Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

В первые годы правления юного короля стали очевидны не только социальные, но и религиозные противоречия. «В былые времена, — говорил Хью Латимер, самый популярный проповедник тех лет, в одном из своих поучений, — человек был полон сострадания; теперь же нет в нем жалости, ибо в Лондоне брат его погибает на улице от холода, в немощи лежит у закрытых дверей меж двумя складами и — не знаю, как это назвать, — умирает от голода». Власти уменьшили содержание благородных металлов в монетах, что вызвало новые волны инфляции в уже давно обнищавшей стране. За семь лет, с 1540 по 1547 год, цены выросли на 46 %. В 1549 году они поднялись еще на 11 %. А растущая численность населения означала лишь дальнейшее усугубление тяжелого положения бедняков и сельскохозяйственных рабочих. Продукты были дорогими, а заработная плата — мизерной. Войдя в историю под названием «ценовой революции», эта ситуация сопровождалась дефицитом продуктов питания и нищетой на национальном уровне. В дополнение к этому даже администрации едва удавалось выплачивать свои долги.

Хью Латимер знал, на кого следует возложить большую часть вины. «Это вы, лендлорды, — говорил он, — вы, повышающие арендную плату и уподобляющиеся не отцу, а отчиму, владеете слишком многим… и в результате возникает такой дефицит, что бедняки, живущие своим трудом, не могут в поте лица своего заработать на жизнь». В основном люди жаловались на систему огораживания. Этот термин в действительности охватывал целый ряд практик, представлявших собой совершенно новый подход к землепользованию. Один из элементов огораживания — это укрупнение, то есть объединение множества мелких земельных участков в руках одного человека; второй элемент представлял собой огораживание лендлордом ранее общинных земель, которые он теперь объявлял своей собственностью; третий — превращение пахотных земель в пастбища для скота. Так и получилось, что Хью Латимер восставал против «этих скотоводов, огораживателей, повышающих арендную плату… там, где раньше кругом были домовладельцы и обыватели, теперь можно встретить лишь пастуха с собакой». Предполагается, что основная часть огораживаний завершилась ранее, однако быстрый рост цен и падение уровня заработной платы создали климат, усугублявший все прочие экономические проблемы.

Хью Латимер обращался и к проблеме порчи монет: «Что за прелестный шиллинг [12 пенсов] у нас теперь, — начинал он, — на днях я принял его почти за целый гроут [4 пенса]». Другими словами, стоимость шиллинга сократилась на две трети. Джон Хейвуд сформулировал эту проблему несколько иначе:

Покраснел мой тестон — вас устроил бы он? Верно, милость небес: глянь, зарделся стыдом[47].

Другими словами, под тонким слоем серебра на поверхности монет стала проступать медь. Когда к деньгам не относятся с достаточной серьезностью, экономика начинает рушиться. Реформатор Джон Хупер писал Уильяму Сесилу, начинавшему тогда свою придворную карьеру, что «цены на товар здесь такие, как я вам и говорил, а количество людей велико. С каждым днем их маленькие домишки и бедные жилища приходят во все больший упадок. Так и остается им жить в вечной нужде, разве что Господь пошлет хворь и заберет их из этого мира. Вам известно, чем грозят крайности и насколько неуправляемым и губительным может быть голод».

Летом 1549 года произошло несколько восстаний против системы огораживаний, в ходе которых разъяренная толпа сметала ограждения, установленные для раздела земель. Сами огораживания стали символом всех напастей, преследовавших народ, в том числе посягательств на пустующие и общинные земли, а также утраты жильцами прав перед лендлордами, постоянно повышавшими арендную плату. Обычаи постепенно уступали место договорной системе и конкуренции. В ответ на восстания правительство регента послало комиссию для расследования, почему «многие оказались доведены до крайней бедности и вынуждены оставить родные места»; также проводилось расследование для проверки выполнения соответствующих законов, принятых в правление двух предыдущих монархов.

В интересах регента было открыть доступ на территорию королевского оленьего парка в Хэмптон-Корте, а также восстановить общинное право на землю во многих приходах. Посол Священной Римской империи сообщал своему двору: «С условием сохранения строжайшей тайны мне сообщили, будто регент объявил тайному совету, что, по его мнению, требования крестьян справедливы и оправданны; бедные люди, у которых нет земли для выпаса скота, должны сохранить право на общинные земли, а также те, которые всегда были в общей собственности, а богатым людям и знати не следует захватывать эти земли или присоединять их к своим паркам и владениям». В голову барону Сомерсету могла прийти еще одна мысль. Если новая вера не способствовала установлению социальной справедливости и не упрочила прав бедных слоев населения, она точно не выполнила некоторые из своих первостепенных задач.

Тем не менее разногласия и недовольство продолжались. Если в правление предыдущего монарха «все было слишком жестко», как заявил сэр Уильям Пэджет герцогу Сомерсету в конце 1548 года, то «теперь стало слишком распущенно». В былые времена «и действия, и слова могли заключать в себе опасность, будь они даже без злого умысла; теперь же каждый вправе говорить и творить все, что вздумает, без какой-либо опаски». В правление юного короля царил беспорядок.

Общее недовольство только возрастало. «Все идет к худшему, и ситуация плачевна, — писал Уильям Пэджет, — всякий пребывает практически на грани отчаяния и утратил мужество, а о нужде нашей столь хорошо известно, что враги презирают нас, а друзья — сочувствуют». Весной 1549 года была издана прокламация, направленная против «бесстыдных, праздных, мятежных и беспорядочных людей, которые… судачат направо и налево… подогревая слухи и сочиняя небылицы».

Говорили, будто король скончался. «Тем временем, — писал Эдуард в своем дневнике, — из-за слухов о собственной смерти мне пришлось проехать по Лондону». Утверждали, что война с Шотландией окончилась полным провалом. И действительно, она не принесла роста благополучия. Ходили слухи, что введут налог на проведение свадеб, крестин и похорон. Бедный урожай 1549 года только усугубил протесты. В качестве меры предосторожности запретили все состязания по борьбе, перенесли все театральные постановки и интерлюдии: было неблагоразумно допускать любые массовые скопления людей. Бедняков обвиняли в подстрекательстве к мятежу, однако можно найти и другие причины недовольства. В труде «Путь к богатству» Роберт Кроули обвинял в подстрекательстве к народным волнениям «крупных фермеров, скотоводов, богатых мясников, законников, купцов, джентльменов, рыцарей, лордов и уж не знаю кого еще».

В мае назрело восстание в Уилтшире, однако войска местного магната рассеяли смутьянов, убив часть из них. В Оксфордшире повстанцы потерпели поражение от армии в полторы тысячи человек под предводительством лорда Грея; некоторые были схвачены и повешены, что более соответствует военному времени, тогда как другие бежали восвояси. Похожие неудачные восстания прошли в Суссексе и Гэмпшире, Кенте и Глостершире, Суффолке и Эссексе, Хартфордшире, Лестершире и Вустершире. Во всей стране творилось что-то неладное, даже если очаги сопротивления быстро подавлялись.

Однако ничто не смогло сломить силу народного восстания, которое началось в первые дни июня. Оно получило известность под названием Западный мятеж, или восстание Книги молитв, свидетельствуя о том, что между проблемами религиозного и социального характера было невероятно трудно провести границу. В начале 1549 года вторая сессия парламента Эдуарда одобрила публикацию Книги общих молитв. Ее утвердили в рамках Закона о единообразии, который был принят для обеспечения «единообразия проведения служб и совершения таинств во всем королевстве» и стал одним из наиболее важных и постоянных парламентских законов, дававших предписания по доктринальным основам и англиканской литургии для будущих поколений.

Этот закон разработал Томас Кранмер при участии епископов, а свобода дебатов между старшим духовенством в палате лордов означала, что его принятие не обошлось без серьезной оппозиции. Один из современников писал, что «вопрос благословенной плоти и крови Иисуса Христа вызвал серьезные разногласия. Надеюсь, его решат наилучшим образом, помоги им Святой Дух». Однако Святой Дух не вмешался, и, хотя закон все же был принят, восемь из восемнадцати присутствовавших епископов проголосовали против.

В ходе общего обсуждения Томас Кранмер уверял: «Суть нашей веры — верить, что Он не в хлебе и вине, а на небесах». Кранмер отрицал доктрину пресуществления, а следовательно, настаивал на исключительно духовном присутствии Христа в Святых Дарах, определявшемся верой принимавшего их человека. Ни Библия, ни Святые Отцы никогда не упоминали эту доктрину; Томас Кранмер считал пресуществление изобретением Антихриста и его наследника, папы Григория VII, в чье правление в конце XI века она и была введена. Однако более консервативные епископы, в свою очередь, осудили мнение Кранмера как ересь. Один из реформаторов, Петр Мартир Вермильи, в то время писал: «Вопрос причащения влечет за собой такой раздор, что о нем говорят на каждом углу; в палате лордов епископы спорят о нем каждый день с таким жаром, какого еще не слыхивали, а члены палаты общин толпятся на галереях, чтобы послушать обсуждение». То были дни, когда принципы религии обсуждались с той же готовностью, как сегодня — принципы политики и экономики.

Книга общих молитв в новой редакции используется до сих пор. Она объединяет в себе требник, богослужебник и описание обряда литургии. В свое время эта книга служила для англиканской церкви источником сил и единства, однако, как все великие революционные издания, на момент публикации она вызвала яростные споры. Эта богослужебная книга была написана торжественным и изысканным языком, который мы можем рассмотреть на одном примере. В средневековом обряде венчания невеста клялась быть «опытной и покорной и в постели, и за накрытым столом». В этой фразе слышна приятная аллитерация древнего языка[48]. Теперь же новобрачных просили «любить и чтить» друг друга «в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и во здравии».

Еще одно основополагающее изменение стало очевидно в новом англоязычном тексте. «Посему, о Господи, Отче Небесный, сообразно закону горячо любимого Сына Твоего, Спасителя нашего Иисуса Христа, мы, смиренные слуги Твои, сими Дарами Святыми возвеличиваем и творим пред лицем Твоим воспоминание, заповеданное нам Сыном Твоим: воспоминаем святые Страсти Христовы, великое Воскресение и чудесное Вознесение». То, что ранее считалось «священной жертвой», стало теперь «воспоминанием». Распятие Христово вспоминали, а не повторяли или воспроизводили.

В результате все наиболее мистические обряды из причастия исключили. Не было больше «перекладывания книги с одного места на другое; положения или целования потира… не подносили больше соединенные пальцы или ладони к вискам; не дышали на гостии или потир»; никакого таинственного шепота и внезапных поворотов корпуса. Здание театра благочестия начали разбирать. В кульминационный момент драмы гостии и потир больше не поднимали; поклонение Святым Дарам урезали как аналог идолопоклонства. Жертва больше не упоминалась, а священнослужителю, которого уже не называли священником, предписывалось просто поместить хлеб и вино на алтарь. Таким образом, причастие было лишено ореола таинственности.

По прежним правилам проведения службы в момент поднятия гостий священник должен был символично повернуться лицом на восток, в направлении Голгофы, спиной к прихожанам, словно бы вкушая Святые Дары; именно с востока должен прийти Христос в день Страшного суда. Теперь священнослужителю полагалось стоять с северной стороны стола для причастия лицом к людям. Богатые облачения прошлого были теперь под запретом, и священнослужитель мог носить лишь белый стихарь. Из Книги молитв изъяли традиционный календарь с днями святых, празднование которых теперь считалось чистым суеверием.

Что, однако, более важно — теперь службы проводились на английском, а не на латыни. Кто-то из прихожан высказал ставшее впоследствии популярной жалобой мнение о том, что английский язык не может передать таинство причащения и службы лучше проводить на языке, которого прихожане не понимают. Так месса приобретает магический оттенок как ритуальное произнесение заклинаний. Прежние службы люди читали нараспев и заучивали на протяжении десяти веков. Слова гимнов и псалмов, сам чин причастия стали частью народной памяти. А теперь один-единственный закон парламента их уничтожал. Все эти изменения знаменовали решительный перелом в мире средневекового католичества.

Всякий священнослужитель, который отказывался использовать новую книгу, подлежал шестимесячному аресту и лишался поста; любое третье нарушение каралось пожизненным заключением. То был поистине закон о «единообразии». Однако если герцог Сомерсет и Томас Кранмер надеялись таким образом подавить сопротивление, их ждало скорое разочарование. В графствах на западе страны такой разрыв с традиционными практиками вызвал бурю протеста. Новый молитвенник и порядок службы должны были ввести в употребление на Троицын день, 9 июня 1549 года. Но в приходе Сампфорд-Кортни графства Девон эти нововведения приняли более чем холодно. На следующий день прихожане обратились к своему священнику и спросили, какую службу он собирается провести, нового или старого образца. Нового, ответил тот. Однако люди заявили, что и слышать ничего не хотят, кроме «старой, древней религии».

Священник согласился выполнить их просьбу не без некоторой готовности. Отправившись с народом в церковь, он облачился в традиционное одеяние и отслужил мессу на латыни, со всеми запрещенными обрядами. Вести об этом событии разлетелись из Сампфорд-Кортни по всему Девону и Корнуоллу. Чтобы оповестить всех о благой вести, звонили в колокола. Требовали «повесить прежние Святые Дары над алтарем и поклониться им, а кто не поклонится, пусть умрет как последний еретик». Добавляли: «Мы не принимаем ни новой службы, ни Библии на английском». Эти события стали началом Восстания книги молитв. Недовольство на почве религии переросло в общественный ропот, усугублявшийся общими экономическими тяготами. Мир начал переворачиваться с ног на голову:

Когда крапивник острый нож на журавля наточит, А на пригорке воробей построить церковь хочет; Когда мышам внезапно кот на верность присягает…[49]

Пожалуй, восстания следовало ожидать. Один реформатор делился со своим коллегой с континента наблюдением о том, что «значительная часть населения страны — настоящие паписты». Другой реформатор, Мартин Буцер, писал в родной город Страсбург, что «изменения проводятся в основном с помощью указов, которым большинство подчиняется с огромным неудовольствием». Это и стало главной причиной восстания; лондонский парламент навязывал народу свои нововведения. Как отмечал Мартин Буцер позже, «из тех, кто посвятил себя службе религии, лишь небольшому числу удалось истинно привязаться к царству Христову».

Когда восстание в Сампфорд-Кортни попытался подавить один местный дворянин, зарубленный за это прямо на ступенях приходской церкви, его тело предали земле в направлении с севера на юг — свидетельство о том, что убитого сочли еретиком. Восстание, теперь запятнанное кровью, быстро разрасталось. Историк из Эксетера Джон Хукер писал в то время, что новости разнеслись «словно облако, гонимое порывистым ветром, и точно раскаты грома, прозвучавшие в одночасье по всей стране… люди хлопали в ладоши от радости, единодушно соглашаясь установить единый порядок в каждом своем приходе». К девонским мятежникам присоединились корнуолльские, и общими силами они взяли Кредитон. Чтобы освободить город, приверженцы режима сожгли все амбары, в которых прятались повстанцы. Так фраза «Амбары Кредитона!» стала популярным боевым кличем.

В деревеньке Клист-Сент-Мэри, расположенной в пяти километрах на восток от Эксетера, также не обошлось без происшествий. Уолтер Рэли, отец носящего то же имя прославленного мореплавателя, по пути в город встретил старушку, которая направлялась на мессу и молилась, перебирая в руках четки. Он остановился, чтобы сделать ей выговор, а «после добавил, что по закону ее ожидает наказание». Женщина поспешила в церковь, где обвинила Рэли «в жестоких и недостойных речах относительно религии». Она поведала другим прихожанам, что он угрожал «сжечь и разграбить их жилища, если она не бросит четки и не откажется от своих гостий и святой воды». В этих словах заключалась принципиальная и к тому же весьма неблагоразумная угроза всему сообществу; Уолтера Рэли нашли и избили, а местную мельницу сожгли дотла. Эти события стали частью самого восстания.

В начале июля процессия из двух тысяч повстанцев направилась в Эксетер. Впереди толпы шли священники в полном облачении, распевая гимны, а перед ними несли дароносицу — украшенный драгоценными камнями сосуд со Святым причастием. Мятежники пришли, чтобы осадить город в знак презрения к мерзкой ереси. Несмотря на нехватку пищи и воды, горожане Эксетера мужественно сопротивлялись; один из них даже заявил, что «скорее съест одну руку и будет биться второй, чем сдаст город».

Мятежники составили устав, в котором провозглашали: «Мы будем соблюдать, хранить и исполнять священный закон наших предков и восстановим таинство причастия в его древнем величии». Книгу общих молитв они отвергали, сравнивая ее с «рождественской пьесой» или «рождественской забавой»; наблюдение это было связано с тем, что во время причастия мужчинам и женщинам следовало стоять отдельными группами. Это требование крайне напоминало первое движение праздничного танца и вызывало насмешки.

Поскольку местным феодалам никак не удавалось подавить восстание, герцогу Сомерсету пришлось задействовать своих солдат, большинство из которых были немецкими и итальянскими наемниками. Никогда еще правитель Англии не призывал иностранные войска против собственного народа. Из шести сражений с мятежниками самой кровопролитной оказалась битва в деревне Клист-Сент-Мэри, где 25 июля лорд Рассел атаковал две тысячи человек, которых сейчас должно называть врагами; тысяча повстанцев погибли в самом сражении, еще девятьсот попали в плен и были зверски убиты при Клист-Хит. Ходили слухи, что всем им перерезали горло в течение десяти минут. Деревню предали огню, а многих жителей убили. Возможно, в правление герцога Сомерсета действительно не сжигали еретиков, однако эту кровавую расправу следует считать одним из ужасов войны за веру. Услышав о массовом убийстве, повстанцы собрали еще один отряд для наступления на Клист-Хит, где с двумя тысячами из них быстро расправились.

После этого лорд Рассел отправился освобождать Эксетер, но ко времени его прибытия мятежники уже сняли осаду и покинули окрестности города. Впрочем, возмездие еще можно было совершить. Одного из священников, проводивших службы по католическому образцу, повесили на шпиле церкви Святого Фомы на юге города — в полном облачении, вместе с колокольчиком, четками и сосудом для святой воды, признаками старой веры. Мэра Бодмина пригласили на ужин, после которого попросили осмотреть виселицу.

— Как вы считаете, — спросили его, — достаточно ли она прочна?

— Полагаю, что так, сэр.

— Что ж, тогда взойдите на нее, ибо она для вас.

На самом деле участвовать в восстании мэра заставили мятежники. Однако в случае мести расправа всегда коротка. Решающего сражения при Сампфорд-Кортни, где начались беспорядки, оказалось достаточно, чтобы положить конец Восстанию книги молитв.

Не успели загасить один пожар, как вспыхнул другой. Во вторую неделю июля несколько жителей Норфолка повалили столбы и изгороди вокруг огороженных полей, а затем под предводительством Роберта Кета разбили лагерь в Маусхолд-Хит, прямо у городских стен Нориджа. Со всей округи к ним стали стекаться люди, чтобы выступить против того, что считали чудовищно жестоким режимом мелкопоместного дворянства; так, по оценкам, у стен города собралось до 16 тысяч человек. Группа жителей деревни Хейдон прошла строем под знаменем своей приходской церкви, заявив таким образом о своей верности старой вере. Казалось, герцог Сомерсет и члены тайного совета сочли, что восстание разрасталось благодаря усилиям «негодных священников-папистов».

Роберт Кет и другие лидеры мятежников направили регенту ряд документов, в которых выразили свои жалобы, умоляя его светлость, «чтобы ни один лорд, каким бы поместьем он ни владел, не мог распоряжаться общинной землей» и чтобы «неоправданно подорожавшие арендуемые земли вновь шли по цене первого года правления короля Генриха VII». Ни один владелец поместья не должен иметь доступа к использованию общинной земли. Частное правосудие необходимо отменить. В целом эти требования ясно свидетельствуют о вере в древние сельские обычаи и традиции; мятежники были не новаторами, а консерваторами, выступавшими против внедрения свободного рынка, ненасытности недавно разбогатевших лендлордов и неуклонного обесценивания денег. Они мечтали вернуться к укладу, который можно назвать феодализмом. И это одна из причин, почему они стремились сохранить старую веру. Примечательно, что в Норфолке мятежники впервые собрались вместе во время пьесы, посвященной переносу мощей Томаса Бекета в раку Кентерберийского собора.

Прошли слухи, что в Норфолке оставят в живых столько дворян, сколько там белых быков — другими словами, ни одного. «Вся власть сконцентрирована в руках мелкопоместных дворян, — говорилось в первом сообщении о восстании, — и они пользуются ею таким образом, что жизнь становится невыносимой, и нам остается лишь терпеть нищету и невзгоды… Чем мы питаемся? Травами и кореньями. А поскольку у нас тоже есть душа и тело, неужели это все, чего мы можем ожидать от жизни?» На туше убитой овцы оставили такие строки:

Мистер Пратт, вы владелец откормленных стад, И за это спасибо хотим вам сказать; Мы оставим вам шкуры овец, так и быть, Чтобы женушке шпильки могли вы купить, И за это спасибо должны вы сказать[50].

Как говорил регент императорскому послу, «все загорелись необычайной ненавистью к дворянам, считая их своими главными врагами… В Норфолке не только с джентльменами, но и со служилыми людьми обращаются столь дурно, что хуже и быть не может». В рамках предосторожности к юному королю приставили охрану из двух тысяч всадников и четырех тысяч пехотинцев. Ворота Лондона укрепили, а на Лондонском мосту поместили подъемный мост. 18 июля было объявлено военное положение, и даже простое упоминание о восстании влекло за собой смерть на виселице. Все это демонстрирует, насколько сильно локальный бунт мог угрожать внутренней гармонии правительства Тюдоров, пусть и основанной на неформальном договоре между центром и областями. Стоило лишь ее расстроить, как последовал полный разлад.

Мятежники в Маусхолд-Хит объявили себя «друзьями и помощниками короля», еще раз подчеркивая свою роль приверженцев традиционной монархии, и даже внесли некую видимость порядка в свои нестройные ряды. От каждой сотни выбрали по одному делегату, а Роберт Кет распорядился, чтобы правосудие отправлялось под могучим дубом, который стал известен как Древо Реформации. Некоторых дворян и землевладельцев заставили пройтись под этим дубом, а затем, обвинив в грабеже бедняков, оставили в лагере в качестве пленных.

В других районах Суффолка и за его пределами мятежники разбивали местные лагеря, создавая таким образом целую сеть по всей Восточной Англии. В Йоркшире собралось около трех тысяч человек, провозглашавших, что «в Англии не должно быть короля, а всю знать и дворян нужно уничтожить». Эти призывы звучали куда более радикально по сравнению с требованиями Роберта Кета и его людей; однако теперь все они без исключения были объявлены виновниками беспорядков.

31 июля маркиз Нортгемптон привел под стены Нориджа полторы тысячи солдат в попытке перекрыть пути снабжения между городом и повстанцами. Пробираясь по узким улочкам и проходам между домами, его воины оказались практически беззащитными меж обветшалых, полуразрушенных стен. Поэтому, когда в город пришли мятежники из Маусхолд-Хит, согласно одному летописцу оглашавшие окрестности «бессвязными криками и звероподобными воплями», и стали прорубаться сквозь стены, маркиз бежал, оставив Норидж на милость повстанцев. Роберт Кет разбил вооруженный лагерь на территории собора и взял на себя командование. Теперь он и его люди, напавшие на королевскую армию и устроившие настоящую бойню, были повинны в государственной измене.

Герцог Сомерсет и члены тайного совета собирались ежедневно на протяжении целой недели, но так ничего и не решили. Сначала регент планировал сам вести армию против Роберта Кета, впрочем, затем по неясным причинам передумал. Вместо этого он послал сражаться Джона Дадли, графа Уорика, во главе шести тысяч пеших и полутора тысяч конных воинов. 23 августа на расстоянии пяти километров от Нориджа Джон Дадли бросил Роберту Кету последний, и решающий, вызов: сдаться или потерпеть неизбежное поражение от численно превосходящих сил противника. Когда королевский герольд приблизился к мятежникам с новостью об этом предложении, какой-то юнец спустил штаны и «совершил непотребство», за что был застрелен солдатами Джона Дадли.

Лагерь восставших охватило смятение, и, когда Роберт Кет предложил встретиться с Дадли, сторонники не захотели отпускать его от себя. Вслед за тем Джон Дадли обстрелял Норидж; пробив опускную решетку крепостных ворот, его солдаты принялись кружить по улицам с мечами наголо. Рыцари и дворяне целовали друг у друга лезвие меча, предварительно выхватив его из ножен, что, по словам летописца Рафаэля Холинсхеда, представляло собой «древний обычай, к которому прибегали воители в минуту смертельной опасности». Джон Дадли направился на рыночную площадь, где расположилось большинство повстанцев, и немедленно повесил сорок девять человек Роберта Кета; виселица развалилась, не выдержав такого скопления тел. Мятежники разделились на три группы и бежали, изрыгая проклятия в адрес королевской армии.

Поскольку большая часть города была в огне, а запасы — на исходе, Роберт Кет решил, что лучше перенести лагерь из Маусхолд-Хит в более защищенную местность Дассиндейл к востоку от Нориджа. Пленных дворян он прихватил с собой на случай, если они пригодятся для переговоров. На следующее утро Джон Дадли со своей армией направился в Дассиндейл, где мятежникам предложили помилование. Они отказались. После беспорядочной предварительной стычки в дело пошла артиллерия, и повстанцы дрогнули, а Джон Дадли направил своего коня в гущу мятежников; наиболее выдающиеся из них, включая Роберта Кета, бежали с поля боя. Оставшиеся начали строить баррикады из попавшихся под руку телег и повозок; им грозила практически неминуемая смерть — если не на поле боя сейчас, то на виселице впоследствии, однако Джон Дадли вновь пообещал им амнистию. Очевидно, он сам вышел к мятежникам, чтобы уверить их в своих словах: если они смирятся и сложат оружие, то будут прощены. Большинство повстанцев ухватилось за эту последнюю возможность с криками: «Боже, храни короля Эдуарда! Боже, храни короля Эдуарда!» К середине дня сражение было окончено; бездыханные тела двух тысяч восставших остались на поле боя.

Роберт Кет, которого нашли скрывавшимся в амбаре на расстоянии тринадцати километров от места сражения, попал в плен. На следующий день его под вооруженной охраной отправили в Норидж, где было повешено 300 непокорных мятежников. Самого Кета, закованного в цепи, после суда в Лондоне в конце концов повесили на стене Нориджского замка. В 1949 году на месте его казни установили памятную доску с такой надписью: «В знак уважения и восстановления доброго имени посвящается выдающемуся отважному вождю английского народа в долгой борьбе за свободу и справедливость и против жизни в рабских условиях».

Однако в свое время фигуру Роберта Кета воспринимали куда более неоднозначно. Когда-то он был арендатором у Джона Дадли, и ходили слухи, что они вместе замышляли свергнуть регента. В частности, военный казначей посылал Кету деньги. Поговаривали, что леди Мария была замешана в заговоре. Однако его основные участники, если и действительно являлись таковыми, успешно замели после себя все возможные следы. История эта темная и неясная. И если мы можем привести хронику более значительных событий того времени, то частные дела остаются невидимыми для наших глаз. Видя лишь тени и очертания фигур — льстеца, прячущего под плащом нож, интригана с открытым денежным мешком, — мы не можем сделать никакого вывода.

Пусть мятежи и были подавлены, их повсеместное распространение деморализовало правительство регента. Герцог Сомерсет действовал непоследовательно, в одном случае пытаясь пойти навстречу недовольным, а в другом — полагаясь на грубую силу для их подавления; прибегая то к умиротворению, то к насилию, он приобрел себе репутацию человека слабого и одновременно жестокого. И если было ясно, что реакция герцога Сомерсета и его коллег отличается непоследовательностью, столь же очевидной представляется слабость и неуверенность, проявленная руководством Девона и Норфолка. То, что главный магнат Восточной Англии герцог Норфолк с 1546 года был заключен в Тауэре по обвинению в государственной измене, ничуть не улучшало ситуацию. Пожалуй, показательно, что леди Мария, крупнейший землевладелец Норфолка, едва ли попыталась что-либо предпринять, чтобы остановить беспорядки.

В этот момент на первый план вышел Джон Дадли, граф Уорик; хотя его считали другом и коллегой герцога Сомерсета, в политике, как говорится, победитель получает все. В годы правления Генриха граф успешно сражался в Шотландии и Франции; теперь же его репутация военачальника получила новое подтверждение благодаря победе над мятежниками в Норфолке, где он, в отличие от герцога Сомерсета, лично участвовал в сражениях. Осмотрительный и дальновидный Джон Дадли избегал высокомерия и придерживался примиренческого подхода.

Вернувшись в Лондон во главе победоносной армии, он практически взял управление городом в свои руки. Такая власть теперь подталкивала его к дальнейшим действиям. Было очевидно, что политика герцога Сомерсета потерпела фиаско. Утверждали, что регент зашел слишком далеко, пытаясь умиротворить повстанцев в самом начале; что, судя по ряду писем, отправленных им летом, он вплотную приблизился к сотрудничеству с мятежниками против «овцевладельцев». Пусть это и была всего лишь тактика ведения переговоров, подобно той, которую использовал Генрих VIII в случае с Благодатным паломничеством, тем не менее ее хватило, чтобы вызвать подозрения и неприязнь владевшего землей социального класса. Регента осуждали за легкомыслие и мягкость.

Существовали и другие свидетельства его неудачи. Установленное с помощью гарнизонов английское влияние в Шотландии слабело день ото дня. Летом становившийся все сильнее король Франции Генрих II объявил Англии войну и начал осаду английской колонии в Булони. Кроме того, у него в руках находилась юная королева Шотландии, его будущая невестка, и король, очевидно, намеревался присоединить ее страну к собственным владениям. Начиная с восстания на родине и заканчивая провалом за границей, все свидетельствовало о просчетах герцога Сомерсета в руководстве страной.

Итак, по возвращении в Лондон Джон Дадли вновь начал плести интриги, консультируясь с наиболее влиятельными членами тайного совета. Вскоре о предложении свергнуть герцога Сомерсета сообщили леди Марии и, что весьма вероятно, попросили ее принять участие в заговоре; была даже возможность, что на некоторое время ее назначат регентом в связи с юным возрастом короля. Общаясь с консерваторами, Джон Дадли, впрочем, заискивал перед реформаторами. Члены тайного совета объединились против регента.

Главные члены совета направили Эдуарду письмо, в котором перечислили свои доводы в пользу низложения герцога Сомерсета. Он стал слишком «высокомерен и заносчив»; привык «уязвлять тех из нас, кто открыто высказывает свое мнение»; ведет себя «самовольно и надменно»; своими прокламациями и проектами довел народ «до такой вольности и дерзости, что тот не ограничился учинением восстаний и мятежей по всей стране»; и наконец, в самый разгар всех этих бесчинств он продолжает строительство «четырех или пяти неслыханных по своей роскоши резиденций» для личного пользования.

Узнав об этих весьма невыгодных для себя настроениях, впервые проявившихся поздней весной, а может, в начале лета, герцог Сомерсет постарался немедленно заручиться поддержкой. Он стал рассылать письма и выпускать прокламации, на которые тайный совет, в свою очередь, отвечал такими же письмами и прокламациями. 5 октября юный король призвал «всех своих любящих подданных» явиться в Хэмптон-Корт, где в то время располагалась его резиденция, взяв с собою «сбрую и оружие»; его устами явно говорил регент. Юный монарх предстал даже перед некоторыми сторонниками герцога Сомерсета, обращаясь к ним со словами: «Молю вас быть благосклонными к нам и нашему дяде». Эдуард едва ли испытывал какую-либо серьезную привязанность к родственнику или хотя бы некоторое негодование в связи с поворотом событий. Когда он в конце концов вернулся в Лондон, посол Священной Римской империи заявил, что юный король «выглядел так, словно был сильно поражен».

Два дня спустя регент отправил Эдуарда из Хэмптон-Корта в Виндзорский замок, приставив к королю охрану из числа своих вооруженных всадников, сам же тем временем обратился с призывом о помощи к членам палаты лордов и к народу. Однако никто не встал на его защиту. Казалось, что теперь даже Томас Кранмер, с которым они вместе планировали религиозные реформы, выступил против него.

Чтобы известить народ, Джон Дадли и члены тайного совета выпустили прокламацию, а также написали послам и обеим принцессам. Вдобавок они приняли меры предосторожности, отправив письмо самому королю, в котором выражали свою преданность и осуждали герцога Сомерсета за то, что он не слушал их советы и превышал должностные полномочия. Видя, что все настроены против него, регент сдался; любое другое поведение могло бы только привести к гражданской войне, а борьба между аристократами обернулась бы нежеланным повторением Войны Алой и Белой розы. Он сдался, полагая, что может рассчитывать на снисходительное обращение. Однако и его самого, и его сторонников отправили прямиком в Тауэр, где герцог Сомерсет «признал свою вину» по двадцати девяти пунктам выдвинутого против него обвинения.

Хотя Джон Дадли, вероятно, и приложил руку к этим событиям, было незаметно, чтобы он извлек из них какую-либо непосредственную выгоду. Поначалу казалось, что в тайном совете стал приобретать все большее влияние консервативный лагерь. Поэтому на Рождество была издана прокламация, осуждавшая определенных лиц «с пагубными наклонностями» и заявлявшая, что им нельзя позволить «вновь вернуться к римским службам, своему колдовскому хлебу и воде и церемониям, полным тщеславия и суеверия…». Поскольку фигура герцога Сомерсета была тесно связана с такими новшествами, как Книга общих молитв, следовало ожидать, что падение регента подарит его религиозным противникам новую надежду. Начали ходить слухи, что консервативная фракция готовилась нанести удар Джону Дадли, обвинив его в пособничестве герцогу Сомерсету; вслед за тем сообщалось, что Томасу Кранмеру пришлось убеждать короля назначить членами тайного совета реформаторов, чтобы получить большинство. В конечном итоге, с помощью целого ряда столь же неясных, сколь и замысловатых ухищрений, Джон Дадли взял верх над консерваторами и изгнал главных членов их группы из тайного совета. Полностью помилованного герцога Сомерсета выпустили из Тауэра в феврале 1550 года. Тем не менее государственная политика изменилась навсегда.