Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Узнав о поражении войска, матери убитых аргосских героев поспешили в Фивы и вместе с Адрастом умоляли фиванцев выдать дорогие им трупы, чтобы с честью предать их земле. Надменные победители отказали им в просьбе: "Тела врагов наших, покушавшихся в прах обратить семивратный город, пусть, не преданные земле, будут добычей птицам хищным и псам". Тогда Адраст и престарелые арговянки решились идти в Аттику и просить царя Тезея, чтобы вступился он за права их: божественные и человеческие законы нарушает тот, кто даже убитому врагу отказывает в погребении. Прибыли они в Элевзин, где находился великолепный храм Деметры и Коры. Эфра, мать Тезея, намеревалась в храме том принести Деметре жертву и помолиться ей об урожае хлеба. Входя в святилище, увидела она: на ступенях соседнего с ним алтаря сидят престарелые арговянки с малолетними своими внуками в траурных одеждах, с оливковыми ветвями в руках. У входа в храм стоял, проливая слезы, старец Адраст, с покровом на голове. С участием спросила Эфра у незнакомок, кто они, зачем в таком глубоком трауре, и как только услышала о причине их появления, поспешно отправила в Афины за сыном своим вестника. Тронутая до слез, печальная сидела Эфра с плачущими арговянками, когда, поспешивший на зов матери, пришел в Элевзин царь Тезей. "Скажи мне, о мать! Что неожиданное приключилось? Кто эти чужестранки в черных одеждах с остриженными -- в знак печали -- волосами? Что значат эти слезы, эти жалобные вопли?" -- "Ты видишь, сын мой, убеленных сединами матерей тех героев, что пали недавно под Фивами; а вот и предводитель тех героев Адраст, властитель аргосский: сам он лучше разрешит твое недоумение".

И пал тогда царственный старец к ногам Тезея, и так говорил он: "Знаешь, конечно, ты, о властитель афинский, какой несчастный поход совершил я: все мое войско разбито и с доблестными вождями своими полегло под стенами Фив. Просил я фиванских граждан выдать мне тела убитых, чтобы мог я с честью предать их земле: преступно надменные, они отказали мне в справедливом желании. И вот к тебе я пришел, доблестный властитель афинян. По всей Элладе слывешь ты за благочестивого друга злополучных и гонимых; помоги и мне предать земле моих соратников: я совсем обессилел с тех пор, как под Фивами пала вся моя рать".

Долго Тезей не решался обещать свою помощь Адрасту; сам он затеял войну и вышел в поход, невзирая на знамения бессмертных. По когда с воплями и мольбами обняли колена его арговянки со своими малолетними внуками, когда сама мать Тезея Эфра, рыдая, бросилась к ногам его, Тезей обещал свою помощь, но лишь в том случае, если даст на то согласие афинский народ: в Афинах власть ограничена волей народа. В сопровождении Адраста Тезей воротился в город и без труда испросил у благородного афинского народа согласия на свою просьбу. Афиняне, всегда готовые подать обиженным помощь, согласились идти войной на Фивы, если тела убитых не будут выданы Адрасту мирным путем.

Тезей воротился опять в Элевзин, чтобы отправить отсюда посольство к царю Креонту, как прибыл посол из Фив. Надменно и дерзко подошел он к царю и так говорил ему: "Я и весь фиванский народ запрещаем тебе, властитель афинский, давать убежище Адрасту в Аттике; хотя ты и обещал ему свое содействие, нарушь свое обещание и изгони его из страны своей: что тебе и афинскому народу до арговян? Последуешь словам моим, о Тезей, и тогда мирно будешь править своим городом; если ж нет, то страшная гроза разразится над тобой и твоими союзниками". Спокойно и без страха ответствовал Тезей на угрозы фиванца: "Ступай и скажи царю своему Креонту, что не властелин он над нами, и -- знаю я -- не так он силен, чтобы подчинить своей воле город Афины Паллады. Требуете вы невозможного, и так спор наш решится оружием. Но не я начинаю войну; не из-за Адраста буду я ратовать с вами; нет, верный обычаям эллинов, хочу я, не обижая вас, предать умерших земле: всю Элладу оскорбляет тот, кто у умерших отнимает право их на могилу".

Только что удалился посол, вооружились, по повелению Тезея, все афиняне и, с царем во главе, выступили в поход против фиванцев. В боевом порядке ждало уже их у стен семикратного города финское войско, загородив собою тела арговян, из-за которых возникла борьба. Еще раз Тезей заявил фиванцам, что не для убийств и пролития крови пришел он, а для того лишь, чтобы предать погребению умерших, как требует святой обычай эллинского народа. Креонт -- ни слова. Вооруженный стоял он, ожидая нападения афинян. Началась битва. Впереди всех афинян устремился на врагов Тезей. С тяжелой палицей, отнятой некогда у Порифета, бросился он в самые густые ряды неприятелей, сокрушая все, что ему сопротивлялось. После жаркой схватки фиванцы обратились в бегство, и по всему городу слышались плач и крики отчаяния. Но Тезей -- хоть и победитель -- не хотел вступать в город, и после победы он объявил народу фивскому, что пришел не разрушать город, а восстановить право.

Пала гордыня фиванцев; охотно выдали они тела убитых, а афинское войско перенесло их в Элеферы, чтобы там похоронить их. На семи высоких кострах сожжены были тела воинов, семи дружин, но тела вождей взял Тезей с собою в Элевзин, чтобы отдать их матерям и Адрасту. На одном костре сожжены были все они, кроме Капанеева трупа. Капаней убит был молнией Зевса, а по эллинскому верованию труп убитого молнией считался священным. Воздвигнут был другой костер. Когда высоко поднялось уже погребальное пламя, внезапно появилась супруга Капанея Эвадна. Узнав о гибели мужа, без ведома отца своего Ифиса и родных она ушла из дома. В торжественной, великолепной одежде взошла она на скалу, подымавшуюся над костром, чтобы принять смерть вместе с любимым супругом. Прах Капанея погребен был в Элевзине вместе с прахом супруги, и воздвигнут над ними великий могильный холм. Останки прочих героев взяли престарелые их матери с собой в Аргос. С плачем понесли отроки урны с прахом отцов своих в Аргос и уже тогда решились отомстить за них со временем Фивам. Так не герои, столь гордо выступавшие в походе, воротились на родину, а горсть праха.