Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

В течение двух лет в Англии царил мир. Неудовольствие короля Эдуарда сыновьями Годвина, за исключением Тости, исчезло. Новый глава этой семьи, Гарольд, воздавал королю почести, которыми тот так дорожил. Хроники сообщают, что Эдуард любил его и обращался с ним как с родным сыном. Но не испытывал ли он, по меньшей мере, нечто вроде отвращения, смешанного со страхом, который внушал ему Годвин и не служило ли это более предлогом, чтобы удерживать его около себя как гарантию против сыновей, которых он в качестве заложников получил от отца. Напомним, что эти заложники были доверены подозрительным Эдуардом на хранение герцогу Нормандскому. Они десять с лишним лет находились вдали от родины, в плену. Гарольд, брат одного из них и дядя другого, считая момент благоприятным для их освобождения, попросил у короля разрешения отправиться за ними в Нормандию. Не выказывая ни малейшего опасения выпустить из рук заложников, Эдуард казался, однако, сильно встревоженным намерением Гарольда отправиться в Нормандию лично. "Я не хочу тебя стеснять, - говорил он, - но если ты отправишься, то сделаешь это без моего согласия, так как, без сомнения, твое путешествие навлечет какую-нибудь беду на тебя и на нашу страну. Я знаю герцога Вильгельма и его коварство; он тебя ненавидит и не даст ни в чем согласия, разве только увидит в этом большую для себя выгоду. Единственное средство заставить его возвратить заложников, послать кого-нибудь другого вместо тебя". Храбрый и доверчивый саксонец не сдался на эти доводы. Он отправился к кораблю, как на охоту, окруженный веселыми слугами, с соколом на руке и бежавшими впереди борзыми собаками.

Он сел на корабль в одной из гаваней Суссекса. Шторм отнес его корабль к устью реки Соммы, в землю графа Гуго. В этой приморской стране, как и во многих других в средние века, существовал такой обычай: всякого иностранца, выброшенного на берег бурей, вместо того, чтобы оказать ему надлежащую помощь, забирали в плен и требовали с него выкуп. Гарольд и его спутники также подверглись этому суровому закону. После того, как у них отняли большую часть их имущества, они были заключены владетелем этой местности в небольшую крепость Бельрам недалеко от Монтрёля. Чтобы избегнуть продолжительного заключения, саксонец объявил себя посланником английского короля к нормандскому герцогу и послал просить Вильгельма освободить его из плена, чтобы он мог явиться к нему. Вильгельм не медлил ни минуты и потребовал от своего вассала освобождения пленника, сопровождая свое требование одними угрозами и не заикаясь о выкупе. Граф остался глух к угрозам и уступил лишь тогда, когда ему предложена была значительная сумма денег и прекрасные земли на реке Ом.

Гарольд явился в Руан, и нормандский герцог ощутил тогда радость, так как в его власти находился сын величайшего врага нормандцев, одного из вождей национальной лиги, которая настояла на изгнании из Англии его соумышленников в притязании на королевский престол Англии. Герцог Вильгельм встретил саксонца с великими почестями. Он ему сообщил, что оба заложника свободны по личной их просьбе, но что, как любезный гость, он не должен особенно торопиться и прожить по крайней мере несколько дней, чтобы посмотреть города и полюбоваться празднествами страны.

Гарольд ездил из города в город, из замка в замок и вместе со своими юными спутниками принимал участие в рыцарских турнирах.

Герцог посвятил их в рыцари. Саксонские воины получили в подарок прекрасное оружие и лошадей. Затем Вильгельм предложил им сопровождать его в походе против жителей Бретани. Каждый новый нормандский герцог пытался сделать действительным мнимое право на верховную власть, уступленную Карлом Простоватым Ролло. Отсюда происходили постоянные войны между двумя государствами, отделенными друг от друга речкой Коэнон. Гарольд и его друзья, жаждавшие приобрести славу храбрецов среди нормандцев, совершили геройские подвиги, которые впоследствии дорого обошлись как им самим, так и их родине. Сын Годвина возбуждал удивление воинов своим высоким ростом, красивой фигурой и изяществом манер. Сильный и ловкий, он, при переправе через Коэнон, собственноручно спас нескольких воинов. Во все продолжение войны он и Вильгельм пользовались общей палаткой и общим столом. Возвращаясь, они ехали верхом бок о бок, развлекаясь дружеской беседой. В один прекрасный день герцог предался воспоминаниям о своей молодости и о своих отношениях с королем Эдуардом, сосланным тогда в Нормандию.

"Когда я и Эдуард, - рассказывал он саксонцу, - жили в одной стране и нередко даже под одной крышей, он обещал мне, что если он когда-либо сделается королем Англии, он сделает меня наследником своего трона. Гарольд, я желал бы, чтобы ты помог мне осуществить это обещание, и будь уверен, что, если, благодаря твоим стараниям, я достигну королевской власти, - о чем бы ты ни попросил меня, я на все дам тотчас же свое согласие!" Гарольд, хотя и был до крайности удивлен этим неожиданным доверием, не мог отделаться неясными словами согласия, и Вильгельм сказал ему: "Так как ты согласен служить мне, то надо, чтобы ты обещал мне укрепить замок Дувр, находящийся в твоем управлении. Велел вырыть в нем колодезь ключевой воды и предоставить его в мою власть. Затем тебе надо отдать мне свою сестру, чтобы я ее выдал замуж за одного из своих баронов, и чтобы ты сам женился на моей дочери Аделаиде; я желаю, чтобы, удаляясь, ты оставил мне в залог своего обещания одного из двух заложников, выдачи которых ты требуешь. Он останется под моим присмотром; я тебе возвращу его в Англии, когда явлюсь туда королем". При этих словах Гарольд почувствовал всю опасность своего положения, и которой, сам того не зная, он подверг двух своих юных родственников. Чтобы выйти из тягостного положения, он согласился на словах на все требования нормандца, и тот, кто дважды поднимал оружие для изгнания из своего отечества чужеземцев, обещал чужеземцу же предать главную крепость той же страны; он предоставил себе право нарушить впоследствии это постыдное условие, полагая, что ценой обмана ему удастся купить спасение и покой.

Вильгельм не настаивал более, но он не надолго оставил саксонца в покое. По приезде в замок Байе, Вильгельм созвал своих вассалов и собрал большой совет из знатных баронов Нормандии. Согласно преданиям, накануне дня, назначенного для собрания, Вильгельм повелел взять в городских и окрестных церквях все мощи.

Мощи угодников, вынутые из раки, и целые тела святых были сложены в большом чане, покрытом богатым покровом из золотой парчи, в зале Совета. Когда герцог уселся в своем кресле с обнаженным мечом в руке, увенчанный короной в форме кружка, украшенного металлическими цветами, и окруженный нормандскими властителями, среди которых находился и саксонец, - были принесены две небольшие раки с мощами и положены на золотой покров, закрывавший чан, наполненный мощами.

"Гарольд, - произнес тогда Вильгельм, - я пред этим знатным собранием требую, чтобы ты клятвой подтвердил данные мне обещания: помогать мне достигнуть королевской власти в Англии после смерти короля Эдуарда, жениться на моей дочери Аделаиде и прислать мне свою сестру, чтобы я выдал ее замуж за одного из своих придворных".

Англичанин, вторично захваченный врасплох и не смея отказаться от собственных слов, приблизился к двум ракам с мощами, простер над ними руку и поклялся, что будет выполнять свой договор с герцогом, лишь бы только он дожил до того, и Бог помог ему в этом.

"Да поможет ему Господь!" - повторило за ним все собрание.

Вильгельм тотчас же подал знак: золотой покров был поднят, и открылись мощи святых, над которыми сын Годвина произнес клятву, не подозревая об их присутствии. Говорят, при виде этого он задрожал и изменился в лице, пораженный тем, что поклялся самой страшной из клятв. Помолвка Гарольда с дочерью Вильгельма была объявлена перед тем же собранием, и молодая девушка, не принимавшая участия в этом обмане, сияя от счастья, подала руку отцовскому гостю, который всем нравился, и которого она полюбила. Несколько дней спустя, Гарольд отправился обратно, увозя с собой своего племянника, но покинув во власти нормандского герцога своего юного брата - Вульфнота. Вильгельм провожал его до самого моря и преподнес ему новые подарки, радуясь, что ему хитростью удалось вырвать у главного своего соперника страшную клятву.

Лишь только Гарольд по возвращении на родину явился к королю Эдуарду и рассказал ему, что произошло между ним и нормандским герцогом, король задумался и произнес: "Не предупреждал ли я тебя, что я знаю Вильгельма и что твое путешествие навлечет огромное несчастье и на тебя самого, и на весь наш народ? Да даст небо, чтобы эти несчастия не постигли нас при моей жизни!" Эти слова и эта печаль показывают, по-видимому, что, действительно, вследствие увлечения и неблагоразумия, Эдуард обещал некогда чужеземцу не принадлежавшую ему королевскую власть. Нельзя сказать, поддерживал ли он честолюбивые надежды своего двоюродного брата и после вступления на престол, но за неимением прямого словесного заявления, его явная дружба к герцогу Нормандскому служила подтверждением этого. Впечатление, произведенное по ту сторону пролива описанным выше происшествием, тревожным образом отвечало зловещим предвидениям короля Эдуарда. Здоровье короля Эдуарда, тщедушного от природы, сделавшегося притом чувствительным ко всему, что касалось участи его государства, ослабело. Он не мог скрыть от самого себя, что его любовь к чужеземцам была причиной опасности, угрожавшей Англии. Чтобы заглушить эти мысли, а, может быть, мучившие его угрызения совести, он всецело предался исполнению религиозных обрядов; стал делать большие пожертвования на церкви и монастыри и закончил начатое в его царствование восстановление храма святого Петра на западной окраине Лондона. По всей Англии было объявлено, что освящение нового здания, долженствовавшее произойти очень торжественно в присутствии короля, его семьи и знатных танов, назначено на 28 декабря 1065 года. Но заболевший Эдуард не мог в этот день выйти из своей комнаты. Церемония совершалась без него, и королева Эдит заменяла его там как государя и основателя.

Король Эдуард, серьезно заболевший, протянул, угасая, еще неделю и, наконец, скончался 5 января 1066 года. На смертном одре он постоянно говорил о своих мрачных предчувствиях; ему были ужасные видения, и в припадках меланхолии грозные сцены из Священного Писания приходили ему на ум. "Господь натянул свой лук, - бредил он. - Господь обнажил свой меч, он им размахивает, как воин, гнев свой он выразит в огне и мече". Эти слова внушали ужас танам, которые окружали в эту минуту постель короля.

Как ни ослабела мысль Эдуарда, у него, однако, стало еще силы и решительности объявить эрлам, которые просили у него совета относительно выбора ему наследника, что самым достойным царствовать является Гарольд. Произнеся имя Гарольда, король Эдуард показал себя выше предрассудков и даже выше честолюбивого желания удержать корону в своем роду, так как в Англии тогда находился маленький сын Эдмунда Железнобокого, родившийся в Венгрии, куда отец его бежал во время гонений на датчан. Этот молодой человек, по имени Эдгар, не отличался ни талантами, ни приобретенной славой и, так как он провел все свое детство в чужой стране, едва говорил по-английски. Один Гарольд казался способным противостать угрожавшим опасностям и отвергнуть нелепое обещание, данное им против воли; если бы умирающий король даже и не назначил его Совету к избранию, все-таки имя его единогласно должно было бы быть произнесено всеми.