. Ребенок был объявлен незаконнорожденным, а Катерина была освобождена из Тауэра и помещена под домашний арест, под коим и находилась семь лет до своей смерти. Сама королева была убеждена, что за этим династическим браком скрывались «великие интриги и цели», а кое-где ходили слухи о том, что союз Катерины Грей и Эдварда Сеймура устраивался как альтернатива елизаветинскому режиму.
Когда младшая сестра Катерины Грей Мария также вышла замуж без официального разрешения, ее поместили под домашний арест; муж ее был на несколько лет заключен в тюрьму Флит. Брак этот был объектом непристойных шуток и вызывал недоумение. Мария Грей была «очень уродливым» карликом «с горбатой спиной», в то время как муж ее ростом был более двух метров и не мог похвастаться знатным происхождением. Они не представляли реальной угрозы королеве. И тем не менее королеву, как говорили в то время, приводили в негодование те естественные радости, что позволяли себе другие люди, но которые сама она себе запрещала.
Корона действительно была окружена тревогами. Вновь объявилась Мария Стюарт — источник тревог и опасений. Смерть Франциска II в декабре 1560 года оставила ее бездетной вдовой в государстве, которое не готово было благосклонно принимать ее среди враждующих группировок королевского двора. Ее устрашающая свекровь Екатерина Медичи, ставшая регентом Франции при десятилетнем Карле IX, питала к Марии «нешуточную неприязнь». Мария, в свою очередь, к свекрови относилась пренебрежительно, считая ее не более чем дочерью торговца, но смерть мужа лишила шотландскую королеву статуса и власти. Настало время вернуться в собственное королевство, где ее положение было бы более прочным.
Католические и протестантские партии Шотландии направили к ней послов с просьбой вступить в наследство. Католики убеждали ее высадиться на северо-восточном побережье страны; там ее встретил бы дом Гордонов, семья ревностных католиков, и с триумфом препроводил до Эдинбурга. Протестанты также желали возвращения Марии и надеялись на ее компромиссное отношение к их религии, поскольку это обеспечило бы защиту трона. В любом случае в Шотландии Марию ожидал радушный прием.
Она отправила своего посла к Елизавете, испрашивая ее разрешения на то, чтобы высадиться по пути в Шотландию в английском порту. Английская королева дала послу ответ громко, на многолюдном собрании. Она заявила о своем несогласии удовлетворить просьбу Марии, добавив, что той не следует требовать каких-либо одолжений, пока ею не будет подписан Эдинбургский договор, отрицающий притязания шотландской королевы на английский трон. «Пускай ваша королева ратифицирует договор, — объявила она, — и ей с моей стороны будет обеспечено — будь то на море или на суше — все, что можно ожидать от королевы, родственницы и соседки».
После этого английский посол в Париже был вызван для аудиенции с Марией. «Все монархи и страны сочтут странным то, — сказала она, — что сначала она настраивала моих подданных против меня, а теперь, когда я стала вдовой, затрудняет мое возвращение на родину».
Затем с ее стороны поступила косвенная угроза. «Я не ставлю под сомнение ее положение или отношения с подданными. И все же я осведомлена о том, что в ее государстве есть [некоторые], кто в достаточной степени склонны к тому, чтобы выслушать предложения». За угрозой последовала злая насмешка. «Ваша королева считает, что я молода и неопытна. Признаюсь — я младше ее». Марии тогда было всего девятнадцать лет, но к сарказму она прибегала уже вполне умело. Было ясно, что на Альбионе будет две королевы. Джону Ноксу доводилось встречаться Марией Стюарт. «Если нет в ней, — сказал он после, — ума гордого, остроумия коварного и сердца черствого, направленного против Господа и истины Его, то я ошибся в своем суждении».
Ее путешествие в Шотландию началось 15 августа 1561 года. Когда ее корабль отчалил от порта Кале, другое судно потерпело крушение; оно начало тонуть, теряя пассажиров и экипаж. «Боже милостивый! — вскрикнула Мария. — Какой плохой знак для путешествия!» Какой плохой знак для царствования! При швартовке в Лите она и ее сопровождающие ужаснулись тому, в каком состоянии были лошади, которых им предстояло оседлать. Она уже оплакивала потерю роскоши французского королевского двора. Когда той ночью она отдыхала в Холирудском дворце, за ее окном пели псалмы около пятисот кальвинистов. Следующим утром они угрожали ее капеллану-католику, которого посчитали немногим более чем священником Баала. «Так, — заявила королева, — мои подданные начинают выказывать приветствие и верность; что будет в конце — мне неизвестно, но осмеливаюсь предположить, что мое положение будет очень худо». По крайней мере, эти слова приписываются ей. Однако даже в самых точных исторических документах могут присутствовать рассуждения задним числом.
Летом 1561 года, прямо перед возвращением Марии на родину, невиданное событие потрясло Лондон. Средневековый шпиль собора Святого Павла возвышался на 158,5 метра над землей и на 79 метров над башней; в то время создавалось впечатление, будто обшитый свинцом деревянный шпиль касается самих небес. 4 июня город затянуло штормовой тучей, отчего стало темно, будто ночью. Примерно в два часа пополудни из глубин этой тучи вырвалась вспышка молнии, и пучок света ударил в наивысшую точку собора. Казалось, что все прошло, однако ранним вечером стало видно, что шар окутан голубой дымкой или туманом. Спустя минуту крест и орел на конце шпиля проломили крышу и обрушились на пол южного трансепта; свинцовая обшивка растаяла и потекла по стенам башни, и очень скоро вся структура была охвачена огнем.
Говорилось, что «весь Лондон в ужасе бросился к церкви». Королева видела огонь из окон своего Гринвичского дворца. Некоторые моряки бросили якорь на Темзе и организовали импровизированный конвейер из ведер с речной водой; затем они взобрались на крышу с мокрыми шкурами, чтобы подавить пламя. К полуночи огонь был потушен, и собор представлял собой почерневшие руины без крыши. Многие верили в то, что это недобрый знак, предвещавший великие изменения в делах человеческих, но, как и всегда, он остался неясен. Что касается самого собора, то башню отреставрировали, однако шпиль так и не восстановили.
Некоторые были уверены в том, что воспламенение было делом рук папистов, использовавших порох или более неуловимые магические методы. Весной 1561 года была сформирована комиссия по расследованию «фанатиков мессы и колдунов», и по подозрениям в некромантии были арестованы некоторые дворяне-католики; в использовании темных искусств против королевы признались различные колдуны, после чего они были пронесены по улицам Лондона и пригвождены к позорному столбу.
Таким образом, остров кишел слухами. Призывали обратиться к предсказаниям Нострадамуса, и в 1562 году на двадцать книготорговцев наложили штраф за продажу одной из его книг предзнаменований. Тот же год был свидетелем многих других чудес. Ко двору было принесено тело ребенка, родившегося с кольцом шерсти вокруг шеи и с руками, «подобными жабьим лапам». Рождались свиньи с человеческими носами.
Столь предивные телята и свиньи
И иные подобные уродцы
Знаменуют собой перемены в мире
[68].
Елизавета заболела; вероятно, это было самое неблагоприятное время для хвори. В конце одного письма, составленного осенью 1562 года, она добавила: «Писать дальше мне не позволяет жар». Тогда она отдыхала во дворце Хэмптон-Корт. Чтобы смягчить проявления жара, она приняла ванну, однако вместо желаемого эффекта у нее начался озноб, и тело быстро поддалось болезни. У нее обнаружили оспу, которая с большой вероятностью могла отнять у нее жизнь. Позже она вспоминала, что «смерть распоряжалась практически всеми моими членами, поэтому я тогда желала, чтобы тоненькая ниточка жизни, которая длилась столь (как я думала) долго, слишком долго, будет тихо разрезана Клото». Клото была одной из мойр-Судеб, управляющая человеческой долей. Елизавета впала в бессознательное состояние и «не произносила ни слова».
Сесила вызвали сразу после того, как королева слегла. Ему сообщили, что жить ей, возможно, осталось всего несколько дней. Члены совета были вызваны из Лондона. Денно и нощно они проводили встречи, обсуждая грозившую им катастрофу. Все сомнения и противоречия в государстве достигли критической точки в дискуссиях о порядке престолонаследия. О Марии Стюарт не могло быть и речи: воцарения второй королевы-католички допустить было нельзя. Из всех кандидатов самой подходящей считалась леди Катерина Грей, все еще пребывавшая в опале после тайного заключения брака. Она, по крайней мере, была протестанткой.
Когда лихорадка значительно стихла, королева вернулась в сознание. Она была уверена в том, что умирает, и, когда члены совета собрались у ее ложа, она попросила их назначить Дадли регентом королевства. Она сказала им, что очень его любит, однако заявила, призвав Господа в свидетели, что между ними никогда не было «ничего непристойного». И все же кризис миновал: ее крепкое от природы здоровье взяло верх, и она осталась в живых. Однако факт того, что она смертна, стал теперь очевиден всему государству и ей самой. В следующие годы королева не желала, чтобы ей напоминали о ее болезни.