Регент Сомерсет был в первую очередь солдатом, а дело солдата — война. С самых первых дней регентства он занимался вопросами обороны государства на южном побережье и севере, где Шотландия все еще представляла серьезную угрозу. В этой стране герцог Сомерсет уже доказывал свое военное искусство, сначала успешно возглавив поход, а на следующий год — весьма эффективный набег на границы Шотландии, поэтому его взоры снова обратились на север. В 1534 году произошла помолвка принца Эдуарда с шотландской королевой Марией, которая, однако, так ничем и не закончилась. И хотя заключение брака между ними представлялось маловероятным, герцог Сомерсет публично выразил надежду на объединение двух стран и создание королевства Великая Британия, единого в новой англиканской вере.
Как многие успешные военачальники, регент Сомерсет отличался резкостью и склонностью отдавать приказы, не прислушиваясь к мнению других. Он нередко прибегал к использованию прокламаций, чтобы объявить свою волю народу, и менее чем за три года успел издать семьдесят семь таких документов, включая указы, запрещавшие копить зерно и устанавливающие цены на мясо. Эти прокламации могли издаваться без одобрения тайного совета и за редким исключением сопровождались угрозами сурового наказания. Возможно, герцог Сомерсет испытывал тревогу из-за природы своей власти, и поэтому ему требовалась грубая сила прокламаций. В чем бы ни заключалась истинная причина, он прославился надменностью и холодностью. Сообщалось, что он никогда не спрашивал мнения своих коллег по тайному совету и предпочитал править единолично, оберегая свое одинокое высокое положение. «C недавних пор, — писал ему один из старых придворных, — ваша светлость стали проявлять чрезвычайную раздражительность, когда кто-либо имеет неосторожность возразить на то, что вы изволили замыслить». Тем не менее герцог Сомерсет все же проявлял отеческую заботу о стране, когда интересы государства совпадали с его собственными.
Регент был человеком алчным во многих отношениях и завладел бесчисленным множеством церковных земель и прочего имущества. Однако церковная Реформация обошлась ему довольно дорого. Через три месяца после коронации Эдуарда герцог Сомерсет начал строить дворец между Стрэндом и Темзой, который вошел в историю под названием Сомерсет-Хаус. Чтобы освободить место под строительство, были снесены три епископских дворца и приходская церковь Сент-Мэри-ле-Стрэнд, а часовню при церкви Святого Иоанна Крестителя в Кларкенуэлле взорвали бочками с порохом, чтобы обеспечить будущий дворец камнем и другими строительными материалами. Помимо этого герцог Сомерсет разграбил собор Святого Павла. Как писал французский посол, «строительство герцогского дворца в Лондоне не прекращается ни по воскресным, ни по праздничным дням; и работали даже в прошлое Вознесение». Причем посол подчеркивал не скорость возведения здания, а скорее готовность регента пренебречь древними церковными праздниками. В то время говорили, что именно такое вопиющее присвоение церковного имущества ожесточило сердца людей против герцога. Позднее Джон Стоу писал в «Обзоре Лондона», что эти «в высшей степени богомерзкие деяния повлекли за собой не только открытую неприязнь людей, но и тайное божественное возмездие».
Впрочем, тогда казалось, что небеса благоволят регенту. В конце лета 1547 года после долгих безрезультатных переговоров с шотландцами герцог Сомерсет напал на северного соседа Англии. Такой шаг объяснялся отношениями не только с Шотландией, но и с Францией: ее новый король Генрих II намеревался вернуть Булонь, которая за год до этого перешла под власть Генриха VIII в соответствии с условиями Ардрского мира. Молодой король Франции, взошедший на престол весной в возрасте двадцати восьми лет, естественно, стремился к военной славе. Готовясь бороться с Англией в пределах собственного королевства, он упрочил связи с Шотландией, своим давним союзником. Сообщалось о нападениях флотилий обеих стран на английские корабли. Помимо этого герцог Сомерсет желал наказать шотландцев за формальный отказ от исполнения брачного договора, заключенного между юной королевой Марией и Эдуардом VI. Так что он тоже мечтал о славе.
К концу весны сухопутные и морские войска собрались на небольшом участке приграничной территории, на которую несколько раз нападали шотландцы. Кутберт Тунсталл, епископ Дарема, получил приказ вернуться в свою епархию для подготовки к войне. Перейдя границу 31 августа с «единственной целью защищать и блюсти честь обоих принцев и королевств», герцог Сомерсет одержал решительную победу над шотландскими войсками в местечке под Масселборо, известном как ущелье Пинки. Оборонявшиеся шотландцы также попали под огонь английских кораблей, расположившихся в прибрежной акватории.
Согласно оценкам, погибло около десяти тысяч шотландцев. Как отмечает один из современных летописцев, «тела убитых лежали таким плотным слоем, что напоминали пасущиеся стада». Одни выжившие бежали в Эдинбург, бросая оружие по дороге; другие пытались укрыться под ивами в близлежащих болотах и с головой погружались в воду, словно выдры, оставляя на поверхности только рот. Победоносный герцог незамедлительно возвратился в Англию, оставив в фактически разгромленной стране оккупационные войска. Было решено построить несколько крепостей с гарнизоном, достаточным для усмирения и подчинения местного населения. Так начался финансовый кризис, с дальнейшим развитием которого становилось все более очевидно, что расходы на оккупацию гораздо больше ее преимуществ. Шотландцы не собирались покоряться.
Столь поспешное возвращение герцога Сомерсета объяснялось страхом, что французы попытаются напасть на южное побережье; шотландская знать уже попросила Генриха II о помощи в борьбе с общим врагом. Возможно, регент опасался и козней своего младшего брата. Как вспоминал впоследствии юный король Эдуард, «в сентябре месяце 1547 года лорд-адмирал говорил мне, что мой дядя, находившийся на тот момент в Шотландии, не заключит мир, пока не будет перебито великое множество людей или пока он сам не погибнет, а также что он тратит много денег впустую». В этом Томас Сеймур оказался прав. Далее Эдуард писал: «После возвращения моего дяди он [Томас] сказал, что я слишком робок в делах и не стою за свои права. Я же возразил, что это не так».
Однако возвращение герцога Сомерсета послужило необходимой предпосылкой для первого в правление нового короля созыва парламента. Заседание состоялось 4 ноября и началось с мессы, на которой гимны «Слава в вышних Богу», «Символ веры» и «Агнец Божий» исполнялись на английском языке, что красноречиво свидетельствовало о направлении развития и будущем разрешении вопросов веры. Действительно, первым был принят закон о запрете поминовений — денежных пожертвований по завещанию на отправление заупокойной службы. Такие пожертвования были признаны ненужными предрассудками, связанными с потерявшей силу верой в чистилище; они лишь укрепляли людей в их невежестве, незнании «своего истинного и совершенного спасения через распятие Иисуса Христа».
C напускным благочестием сообщалось, что полученные у церкви средства и земли, очищенные от тщеславного стремления жертвователей к добродетели, будут направлены на нужды школ и прочих богоугодных учреждений. На самом деле большая часть доходов шла в казну на финансирование войн с Шотландией. Количество школ, открытых Эдуардом VI, было подсчитано неверно. Большая часть школ, считающих его своим основателем, в действительности существовали задолго до его правления, и он лишь продолжил их развитие, введя фиксированную оплату школьных учителей вместо денег, которые те ранее получали с ныне отмененных поминовений. Тем не менее во время правления Эдуарда были открыты бесплатные школы в Сент-Олбансе, Беркхамстеде и Стамфорде. Секуляризация также коснулась университетов: старые учреждения при монастырях закрывали, открывая на их месте новые. Например, Тринити-колледж Кембриджского университета был основан в 1546 году, а Эммануэль-коледж — в 1584-м, на месте распущенного доминиканского мужского монастыря, здание которого приобрели специально для этой цели.
Часть дохода от поминовений была, очевидно, использована более привычным образом. Как сообщал посол Священной Римской империи, «всё джентри, как мелкое, так и крупное… ожидает от короля наград и льгот». Небольшая группа приближенных на верхушке власти разделила большую часть оставшейся добычи; подобную развращенность правящих кругов Томас Мор назвал в «Утопии» «заговором богатых, которые стремятся к собственному процветанию, называя это всеобщим благом». Поговаривали даже, что лучше оказаться в аду, чем в одном из так называемых судов приращения, распоряжавшихся церковным имуществом. С народных уст не сходила поговорка: «Друга обретешь — закон обойдешь». «Кто мог бы воздержаться от нарушения закона, владей он средствами, достаточными, чтобы такой закон не исполнять?» В этой фразе вся история английского правительства.
Таким образом, согласно подсчетам, было ликвидировано более 2500 фондов пожертвований на помин души. Англичанам больше не разрешалось молиться за упокой усопших. В начале 1548 года объявили, что на Сретение, или День свечей, не будут освящать свечи, в Пепельную среду (день начала Великого поста) нельзя будет использовать пепел, а в Пальмовое воскресенье — пальмовые ветви.
В соответствии с реформистским уклоном парламента его члены приняли закон, разрешавший проводить двойное причастие — хлебом и вином[43]; в связи с этим был введен национальный чин причастия, включенный в латинскую литургию. Если людям более «высокого сорта» давали мускатное вино или мальвазию, то остальным приходилось довольствоваться кларетом[44]. Далее было решено отменить ограничения на издание, преподавание и чтение Священного Писания. Так возникла надежда на превращение Англии в землю обетованную. С этого времени возведение в сан епископа происходило путем выдачи патентного письма от короля, что позволяло обеспечить новообращенную нацию постоянным штатом священнослужителей. Шаг за шагом религия в стране постепенно менялась.
Парламент издал новый Закон об измене, отменявший суровые законы, которые старый король применял к подданным своего подчас неспокойного королевства. Теперь уже плохой отзыв о короле не считался изменой, а для расследования более чудовищных деяний требовалось представить двух свидетелей вместо одного, как было раньше. Именно это условие о необходимости двух свидетелей Генри Галлам, известный специалист по истории административной власти, назвал «одним из важнейших конституционных положений за время правления династии Тюдоров»[45].
В том же духе терпимости из свода законов был исключен Закон о сжигании еретиков от 1414 года. Что еще более важно, отменили Шесть статей 1539 года, называемые также Законом о запрете различных мнений. Поскольку основной целью его принятия являлась поддержка ортодоксального католичества и усмирение активных реформаторов, в новой атмосфере правления Эдуарда закон потерял необходимость и целесообразность, а кроме того, его отмена могла считаться мерой обеспечения веротерпимости. Поэтому парламент отбросил все прежние предосторожности, связанные с изменой и ересью, таким образом негласно отказавшись от жестоких законов прошлого царствования.
Однако были приняты и менее либеральные меры. В частности, утвердили новый Закон о бродяжничестве, согласно которому все, кто не желал работать, становились рабами. Услышав от двух свидетелей о «праздной жизни» некоего лица, два мировых судьи могли постановить, чтобы виновному выжгли на груди букву «V»[46], и приговорить его к двум годам рабства, причем преступника допускалось заковывать в цепи и погонять кнутом. Всякий, кто пытался избежать подобного принудительного труда, подлежал наказанию в виде обращения в пожизненное рабство за первую попытку бегства и смертной казни за вторую. Столь жесткие меры объяснялись беспокойством, которое причиняли бродяги в Англии XVI века. Рыская по стране целыми бандами, они просили милостыню или воровали по своему усмотрению; «дюжие бродяги» представляли собой древний орден со своими традициями и языком в виде «бродяжьего жаргона». Фраза «Этот малый изрядно разубран, подшибим-ка его, облупим да и дадим деру» значила ровно то же самое, что «Этот человек очень хорошо одет, давайте его повалим, обворуем и убежим».
Считалось, что человек без хозяина есть признак разложения или упадка общественного строя, поскольку это порождает новое беспокойство о будущем. В 1577 году Уильям Гаррисон писал: «Хотя не прошло еще полных шестидесяти лет с начала действия новой системы, можно с легкостью судить о ее пользе, поскольку теперь их [бродяг] число, как одного пола, так и второго, достигает, насколько я слышал, всего десяти тысяч человек». Однако законодательство свидетельствует об общественной дисциплине, применявшейся в стране с помощью церковных «обходов», судебных запретов и прокламаций. Всякий праздношатающийся подлежал задержанию или тюремному заключению. Страх беспорядков держал общество в тисках.
Поистине бушующий поток новых законов хлынул в первые месяцы правления герцога Сомерсета. Весной 1548 года Уильям Пэджет, когда-то участвовавший в заговоре вместе с теперешним регентом, написал ему письмо, в котором заявил о беспорядках в стране: «Использование старой религии запрещено, в то время как новая еще не усвоена одиннадцатью двенадцатых королевства». Пэджет посоветовал регенту оставаться бдительным и двигаться осторожно: «Комиссии по одному вопросу, новые законы по другому, а прокламации по третьему, одна за другой и так часто, что народ не успевает к ним привыкнуть… Вам следует пожалеть несчастных детей бедняков и, думая о сохранении порядка в стране, не вводить более новых правил в таком количестве». Однако герцог Сомерсет возражал ему, считая его Кассандрой, предрекающей несчастья.
Никогда еще вопросы религии не вызывали столько разногласий. Некоторые говорили, что герцог Сомерсет зашел слишком далеко, другие, наоборот, жаловались, что принятых мер недостаточно. Признаки религиозных противоречий можно найти и среди членов королевской семьи. Эдуард проповедовал «душевный мир и покой», предпочитая его измененной религии, и начал даже писать трактат на французском языке о верховенстве папской власти; в то же время его старшая сестра Мария четыре раза в неделю посещала мессы. В церквях между разными группами — консерваторами и реформаторами — возникали стычки. В одной церкви отдавали предпочтение римским обрядам, в другой следовали Женеве, тогда как в соседних церквях могли отправлять службы, как в Цюрихе или Виттенберге. Широко тиражировались сатирические стихи, высмеивавшие и консерваторов, и реформаторов. Один из таких памфлетов носил название «Бей папистов! Написано мною, Гансом Гэтприком», а другой вышел в печати как «Балет, провозглашающий падение вавилонской блудницы, под заглавием „Привяжи кобылу, озорник“».
Согласно сообщениям церковных старост Станфорда в Вейле (тогда Беркшир), те годы стали «временами раскола, когда государство отделилось от католической церкви» и «все богоугодные церемонии и благие обряды были из церкви изъяты». Приходской священник Эдвик-ле-Стрит в Донкастере писал, что в молебственные дни перед Вознесением «по полям не совершали крестного хода, а жестокосердые тираны со злобою низвергли все кресты, стоявшие на открытой местности». В одной из школ Бодмина в результате ряда искусно проведенных битв мальчики разделились на враждебные группы «старой» и «новой религии». Когда же им удалось с помощью пороха взорвать теленка, вмешался школьный учитель со своими розгами. Общественный и религиозный порядок нужно было поддерживать любой ценой. В церкви Святой Марии Вулнот тринадцатилетнего мальчика высекли нагим; его проступок заключался в том, что во время мессы он бросил свою кепку в Святые Дары.
Поэтому весной 1548 года деятельность проповедников запретили, кроме тех, которые получили специальное разрешение. Это было сделано, чтобы усмирить «нерассудительных, вздорных, ожесточенных и несдержанных» людей, которые вечно подливали масла в огонь религиозной вражды. Однако даже таких мер оказалось недостаточно, и в конце того же года проповеди полностью прекратились. Единственное исключение было сделано для консервативного епископа Винчестерского Стивена Гардинера. Его выпустили из Флитской тюрьмы, взяв обещание, что он станет придерживаться новой религиозной системы, и едва епископ успел вернуться в свой дворец в Саутуарке, как получил известие, что должен выступить перед королем. Его попросили зачитать вслух и одобрить ряд пунктов относительно недавних религиозных изменений. Другими словами, епископу приказали дать публичное согласие на уничтожение образов и проведение двойного причастия.
Он отказался, ответив, что такая проповедь «напоминает урок для заучивания». Вследствие этого епископа Винчестерского вызвали в суд, где регент пригрозил лишить его сана за неповиновение королю. Стивен Гардинер немного смягчился, согласившись сочинить проповедь, которая затрагивала бы вышеуказанные предметы. Он дал согласие прочесть проповедь в День святого Петра, 29 июня, но накануне днем получил записку от регента, в которой тот запрещал ему упоминать о доктрине пресуществления. И, уже собираясь отправить капеллана с устным ответом, епископ внезапно передумал. «Не ходите, — остановил он капеллана. — Уверяю вас, я отлично справлюсь».
На следующий день епископ занял новое место для проповедей — открытую кафедру в личном королевском саду дворца Уайтхолл. Юный король сидел у окна галереи, откуда открывался хороший обзор, а в саду собралась «такая публика, какую едва ли видывали ранее». Все желали услышать о примирении епископа с переменами в религиозной системе. Он же начал свою речь со слов: «Я открыто провозглашу, что думаю о состоянии англиканской церкви на сегодняшний день, о том, насколько оно мне нравится, и о своем мнении по этому поводу». Заявление это было в определенном отношении неоднозначным. Скрепя сердце епископ согласился с отменой поминовений, считая, однако, что все же следует молиться за усопших. Он признал, что обряды и церемонии — по сути «вещи незначительные», поэтому он не имеет ничего против реформ, будучи тем не менее убежден, что священники должны соблюдать обет безбрачия. Несмотря на приказ регента избегать темы пресуществления, епископ подтвердил силу таинства фразой «Сие есть тело Мое».
По окончании проповеди Стивен Гардинер с «тихой радостью» отправился обратно в Саутуарк на своей барже. Когда до его капеллана дошел слух о скором заключении епископа в Тауэр, тот ответил, что «это лишь сказки, ведь едва ли он когда-либо в жизни доставлял тайному совету такое удовольствие». На следующий день его арестовали по обвинению в «умышленном неподчинении» и отправили в лондонский Тауэр, где продержали в строгом режиме следующие пять лет.
Даже в гуще подобных противоречий герцог Сомерсет был занят Шотландией. В начале 1548 года он издал «послание или наставление» шотландскому народу, призывая закрепить братские узы на основе общих интересов и «единого языка на одном острове», который, как прежде, должен носить «старое нейтральное имя Британия». Герцог вновь настаивал на заключении брака между Эдуардом и Марией в качестве основания для подобного объединения, шотландцы же вновь его не послушали. Поэтому подтверждение сведений о запланированной помолвке шотландской королевы Марии с дофином, старшим сыном короля Франции, стало настоящим ударом. Так началась государственная карьера юной принцессы, чья непростая жизнь в последующие тридцать девять лет бросила тень на дела Англии. По слухам, даже в десятилетнем возрасте Мария обладала «духом столь высоким и благородным, что выражала сильнейшее неудовольствие, если с ней обращались уничижительно». Мария де Гиз, вдова Якова V, стала фактически регентом Шотландии на время пребывания дочери во Франции, где юную девушку должны были воспитывать вместе с будущим мужем. Теперь на северных границах Англии ощущалось тягостное французское присутствие.
Французский король все еще хотел вернуть Булонь, однако решительная победа войск герцога Сомерсета в ущелье Пинки его остановила. Вдобавок в интересах Англии было избежать войны с Францией, поскольку любая военная кампания повлекла бы за собой неподъемные затраты. В феврале 1548 года юный король Эдуард благосклонно принял французского посла в Гринвиче, где проводилась учебная осада; для удобства общения они говорили между собой на латыни. Четыре месяца спустя французский отряд высадился в Лите, чтобы помочь шотландским союзникам. В районе города Хаддингтон в Восточном Лотиане было проведено несколько атак и контратак, однако стороны избегали масштабных сражений. Присутствие французских войск на шотландской земле раздражало, подчеркивая недостатки политики герцога Сомерсета, который предполагал усмирить шотландцев путем создания военных гарнизонов.
Младший брат регента барон Томас Сеймур продолжал вынашивать планы собственного возвышения. Новые доказательства их несостоятельности появились в то время, когда молодая леди Елизавета вошла в дом Екатерины Парр. Хотя девушке на тот момент было всего четырнадцать, столь юный возраст ничуть не смущал человека, с удовольствием признававшего себя ее «отчимом». Он мог войти к ней в спальню в одной ночной сорочке и домашних туфлях и устроить игривую потасовку, хлопая девушку по спине или ягодицам. Очевидно, привлекательный лорд-адмирал вскружил принцессе голову. Говорят даже, что Екатерина Парр в конце концов застала их в объятиях друг друга и Елизавете пришлось покинуть дом. Когда пошли слухи, что принцесса носит под сердцем ребенка Томаса Сеймура, члены тайного совета были вынуждены опросить ее ближайшее окружение. И хотя сообщения оказались ложными, иностранные послы не упускали возможности поделиться пикантными подробностями жизни дочери Анны Болейн. Эта история способствовала значительному росту естественной осмотрительности и скрытности Елизаветы.
Когда ранней осенью 1548 года Екатерина Парр скончалась на шестой день после родов, произведя на свет малышку-дочь, барону Сеймуру вновь представилась возможность укрепить свое положение. Вскоре стало ясно, что он все еще строит планы о вступлении в брак с леди Елизаветой. Например, барон пытался выяснить у Томаса Парри, одного из ее домашних слуг, «не уменьшились ли ее великолепные ягодицы». Что, вероятно, более существенно, он стал наводить справки о «состоянии земельного имущества ее высочества и сколько она держит слуг». Какими поместьями и землями владеет? Хорошие ли земли и будут ли они в ее собственности бессрочно?
Однажды по дороге в парламент между Томасом Сеймуром и одним из придворных состоялся следующий разговор.
— Милорд, — начал его спутник, — к моему величайшему сожалению, мне стало известно о некоторых слухах, касающихся вашей светлости.
— Что же это за слухи?
— Мне сообщили, что вы намереваетесь просить руки леди Марии или леди Елизаветы. Затрагивая эту тему, милорд, должен заметить, что попытки осуществить такой замысел могут подорвать не только ваше положение, но и навредить всем, кто последует за милордом.
Когда барон Сеймур опроверг наличие у себя подобных намерений, придворный ответил:
— Рад это слышать — и лучше даже не пытайтесь.
Он предупредил барона, что два предыдущих короля с огромным недоверием относились к могуществу своих подданных; неужели новый король не мог разделять с ними эту слабость? А в таком случае даже собственный брат барона Сеймура регент Сомерсет мог почувствовать необходимость пойти против него.
Тем не менее барон Сеймур лишь отмахнулся от подобных предостережений и решил, что настало время оказать влияние на самого Эдуарда. «С нашей последней встречи, — заявил он королю, — вы возмужали, превратившись в благородного юношу. Уверен, что через три-четыре года ваше величество сможет править самостоятельно». Когда бы королю исполнилось шестнадцать, он, вероятно, проявил бы способности и желание управлять страной по своему усмотрению, а следовательно, отстранить регента; тогда барон Сеймур смог бы возвыситься, добившись благосклонности монарха. Однако на этом этапе король просто сказал «нет».
Несмотря ни на что, барон Сеймур продолжал плести интриги. Укрепив свое жилище — Холтский замок в Вустершире, он заполнил погреба пивом, говядиной и пшеницей; всеми правдами и неправдами барон заполучил «двойной ключ», дававший ему доступ в королевский сад и покои. В компании последователей он много раз совершал путешествие от Холтского замка до Уайтхолла, заявляя, что «короля могут похитить, ведь со мною теперь пришло больше человек, чем находится во всем замке помимо нас». Затем, ночью 16 января 1549 года, барон Сеймур неожиданно наткнулся на собаку Эдуарда прямо у дверей королевской спальни и пристрелил ее; и пока отовсюду раздавались крики «На помощь! Убийцы!», барона задержала охрана. Весьма вероятно, что Томас Сеймур намеревался похитить короля и развязать по этому поводу гражданскую войну. Позже ходили слухи, что он готовился собрать личную армию в надежде захватить королевский монетный двор в Бристоле; все это были явные признаки покушения на измену.
На следующий день после того, как барона нашли в покоях короля, его арестовали и отвезли в Тауэр; вскоре он предстал перед судом под угрозой смертной казни по обвинению в измене. При этом герцог Сомерсет, вынужденный вести дело против собственного младшего брата, оказался в весьма незавидном положении. «Они не могут меня убить, — заявлял барон Сеймур, — разве что навредить». Впрочем, чуть позже он уже жаловался на своих «друзей» из тайного совета, вздыхая: «Кажется, они меня забыли». Даже юный король отвернулся от барона Сеймура со словами «Лучше бы он скончался ранее». Барону было лучше умереть.
В ходе рассмотрения дела официально расследовали планы барона, связанные с Елизаветой. Саму юную принцессу допросили вместе с наиболее значительными членами ее свиты. «Все они поют одну песню, — писал следователь регенту, — не думаю, что это могло бы произойти, если бы они не договорились заранее». Поэтому кажется вероятным, что ухаживания барона Сеймура зашли дальше дозволенного и могли граничить с изменой. «За границей ходят слухи, — жаловалась Елизавета, — что меня заключили в Тауэр с ребенком от милорда адмирала». Хотя слухи были ложными, из свиты принцессы удалили троих, ведь едва ли бывает дым без огня.
Даже находясь в Тауэре, Томас Сеймур продолжал строить козни. Из аксельбанта, выдернутого из рукава, он сделал перо и, по словам Хью Латимера, умудрился изготовить чернила «с поистине небывалой искусностью». С их помощью барон написал два письма, адресованные принцессам Марии и Елизавете, «в которых подстрекал обеих к заговору против его светлости милорда регента». Барон Сеймур спрятал письма в башмаке, однако в ходе тюремного обыска их обнаружили.
Король, источник правосудия, был вынужден вмешаться. «Нам известно, — обратился он к совету, — о существовании серьезных обвинений, предъявляемых милорду адмиралу, моему дяде, и что все они граничат с изменой; мы понимаем, что ваше единственное желание заключается в восстановлении справедливости. Поэтому нам представляется оправданным, и мы повелеваем, чтобы вы привели в исполнение все, о чем просите». На следующий день, 25 февраля, в парламент был отправлен билль о лишении гражданских и имущественных прав за государственную измену. По одной из статей барон Сеймур обвинялся в попытке «захватить правительство его королевского величества с величайшей опасностью для его величества лично и подорвать устои государственности».
20 марта его отвели на Тауэр-Хилл и казнили. Смертный приговор дрожащей рукой подписал сам регент, который, впрочем, не принимал участия в заседаниях парламента по делу младшего брата. Высказывались предположения, что некоторые члены тайного совета были только рады стравить братьев друг с другом в надежде, что это может привести к падению их обоих. Разумеется, нашлись и те, кто обвинял герцога Сомерсета в братоубийстве. Одна «почтенная благочестивая дама» упрекала его в следующих выражениях: «Где брат твой? Голос крови брата твоего вопиет ко мне из земли». Регента осуждали, называя «кровопийцей и ненасытным волком» и предсказывая, что «падение одного брата приведет к ниспровержению другого».