Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Весело отпраздновали герои воинские игры, и перестал уже тревожить их мрачный образ Архемора. С прежним мужеством, полные надежд, радостно продолжали они путь. Не доходя до Фив, расположились они на цветущем берегу Азопа и отсюда послали в Фивы Тидея, поручив ему примирить Этеокла с братом. Один пошел Тидей во вражеский город, один вступил в дом Этеокла, куда собрались в ту пору на пир знатные кадмейцы. Бесстрашный, предстал он пред ними и высказал, что было ему поручено. Фиванцы отвергли Тидеевы предложения, но пригласили его пировать с собою. С негодованием отказавшись от приглашения, стал он вызывать всех гостей поочередно на поединок и одолел всех до единого. Огорчились этим фиванцы и, когда уходил Тидей из города, хотели коварно погубить его. Пятьдесят знатных кадмейцев, с двумя вождями во главе, напали на него из засады, но всех поразил их Тидей, неукротимо отважный. Одного лишь Меона, Гемеонова сына, пощадил герой -- чтоб отнес он домой весть о позорном поражении фиванцев.

После всего этого о примирении нельзя было думать. Гнев и вражда возгорелись с обеих сторон с новою силою. Арговяне подошли к фивским стенам. Когда, после нескольких жарких схваток в открытом поле, фиванцы оттеснены были за стены, арговяне стали готовиться к приступу. Семеро вождей закололи Арею и другим богам в жертву быка и над черным щитом омыли в жертвенной крови свои руки. Поклялись они кровожадным богом Ареем -- или овладеть Фивами и разрушить Кадмовы твердыни, или пасть и напоить фивское поле своею кровью. Предчувствуя близкую смерть, предреченную Амфиараем, венками и прядями волос увешали они колесницу Адраста -- на память о себе милым ближним. Слезы навернулись на очах у героев, но ни у одного из них не вырвалось жалобного звука. Бесстрашные, как разъяренные львы, горели они лишь одним желанием. Желанием -- кровавого боя. Затем семеро вождей бросили жребий и жребием решили, кому на какие из семи фивских врат сделать с дружиной нападение. Этеокл, взявший на себя защиту родного города, через провидца Тиресия сведал о близкой опасности и от посланного им соглядатая узнал обо всем, что происходило во вражьем стане. Взволновался город; страха исполнились все фиванцы, один Этеокл не терял мужества: он потребовал, чтоб к защите родины приготовились все способные носить оружие, даже старцы и несовершеннолетние. А когда увидел он перед дворцом своим толпы плачущих дев и жен, то с укоризнами отослал их по домам, чтобы жалобными воплями не смущали они мужей. Затем принес Этеокл богам жертву, моля их о спасении города и обещая, если спасут, возжечь им священную гекатомбу [Гекатомба -- жертва из ста быков]. Еще раз послал он соглядатая высмотреть, как расположилась аргосская рать. Около царя Этеокла собрался весь вооруженный народ, когда воротился соглядатай и принес царю такие вести: "Претовым вратам грозит уже яростный, смелый Тидей. Он готов был перейти реку Немен, но Амфиарай-провидец, недоброе прозревший во внутренностях жертвенных животных, возбранил ему переход. Бранью ответил Тидей мудрому пророку и укорил его в трусости. Трижды потряс он при этом густовласым шлемом своим и звенящим щитом. На щите его красуется смелая эмблема: мрачное небо ночное, а на нем -- полный сияющий месяц и лучезарные звезды. Как ретивый конь боевой, стоит он на берегу реки и требует боя". Так говорил соглядатай; а в ответ ему царь Этеокл: "Не боюсь я Тидея но всех пышных доспехах его. Эмблемы ран не наносят; ни султаны на шлемах, ни колокольчики на щитах не опасны. А та ночь, что изобразил Тидей на щите своем, предвещает, быть может, вечную ночь самому герою; сама собой укротится тогда кичливость безумца. Противником ему пусть будет знаменитый Астаков сын Меланипп: Астакид не терпит кичливых речей, но зато храбр он вдвойне в кровавом бою. Иди же, достойная отрасль спартов [Спарты -- герои, выросшие из посеянных Кадмом зубов Ареева дракона; буквально -- посеянные], защити ты от копья врагов родной город". И вот с дружиной своей выступил Меланипп к вратам Прета.

"Громить Электрины врата, -- продолжал соглядатай, -- жребий выпал Капанею, исполину-герою. "Угодно или нет то богам, -- воскликнул он, -- я разрушу, я должен разрушить Фивы; не удержит меня и сам Зевс в гневе своем. И громы и молнии его мне не страшнее, чем луч полуденного солнца!" На щите Капанея изображен обнаженный муж с факелом в руке, а над ним -- золотая надпись: "Выжгу город". "Когда мужи, -- ответствовал Этеокл, -- поддаются горделивым помыслам, то в речах своих себе находят они осуждение". Страшные угрозы расточает городу Капаней, и уже готов их исполнить; смертный, полный презрения к богам, оскорбил он их надменной речью. Услышит Кронион его дерзновенные клики: скоро -- уверен я в том -- поразит его мстительница молния, жгучая молния, не похожая на солнечный луч. Противником Капанею будет Полифонт: при помощи богов он будет верной опорой родному городу. И Полифонт направился к вратам Электры.

У Пентских врат, -- продолжал соглядатай, -- стал с дружиной своей Этеокл. Неудержимо стремительны его кони; его щит украшен изображением мужа, быстро исходящего на вражью башню по лестнице, а под ним надпись: "С башни не сбросит меня сам Арей". Против этого мужа царь послал Мегарея. Креонова сына.

К вратам Фикейской Паллады приближается Гиппомедонт, муж исполинского роста. Па щите у него страшный Тифон, из огнедышащей пасти изрыгающий черный дым, а по краям щита -- грозные змеи. С громкими воинскими кликами выступает впереди дружины своей Гиппомедонт; неистовый, подобно вакханке, томится он жаждой боя; смертью грозит его дикий взгляд". Так сказал соглядатай, а в ответ ему царь Этеокл: "Больше всего я надеюсь на помощь Афины Паллады. Поборется с героем надменным и Гипербий, доблестный Ойноров сын: противнику своему не уступит он ни видом, ни мужеством. На щите у него изображен отец Зевс с пламенной молнией. Как поразил Зевс Тифона, так, -- думаю я, -- поразит Гипербий своего яростного противника". И Гипербий с дружиной направился к Фикейским вратам.

У пятых, Бореевых, врат стоит аркадянин Парфенопей. Едва оттенено бородой прелестное, девственное его лицо; но в груди у него мужественное сердце. Полный отваги, грозно подступает он к фивским твердыням и, дерзкий, клянется разрушить Кадмов город, будь или не будь на то воля Зевса: клянется копьем своим, а копье для него дороже зеницы ока. На щите у Парфенопея изображен кровожадный Сфинкс, поборовший кадмейского мужа. Против гордого юноши Этеокл выставил мужа, не любившего хвастливых речей, жаждавшего лишь доблестных дел: то был Гипербиев брат Арктей.

У Гомолойских врат стал Амфиарай, благороднейший и светлейший муж. Громко порицал он столь жаждавшего битвы Тидея; называл его убийцей, опустошителем Аргоса, служителем эриний, виновником бедствий аргосского народа; упрекал его в том, что он вовлек Адраста в эту роковую войну. Затем, полный скорби, обратился он к Полинику и воскликнул: "Да! Есть чем помянуть тебя потомству; угодное богам ты замыслил: с чужеземным войском пришел ты истребить город отцов твоих и храмы богов родины. Очистишься ли ты когда-нибудь от той родной тебе крови, которую собираешься пролить обильным потоком? Пусть победишь ты, пусть возьмешь родной город: неужели когда-нибудь будет твоею союзницей в бою опустошенная тобою родина? Моя же участь известна мне: пасть мне на этом же поле, на чужой земле. Смело пойду я в кровавую битву: не бесславная ждет меня смерть". Так говорил пророк и потряс он при этом медным щитом: "На круглом щите Амфиарая нет никаких знаков: доблестным желает он не казаться, а быть". -- "О судьба! Судьба! -- воскликнул, услыхав это, царь Этеокл. -- Для чего соединила ты этого праведного мужа с самыми преступными смертными? Во всяком деле всего хуже сообщество нечестивых: это поле бедствий, на котором пожинают смерть. Мудрого, праведного, доблестного мужа, провидца великого соединил злой рок с нечестивыми смертными. Думаю я, что не будет он громить наших стен: не по недостатку мужества, не потому, что душа его не чужда страху, а потому, что знает он близкую гибель свою, предреченную богом дельфийским. Пророку противопоставлю я доблестного мужа Ласфена -- старца видом, крепостью -- юношу".

У последних, седьмых ворот стоит Полиник. Как проклинает, как злословит он свой родной город! Хочет взойти он на укрепления, провозгласить себя царем: сойтись с тобою, помериться с тобой силами, убить тебя или пасть вместе с тобою; если же останешься в живых, отомстит тебе за свой позор позорным изгнанием. Призывает Полиник богов своей родины, моля их выслушать его просьбы. В руке у Полиника медный щит, огромный и крепкий; на нем изображена Дике [Дике -- справедливость], ведущая вооруженного воина, а под нею надпись: "Я возвращу родине этого мужа: вступит он в обладание домом отчим и родным городом". Как только услыхал Этеокл, что брат его ищет с ним сразиться, увлекаемый ненавистью к брату и темною, неодолимою силой отчего проклятия, он решился выйти против него. "Увы! -- воскликнул царь. -- Время исполниться теперь клятвам отца! Дайте копье мне и колесницу! Пусть сразится теперь вождь с вождем, брат с братом, как враг с врагом. Пусть в мрачную область Аида низойдет весь Лаев род, если угодно это богам. Предо мною грозная Эриния: "Победой насладишься ты, -- взывает она ко мне, -- потом умрешь". Давно уже забыли обо мне боги: единственною приятною им жертвой будет от меня смерть. Гибели моей ищет судьба: зачем же малодушно молить ее о пощаде?" Так сказал Этеокл и поспешил к Диркейским вратам. "Горе! Горе! -- воскликнули увидевшие его фивские жены и девы. -- Страшное готовится дело: подступает к нам богиня-истребительница Эриния. Трепещу я, слыша ее страшный голос. Неумолимая, мрачная Эриния, призванная отцом твоим, готова исполнить проклятия, которые в ярости своей изрек Эдип. Спешит она к своему роковому делу. На гибель спешат сыны Эдипа. Острый булат решит их участь: роковой дар Халибской страны -- булат поделит между ними отчее наследие, он, безжалостный, уделит им по клочку земли, где их похоронят: ничего не достанется им из богатого наследства. Когда погибнут они, поразив друг друга роковым ударом, когда прах земной омоют они преступною, черною кровью, чья рука омоет тогда тела их? О злосчастный род! К пережитым бедствиям твоим скоро присоединятся еще новые! Много времени прошло с тех пор, как согрешил сын Лабдака. Сам он скоро наказан был за проступок, а вот и внуки должны нести за него наказание. Трижды на месте этом, на этом средоточии мира Лаю возвестил Дельфийский оракул, что если хочет он спасти Фивы, то должен умереть без потомства, но глас Аполлона не был услышан. Внял Лай злополучный советам безумцев, на гибель свою дал жизнь Эдипу. И вот с тех пор море зол устремилось на город наш и грозит нам гибелью. Трепещу я: падут Фивы вместе со своими царями. Трепещу я, не исполнила бы мстительница Эриния проклятий Эдипа!"

А между тем под стенами Фив завязалась страшная битва. Как кровожадные орлы, с громкими криками устремились аргосские герои на фивские укрепления, стали взлезать уже на зубчатые стены; но отчаянное сопротивление оказали им мужественные фиванские воины. И у ворот, где друг против друга стояли родные братья, происходила страшная, решающая битва. Но вот через глашатая Этеокл призывает оба враждующие войска к вниманию и с высокой башни восклицает к ним: "О вожди Эллады, вожди аргосского войска, и вы, о фиванцы, выслушайте меня! Довольно проливать нам кровь, дайте мне сразиться с братом моим. Убью я его, тогда оставьте за мной власть над Фивами: если же он меня одолеет, пусть берет себе родной город". Громкими кликами одобрения ответили Этиоклу фиванцы и арговяне. Заключили перемирие, и вожди поклялись перед обоими войсками не нарушить его. Жрецы принесли жертву, и братья, став между двух воинств, стали готовиться к поединку. Полиник молился Гере, богине арговян, прося ее даровать ему победу над братом; Этеокл же -- Афине Палладе, защитнице Фив, чтобы помогла она ему копьем пронзить грудь брата, пришедшего разорить страну его предков. Подали знак к началу поединка. Страшно, как ярые клыкастые вепри, бросились друг на друга браться с копьями, но осторожно каждый прикрывал себя щитом и отклонял удары. Но вот Этеокл споткнулся о камень, и на одно мгновение тело его было лишено защиты. Полиник воспользовался этим мгновением и, подскочив к брату, пронзил копьем ему бедро. Возликовало аргосское воинство. Но в то же мгновение, увидев, что раскрыто братнее плечо, раненый Этеокл быстро метнул копье в это незащищенное место. Конец древка надломился в кольчуге, и вот лишенный копья Полиник должен был отступить. Но проворно схватил он тяжелый камень, бросил им в копье брата, и сломалось копье. Взялись тогда братья за мечи и, прижав щит к щиту, снова вступили в бой. Тут Этеокл придумал хитрость: отклонив почти уже нанесенный братом удар, он, прикрываясь щитом, отступил на шаг назад, но в то же мгновение неожиданно устремился на брата и нанес ему в живот такой страшный удар, что меч прошел до самого хребта; погнулся тогда Полиник в сторону и, истекая кровью, повергся во прах. Уверенный в победе, Этеокл кинул в сторону меч свой и бросился к павшему брату, чтобы снять с него доспехи, но Полиник, испускавший уже предсмертное хрипение, держал еще в руке меч. Собрав последние силы, глубоко вонзил он меч свой в грудь ненавистному брату, и пал Этеокл на землю. Тесно прижались братья друг к другу и вместе испустили дыхание, не примирившись, не окончив распри. Исполнились проклятия Эдипа.

Перемирие, заключенное войсками ради поединка, было непродолжительно. Только что полегли братья на месте боя, и с новой силой устремились арговяне на городские укрепления. Креонт, снова вступивший в управление страной, обратился за советом к старцу Тиресию, и пророк, после долгих колебаний, возвестил ему, что на том месте, где Кадм когда-то убил Ареева дракона, должен быть принесен в жертву Арею Менекей, сын Креонта: только эта жертва и может примирить бога с ненавистным ему фиванским народом. Гневный, требует он себе в жертву потомка спартов, а Креонт с детьми один лишь и принадлежит к этому роду по отцу и по матери. "Когда падет юная голова Менекея, -- возвестил пророк, -- поможет тогда Арей осажденному городу и спасет его от гибели". Ужаснулся Креонт и воскликнул: "Свою жизнь охотно отдал бы я за родной город, но не пожертвую сыном! Не обрушу на себя такого страшного бедствия. Пока весь город не узнал об изречении провидца, беги, о сын мой, из города, беги из области финской, в Дельфы, в Калидон, к Додону! Спасайся от гибели!" Менекей, спокойно слушавший Тиресия, изобразил, что намерен исполнить веление отца, и удалился, но не затем, чтобы оставить родину, а чтобы умереть за нее. "В то время как без всякого зова оракула мужественно встречают смерть фивские мужи, неужели, -- думал благородный юноша, -- как трус, убегу я из страны моих предков и, спасая себя, предам брата, отца и город родной. Где бы я ни жил тогда, жребием моим был бы позор. Нет, жизнь моя принадлежит тебе, моя родина!" И вот поспешно направился он к кадмейским твердыням, к той мрачной пропасти, где жил когда-то дракон. Здесь пронзил он мечом себе грудь и, истекая кровью, упал с зубчатой стены в пещеру дракона.

Весть о том, что Менекей принес себя в жертву Арею, оживила утомленных фиванцев: с новыми силами стали они отражать арговян от стен и башен. А в рати арговян страшно пред всеми свирепствовал бестрепетный сын Гиппоноев. Длинную лестницу приставил Капаней к зубчатой стене и, прикрываясь щитом от копий и камней, сыпавшихся на него, уже взбирался на стену. "Сам Громовержец не удержит меня пламенной молнией". Так он воскликнул, надменный, и уже был почти наверху зубчатой стены, как разразился над ним удар грома. Земля потряслась от того удара. И, закрутившись, упал Капаней бездыханный на землю. Бледный ужас объял арговян, и в беспорядке обратились они в бегство. Фиванцы же, ободренные знамением Зевса, пешие и конные устремились из городских ворот в открытое поле и нанесли арговянам страшное поражение. Все горделивое войско вместе с гордыми своими вождями было разбито. Тидея ранил Меланипп. Когда, полумертвый, лежал он на ратном поле, Афине, постоянной его защитнице, Зевс дал позволение обессмертить героя за его нечеловеческую храбрость. Амфиарай, провидец, ненавидевший Тидея, увидел богиню и, уразумев ее намерение, поспешно отрубил павшему Меланиппу голову и бросил ее Тидею. В ярости своей раздробил ее сын Ойнеев и выпил мозг. Как скоро увидела это Афина, отступила она от него, и умер страшный Тидей. Амфиарая преследовал Периклимен до неменского брода, и уже хотел он в спину бегущему вонзить копье, как упала на землю молния Зевса, расступилась земля, и благочестивый пророк с конями и колесницей и с возницей Батоном опустился в расщелину. На том месте, где поглотила Амфиарая земля, возник оракул. По воле Зевса герой-прорицатель из глубины возвещает смертным будущее. Из всего аргосского войска остался в живых только Адраст. На быстром черногривом коне своем Арейоне ускакал он в Аттику.