Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

После смерти Полиника и Этеокла Креонт, ставший царем в Фивах, издал повеление: тело Этеокла, павшего при защите родной страны, с почестью предать земле; тело же Полиника, вторгшегося в отечество с иноземной ратью и намерении погубить родную страну и ниспровергнуть алтари богов ее, не погребать и не оплакивать, а оросить в поле, на добычу псам и плотоядным птицам. Тем, кто осмелится ослушаться повеления его, Креонт угрожал побиением каменьями. Это нечестивое, бесчеловечное повеление фивского царя возмутило благородное сердце Антигоны, истой дочери лабдакского рода; градоправитель Фив, думалось ей, не имеет правя бесчестить и лишать погребения мертвых: непреложна воля богов, заповедавших остающимся в живых с честью и миром предавать земле усопших. Священная заповедь богов -- высший закон для мужественной дочери Эдипа: пренебрегая повелением Креонта, она решилась исполнить долг свой пред умершим братом, если бы даже это стоило ей жизни. Отправилась она к сестре своей Исмене и стала убеждать ее разделить с ней труд погребения.

Исмена, душа любящая, но робкая, ужаснулась, узнав о непреклонном намерении сестры, и старалась отклонить ее от исполнения задуманного. "Подумай, сестра, -- говорила она Антигоне, -- в каком презрении влачил дни свои и погиб отец наш, как бесславно окончила потом свою жизнь мать его и вместе жена; после того два брата наших умертвили друг друга в злополучной вражде, и теперь из всего рода нашего остались мы с тобой одни: еще несчастней погибнем мы, если ослушаемся закона и поступим против воли градоправителя. Подумай: мы женщины -- не нам бороться с мужами; мы зависим от старших и должны повиноваться им, если бы даже они приказывали нам что и худшее. Нет, молю подземных богов, да отпустят они мне вину мою, если я, оставшись покорной власти, прегрешу против них". Антигона не может понять малодушной боязливости сестры, из страха отказывающейся от исполнения священной обязанности, и в негодовании уходит от нее, намереваясь тотчас же приступить к делу. На просьбу Исмены -- держать, по крайней мере, дело это в тайне -- Антигона отвечает, что желала бы поведать свое дело всему миру: знает она, что поступок ее будет приятен для милых ей теней.

Креонт собрал к себе во дворец народных старейшин и держал к ним речь о том, как будет он править государством; просил он их и убеждал исполнить изданное им повеление -- не предавать земле тело врага отчизны Полиника. Вдруг входит один из стражей, поставленных над трупом Полиника, и рассказывает об ужасном деле: тело кем-то посыпано уже прахом, и воля царя, стало быть, нарушена. При этом известии Креонт воспылал гневом: первое повеление, данное им, было попрано; пришло ему на мысль, что враги его подкупили стражей, и он стал грозить им страшными муками и смертью, если они не откроют нарушителей его воли. Страж, принесший известие о погребении Полиника, уходит из дворца, благодаря богов за то, что остался жив, и изъявляет намерение не приходить во дворец Креонта вторично -- будет ли открыт преступник или нет. Но спустя немного он, радостный, возвратился назад, ведя за собою дочь царя Эдипа Антигону. "Вот та, -- сказал он, -- которая учинила преступление; мы схватили ее в то время, когда она готовилась предать земле тело своего брата". Изумился Креонт и не хотел верить словам стража: непонятно было ему, как могла слабая дева осмелиться нарушить волю градоправителя. Словоохотливый страж, обрадованный поимкой преступницы, рассказывает все подробности события. "Когда я передал сотоварищам твои грозные речи, о царь, -- рассказывал страж, -- устрашились они все не меньше меня; смели мы с трупа весь прах, которым покрыла его рука неизвестного нам ослушника твоей воли, и, притаясь за холмом, вблизи трупа, стали ждать, не подойдет ли к нему кто. Долго сидели мы настороже. Вдруг -- время было около полудня -- поднялась страшная буря, столбом вздымалась пыль с земли и наполняла воздух, со свистом носился ветер над долиной и гудел в древесной чаще. Мы сидим и, закрыв глаза, ждем, когда пройдет буря. И вот, когда стихло, открыли мы глаза и видим деву: стоит она над обнаженным телом и горько рыдает, подобно звонкоголосой птице, завидевшей, что из гнезда ее похищены птенцы. Издает она громкие вопли и проклинает тех, кто обнажил тело от покрывавшего его праха. И потом, набрав сухого праха, она снова посыпает тело и совершает над ним троекратное возлияние из прекрасной медной чаши. Увидев это, мы тотчас бросились и схватили ее; она же нисколько не испугалась нас и была тиха и спокойна. Когда мы стали уличать ее в прежнем ее преступлении и в настоящем -- она не запиралась и не отрекалась ни от того, ни от другого".

Во все продолжение этого рассказа Антигона стояла спокойно, опустив голову; и когда Креонт стал спрашивать ее -- сознается ли она в своем преступлении и было ли ей известно повеление его, -- она отвечала свободно и безбоязненно, что запрещение погребать тело Полиника ей было известно и что, несмотря на это, она приступила к погребению брата и не отрекается от своего дела. "Не от Зевса была та заповедь, -- сказала она, -- и не от богини правды, Дике, обитающей с подземными богами; не думаю я, чтобы законы твои, законы смертного, могли иметь большую силу, чем неписаные, незыблемые заповеди богов: не вчера и не сегодня явились они, а жили вечно, и никому неведомо их начало. Этих-то заповедей и не хотела я нарушить из страха перед волей и силой человека; в преступлении их не хотела я быть виновной перед богами. Знала я и без твоего решения, что не могу избежать смерти; если же мне придется умереть преждевременно, то для меня и в этом будет выгода: смерть разве не выгода для того, кто, подобно мне, влачит жизнь в бесконечных несчастиях? Потому-то нисколько не прискорбна для меня смерть, меня ожидающая; но если бы брат мой лежал без погребения, я скорбела бы об этом более, чем о судьбе своей".

Речи великодушной девы кажутся Креонту дерзкими; гнев его возрастает тем сильнее, чем спокойнее говорит с ним Антигона. "Дерзость вдвойне! -- воскликнул он. -- Сперва она пренебрегла законом, а теперь хвалится своей виной и радуется ей. Но знай: упрямые и дерзкие скорее всех падают духом; крепчайшее, в огне закаленное железо легче другого ломается в куски. Сказать, поистине, не я -- она будет мужчиной, если сойдет ей безнаказанно такая отвага. Нет, хотя они и одной со мной крови, но не избежать им самой горькой смерти -- ни ей, ни сестре ее; знаю, и другая сестра была не безучастна в этом деле. Приведите ее ко мне. Я сейчас ее видел: бродит по дому, как помешанная, не помня себя; так всегда смущается преступная душа и смущением обличает свою тайну". -- "Если ты хочешь убить меня, -- продолжала Антигона, -- чего же ты медлишь? Как в твоих речах мне все противно, так и тебе не могут нравиться ни речи мои, ни поступки. Но знаю я: предав земле тело брата, я стяжала себе великую славу; и эти граждане стали бы хвалить мой поступок, если б страх не сковывал им языка". -- "Из всех кадмейцев никто не станет хвалить тебя за то, что ты сравняла изменника отчизне с тем, который пал, защищая родную землю". -- "Смерть все равняет и примиряет всякую вражду". -- "Нет, враг не будет другом и в аиде". -- "Я рождена на свет не для вражды взаимной, а для любви". -- "Ну, ступай в царство теней и люби там, если ты рождена для любви; пока я жив, не потерплю, чтобы надо мной властвовала женщина".

В это время у дверей дворца показалась рыдавшая Исмена. Креонт обратился к ней с гневной речью; называя ее ехидной, спрашивал он, принимала ли она участие в погребении брата? Несчастье придало силы слабой и боязливой Исмене. Не было в ней силы и смелости действовать, но страдать и терпеть она может. Она признает себя виновной в нарушении закона и готова принять наказание, равное с сестрой: не может она жить без сестры. Антигона опровергает признание сестры и берет на одну себя ответственность за содеянное: не хочет она признать соучастницей своей сестру, которая "любит только словами, а не делом".

Отвергнутая так сурово сестрой, Исмена пытается смягчить сердце Креонта просьбами, напоминает ему, что Антигона -- невеста его сына Гемона. Вместе с Исменой и старейшины города просят царя пощадить невесту своего сына. Но гневен и непреклонен остался Креонт и не склонился ни на какие просьбы: "Сын мой найдет и другую невесту, -- говорит он. -- Вы, служители, уведите обеих дев и стерегите их: от смерти не прочь бывают бежать и храбрецы". Народ, присутствовавший при допросе и суде над дочерьми Эдипа, принимал в них участие, одобрял в душе поступок Антигоны и скорбел об ее участи, но никто из народа не осмеливался поперечить воле градоправителя.

Гемон, младший сын Креонта, услыхав, что отец хочет предать смерти его невесту, поспешно пришел в собрание в намерении умолять отца о помиловании Антигоны. Креонт встретил сына такими словами: "Ты должен, сын мой, во всем уступать воле отца, враги отца твоего должны быть и тебе врагами, друзья его -- друзьями и тебе. Не теряй же ума из-за женщины; с презрением оттолкни от себя преступницу, которая всенародно презирает мою волю. И не буду лжецом перед городом и, Зевсом клянусь, предам ее смерти. Если я потерплю непокорность в своем семействе, мне скоро не станут повиноваться и вне моего дома. Нет, не женщине лишить меня власти!"

До сего времени Гемон был всегда покорен своему строгому родителю и ни в чем не выходил из его воли; но теперь, слушая гневные речи отца, стал противоречить и защищать Антигону и сказал, что весь город сострадает несчастной деве, весь народ фиванский втайне скорбит о том, что благородная дочь Эдипа гибнет бесславно за славное дело. "Не считай одного себя разумным, отец мой: мужу, как ни будь он мудр, никогда не стыдно слушать совета других; не следует быть слишком упорным. Дерево, которое во время разлива клонится к земле, спасает свои ветви; деревья же, стоящие прямо, бывают иногда вырваны со всеми корнями. Пловец, натягивая во время бури паруса слишком крепко, опрокидывает ладью свою вверх дном". -- "Как, -- воскликнул ослепленный гневом Креонт, -- мне, в моих летах, пришлось учиться у мальчика! Ты из-за женщины осмеливаешься противиться воле отца? Не быть этому, не возьмешь ты ее в жены живую!" -- "Так ты решился умертвить ее; смерть ее погубит еще другого". -- "Ты смеешь грозить мне? Привести сюда преступницу, пускай сейчас умрет она на этом месте, перед его глазами". -- "Не умрет она перед моими глазами -- не думай этого, и меня ты не увидишь в глаза с этих пор: безумствуй с послушными тебе друзьями, которым по сердцу твое безумство". С этими словами Гемон поспешно скрылся. Старцы городские, присутствовавшие на совете Креонта, предостерегают его: Гемон ушел в гневе и скорби, а в таких летах отчаяние и гнев смущают ум и легко доводят до гибели. Но Креонт остался глух к предостережению старцев: "Пусть делает, что хочет, -- сказал он. -- Ничем не спасти ему преступных дев". -- "Так ты хочешь предать смерти обеих дочерей Эдипа?" Этот вопрос старцев заставил Креонта задуматься. Решил он -- Исмену, как не принимавшую участия в погребении делом, пощадить, Антигону же предать страшной, мучительной смерти: заключенная в уединенную пещеру в подземном склепе Лабдакидов, она должна была, по решению Креонта, умереть голодной смертью. Вскоре выводят из дворца Антигону и, скованную, ведут к месту, где она должна умереть. Мужество и смелость, воодушевлявшие деву до сих пор, ослабели, и чувства естественные -- любовь к жизни и страх перед смертью -- встали в ее женственном сердце во всей своей силе; громко рыдает она и жалуется на судьбу свою: без друзей, без слез участия отходит она от безрадостной жизни в темный могильный склей, где, живая, должна она ждать смерти между мертвыми. Безучастно слушает речи Антигоны гневный градоправитель Фив, не трогается его сердце жалостью к юной деве, дочери сестры его, невесте сына; коснея в гневе, велит он исполнителям своей воли отвести злополучную на место ее казни.

Народ стоял еще толпой около дворца и втайне скорбел о несчастной судьбе дочери царя Эдипа. Вдруг является вещий старец Тиресий, ведомый отроком за руку. Судьбы градоправителя и граждан города Кадмова, заставили его покинуть свое уединение и явиться перед народом. "Ты идешь опасным путем, -- говорит он Креонту. -- Послушай, что открыло мне вещее знание. Сидел я в хижине, служащей у меня пристанищем пернатым; вдруг слышу -- птицы издают неизвестные мне дотоле громкие крики и странно шумят крыльями, догадался я, что они бьются и убийственно терзают одна другую когтями. Испугался я и тотчас стал искать знамения в жертвах на всесожигающих жертвенниках. Из тучных, жиром покрытых бедер не показывалось пламя; влага, истекавшая из жертвенного мяса, дымилась, пенилась и поглощалась пеплом; желчь, вздуваясь, исчезала в воздухе. Дурные это знамения, бедствия предвещают они городу. И город будет страдать через тебя: осквернены все наши жертвенники, псы и хищные птицы наполняют их остатками пожираемого ими тела Полиника, которого ты лишил погребения. Боги не принимают более от нас ни жертв, ни молений; птицы гадателей, напитавшись тучной кровью павшего мужа, издают зловещие звуки. Подумай об этом, сын мой! Человеку свойственно погрешать; но погрешавшего нельзя еще назвать безумным и несчастным: внимая благим советам, он, если пожелает, может уврачевать зло. Перестань гневаться и враждовать с мертвыми, не позорь мертвеца. Совет мой от сердца, добра я тебе желаю". Слушая речи вещего старца, Креонт подумал, что он подкуплен его врагами. "Все вы против меня, -- воскликнул гневно градоправитель. -- Всеми путями подкапываетесь вы под меня -- даже прорицатели вещают против меня; да знаю я этих кудесников, известна мне их продажность. Только тщетны все усилия врагов моих: никакие предвещания, никакая сила -- истрать они все богатства золотоносной Индии -- не заставят меня возвратить честь телу изменника -- разве орлы Зевса похитят его и унесут на Олимп. Тебе же скажу: и вещие старцы прорицатели гибнут в позоре, когда начинают из корысти высокими речами прикрывать злые умыслы!" Оскорбленный обвинением Креонта в продажничестве, Тиресий высказал ему всю горькую правду, которую не хотел возвещать ему. "Знай же, царь, -- говорит он Креонту, -- не много раз промчат быстрые кони Гелиоса его колесницу, и ты поплатишься смертью одного из кровных твоих; будет тебе кара за то, что ты живую душу бесславно заключил в гроб, а также и за то, что держишь поверх земли непогребенное тело и отнимаешь у подземных богов им принадлежащее. За эти злодеяния покарают тебя вскоре губительные мстительницы эринии и дом твой наполнят плачем и стенаниями; вместе с тобой будет бедствовать и город Кадма. Вот какими стрелами ражу я твое сердце за то, что ты оскорбил меня; и слово мое не лживо: не уйти тебе от этих стрел. Веди меня теперь отсюда, отрок; пусть его изольет гнев свой на людей более меня юных; вперед будет скромней на язык и крепче разумом".

С тягостным молчанием смотрела на удалявшегося старца народная толпа и сам Креонт. Наконец старейшины осмелились заметить градоправителю, что, как они помнят, предсказания Тиресия всегда сбывались, что, вероятно, и теперь слова его были не лживы. И сам Креонт поражен был ужасными предвещаниями вещего старца. Страшная, мучительная тоска овладела им, он уже не упорствует и готов последовать советам друзей, дабы отвратить от себя предсказания беды. "Иди, -- говорят Креонту друзья, -- изведи деву из подземного склепа и предай земле непогребенное тело; но спеши, о царь; быстро мщение богов преступникам их заповедей, спеши отвратить гнев мстительниц". Оробевший Креонт поспешно зовет слуг и велит идти с ним к телу Полиника -- хочет он предать тело земле, а потом немедля освободить скованную и заключенную среди гробов Антигону.

Когда Креонт пришел со своими спутниками на холм, где лежало тело Полиника, истерзанное псами, принес он мольбу Гекате и Плутону, чтобы они милостиво остановили гнев свой; потом омыли труп священной водой, сожгли останки его на свежесорванных ветвях и над прахом сделали высокую насыпь из родной земли. Окончив обряд погребения над трупом Полиника, Креонт тотчас же пошел к заложенной каменьями могильной пещере, ставшей брачным чертогом юной девы. Подходя к могильному склепу, кто-то из служителей Креонта услыхал громкие рыдания и обратил на них внимание своего господина. Креонт ускорил шаги; вблизи склепа рыдания и плач были слышнее, чем прежде. "Горе мне несчастному, -- вскричал испуганный Креонт. -- Что пророчит мне сердце! Неужели путь, по которому я иду теперь, печальней всех пройденных мною? Это голос сына... Бегите скорее, поглядите через отверстие между камнями -- точно ли это голос Гемона, или я обманываюсь?" Побежали слуги, взглянули и видят -- дева висит в глубине пещеры, вокруг шеи ее петля, скрученная из одежды; Гемон же лежит вблизи нее, держит ее в объятиях и плачет, горько плачет о гибели невесты и жестокосердном поступке отца. Когда Креонт увидел сына, тяжело вздохнул он, вошел к нему в пещеру и, рыдая, начал звать к себе: "О, несчастный, что хочешь ты сделать над собой? Какую гибель готовишь ты себе? Выйди отсюда, сын мой; на коленях умоляю тебя, выйди ко мне". Диким взором с презрением окинул его Гемон и в ответ ему не сказал ни слова. Молча вынул меч и замахнулся им на отца; едва спасся Креонт от удара бегством. Во гневе на себя несчастный вонзил тогда меч себе в грудь. Борясь со смертью, он все еще обнимал слабеющей рукой труп девы; кровь его, извергаемая дыханием из уст, пурпурными струями текла по ее ланитам. И когда отлетела от него жизнь, мертвый, он по-прежнему держал в объятиях труп ее; в обители Гадеса пришлось несчастному справлять свадебный пир свой.

Сокрушенный горестью Креонт взял на руки тело сына и, рыдая и проклиная свое жестокосердие, упорство и безумие, понес его в дом свой. У ворот дворца он встречен был вестью о новом несчастье. Жена его Эвридика, узнав о смерти своего последнего сына, наложила на себя руки. Во внутренних покоях дворца, перед жертвенником, мечом пронзила она себе грудь, поразив страшным проклятием того, чья преступная вина лишила ее сына. "Горе, горе мне! -- воскликнул Креонт. -- Цепенею я от ужаса и тоски! Зачем никто не поразит меня мечом? Несчастный, я умертвил и сына, и жену: никто, кроме меня, не виноват в их страшной смерти! Ведите меня отсюда; скорей, скорей ведите меня; я ничего не значу более, я жалкий безумец!" Глубоко потрясенные фиванские старцы, уводя разбитого скорбью, отчаянного Креонта во дворец, говорили друг другу: "Да, первый залог земного счастья -- мудрость; должно покоряться воле богов и чтить все божественное, надменное величие приносит строптивым позднюю мудрость и гибель".