Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Пирам и Тизба -- первый -- прекраснейший из юношей, другая же -- прекраснейшая из дев восточных стран -- жили в Вавилоне, городе Семирамиды, в двух соседних домах. С ранней юности они знали и любили друг друга, и любовь их росла с летами. Хотели они уже вступить в брак, но отцы воспретили им, не могли, однако, воспретить им любить друг друга. Лишь только не было свидетелей, они говорили друг с другом знаками, и чем более приходилось им таить любовь свою, тем сильнее она разгоралась в них. В стене, соединявшей оба соседних дома, давно была щель, которую никто не замечал, -- но чего не откроют очи любви! Пирам и Тизба избрали это отверстие посредником их разговоров и часто шептались через него и говорили друг другу ласковые речи. Часто жаловались они, что ревнивая стена разделяет их, и сильное желание быть ближе друг к другу возрастало еще более от таких разговоров. Так сговорились они в одно утро -- лишь только наступит ночь, тишком пробраться из дому, обмануть своих стражей и сойтись за городом, у гробницы Нина. Там, вблизи прохладного источника, стояло высоковершинное шелковичное дерево, покрытое белоснежными плодами. Под его-то вершиной и условились они встретиться. Лишь только прошел этот длинный день и ночь простерла свое черное крыло над землей, Тизба осторожно и тихо проскользнула из родительского дома и, закрыв лицо, понеслась одна -- любовь придала ей мужества -- к назначенному месту и там, сев под деревом, дожидалась своего милого. Недолго сидела Тизба, как к ручью подошла утолить жажду львица, только что вернувшаяся из стада, где она пожрала несколько телят. Свет месяца падал на львицу; дева, увидев ее издали, быстро побежала в ближайшее безопасное место. В бегстве цепляется она своей широкой одеждой. Львица, утолив свою жажду, хочет уже воротиться назад в лес; увидав на земле платье, она разрывает его своей окровавленной пастью.

Пирам, вышедший из города позднее Тизбы, только что пришел к назначенному холму. С ужасом видит он на песке следы хищного зверя, видит также разорванное и запачканное кровью платье Тизбы и, полный ужаса, восклицает: "Да будет же эта ночь для нас обоих последней в жизни! Я виновник твоей смерти. Зачем заманил я тебя в эту пустыню и не пошел вместе с тобой!" -- и Пирам поднял окровавленную одежду и понес ее под тень дерева, на условленное место. Он покрывал поцелуями и слезами платье и, воскликнув: "Обагрись теперь потоками моей крови", -- пронзил мечом себе грудь. Он упал на спину и, при падении, меч выпал из дымящейся еще раны и кровь заструилась вверх, и струя ее достигла вершины дерева. Белые плоды, обагренные кровью, потемнели, и влажный корень опустившей верхушку шелковицы окрасился в красный цвет.

Вот возвращается назад, полная ужаса Тизба, боясь обмануть своего милого; ищет она его очами и сердцем, желая поведать ему, какой великой опасности избежала. Возвратясь снова на условленное место и увидев, что плоды на дереве приняли другой вид, она остановилась: то ли это место? И видит она -- на окровавленном лугу лежит трепещущее тело: побледнев от страха, хочет она бежать. Но не побежала Тизба: в сомнении, робко оглядывается назад: это ее милый! Бьет она себя в грудь, рвет волосы, обвивает руками тело Пирама и орошает его рану слезами. Мешаются слезы Тизбы с кровью ее милого. Покрывает она поцелуями холодное лицо Пирама и: восклицает: "Услышь меня, Пирам, твоя дорогая Тизба говорит с тобой, открой очи свои". Долго взывала Тизба к юноше, но смерть уже навсегда сомкнула его очи.

Только теперь увидала Тизба свое платье и ножны от меча и воскликнула: "О горе! Несчастный, любовь заставила тебя умертвить себя своею собственной рукой. И мне любовь придаст мужества, чтобы нанести себе последний удар. Пускай смерть разлучила нас, но она и соединит нас. О, если бы исполнилось мое последнее желание: если бы родители наши погребли нас в одном гробу; и ты, о дерево, покрывающее ветвями одного, ты скоро прикроешь и обоих нас. Будь ты памятником нашей смерти, пусть плоды твои, прикрытые печальной, темно-зеленой листвой, напоминают о нашей печальной судьбе". Кончив, Тизба вонзает в грудь свою еще дымящийся кровью меч Пирама.

И как желала она, так и исполнили боги и родители: плоды шелковичного дерева, созревая, чернеют, а прах Тизбы и Пирама покоится в одной урне.