Хотя демонстрация и задержала меня, все же я приехал несколько раньше назначенного часа, и мне сказали, что целитель пока еще занят с другим джентльменом. Я сел и начал рассеянно листать декабрьский номер «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» за прошлый год, как вдруг дверь из берлоги Э. Джимпсона Мергэтройда распахнулась, и на пороге возник немолодой господин с характерным лицом строителя империи, квадратным и загорелым, выдающим любителя сидеть на солнце без зонтика. Завидев меня, он на мгновение замешкался, а затем произнес: «Привет», — и представьте себе мое состояние, когда я узнал в нем майора Планка, путешественника и футбольного болельщика, с которым виделся последний раз в его доме в Глостершире, когда он обвинил меня в том, что я якобы хотел обмануть его на пять фунтов. Само собой, обвинение было безосновательное, я чист, как свежевыпавший снег, если не чище, но тогда дело приняло довольно скверный оборот, и похоже было, что и на сей раз мне не миновать неприятностей. Я замер, ожидая разоблачения и пытаясь представить себе возможные последствия, но, к моему изумлению, майор Планк заговорил со мной в самом благодушном тоне, словно со старинным приятелем.
— Мы с вами встречались. У меня отличная память на лица. Вас ведь зовут Ален, или Алленби, или Александер, или как-то в этом роде?
— Вустер, — уточнил я, с облегчением переводя дух, поскольку воображение уже нарисовало мне ужасную сцену.
Он прищелкнул языком.
— Я готов был поклясться, что ваше имя начинается на «Ал». Это все малярия. Подхватил ее в Экваториальной Африке, и теперь у меня провалы в памяти. Так вы, значит, изменили имя? Вас преследуют тайные враги?
— У меня нет тайных врагов.
— Обычно имя меняют по этой причине. Мне самому пришлось взять себе другое имя, когда я застрелил вождя племени мгомби. Разумеется, речь шла о самообороне, но это ничего не меняло для его вдов и оставшихся в живых родственников, они устроили на меня настоящую охоту. Попадись я им в лапы, меня бы зажарили живьем на медленном огне. Но я обвел их вокруг пальца. Они старались выследить человека, которого звали Планк, и не догадывались, что некто по имени Джордж Бернард Шоу и есть тот самый парень, который им нужен. В тех краях соображают туго. Итак, Вустер, как вы поживали со времени нашей последней встречи? Весело проводили время?
— Прекрасно, благодарю вас, только вот на груди появились какие-то пятнышки.
— Пятнышки? Скверно. Сколько их?
Я честно признался, что не подсчитывал, но на взгляд вполне достаточно. Он мрачно покачал головой.
— Вероятно, бубонная чума, а может быть, спру или шистосомоз. У одного моего носильщика-туземца появились пятнышки на груди, так мы его закопали еще до захода солнца. Пришлось. Хилые создания, эти туземные носильщики, хотя по виду не скажешь. Подцепляют, что ни попадя, любую заразу— спру, бубонную чуму, шистосомоз, тропическую лихорадку, насморк— всего не перечислить. Что ж, Вустер, приятно было повидаться. Я бы пригласил вас вместе отобедать, да тороплюсь на поезд. Уезжаю в деревню.
С этими словами он удалился, посеяв в моей душе некоторое смятение. Бертрам Вустер, как всем известно, не робкого десятка, и его не так-то просто запугать. Но эти разговоры о туземцах-носильщиках, которых пришлось закопать еще до захода солнца, нагнали на меня страху. И первый взгляд на мистера Э. Джимпсона Мергэтройда не помог мне вновь обрести утраченное душевное спокойствие. Типтон предупреждал меня, что доктор похож на старого угрюмого мизантропа, и таким он и оказался, — старым угрюмым мизантропом. У него были мрачные задумчивые глаза и длинная борода, и вообще он походил на лягушку, которая всегда, начиная еще с головастика, видела одни только темные стороны жизни. Я совсем пал духом.
Однако, как часто бывает, когда узнаешь человека поближе, понимаешь, что внешность обманчива, и доктор оказался не таким уж безнадежным пессимистом. Сначала он поставил меня на весы, потом перетянул мне бицепс какой-то резиновой штукой, проверил пульс, простучал меня всего с головы до пят, точно бородатый дятел, и после всех этих манипуляций он явно повеселел, и из него полились слова ободрения, как имбирное пиво из бутылки.
— Полагаю, у вас нет оснований для беспокойства, — заключил он.
— Вы так считаете? — воспрял я духом. — Значит, это не спру и не шистосомоз?
— Разумеется, нет. С чего вы взяли?
— Мне сказал майор Планк. Он был здесь передо мной.
— Никогда не слушайте, что вам говорят люди, особенно такие, как Планк. Мы вместе учились в школе. Его звали Придурок Планк. Нет, пятнышки не заслуживают ровным счетом никакого внимания. Через день-другой они пройдут.
— Это большое облегчение, — обрадовался я, и он выразил удовлетворение, что успокоил меня.
— Однако… — продолжил доктор.
И уже владевшая мной joi de vivre[96] слегка померкла.
— Однако, что?
Теперь он стал похож на кого-то из малых пророков, который собрался бичевать грехи своего народа, в основном из-за бороды, но из-за бровей тоже. Я забыл сказать, что у него еще были косматые брови. Мне стало ясно, что сейчас я услышу плохие новости.
— Мистер Вустер, — начал доктор, — вы типичный представитель столичной золотой молодежи.
— О, благодарю вас, — откликнулся я, его слова прозвучали как комплимент, а на вежливость всегда приятно ответить взаимностью.
— И как все молодые люди вашего типа, вы пренебрегаете своим здоровьем. Слишком много пьете.
— Только по важным поводам. Вчера, например, мы с приятелем справляли счастливый конец, увенчавший его юные грезы любви. И, возможно, я немного перебрал, но это случается редко. Меня так и зовут: Вустер — Одно Мартини.
Мергэтройд оставил без внимания мою мужскую откровенность и продолжал:
— Вы слишком много курите. Очень поздно ложитесь спать. Мало двигаетесь. В вашем возрасте вам следует играть в регби в команде выпускников вашей школы.
— Я учился не в Регби.
— А где?
— В Итоне.
— А-а, — произнес он пренебрежительным тоном. — Короче говоря, вот какова картина вашего здоровья. И вот как вы его подрываете всеми возможными способами. В любой момент может наступить полный коллапс.
— В любой момент? — содрогнулся я.
— В любой. Если только…
— Если только? — Вот это уже другой разговор.
— Если только вы не оставите тот нездоровый образ жизни, который ведете в Лондоне. Поезжайте в деревню, на свежий воздух. Ложитесь рано спать. И много двигайтесь. В противном случае я не ручаюсь за последствия.
Он меня здорово напугал. Когда врач, пусть даже и с бородой, говорит вам, что не ручается за последствия, это уже серьезно. Но я не поддался панике, поскольку прикинул, как последовать его совету, не подвергая себя мукам. Таков он, Бертрам Вустер. На ходу соображает.
— А если я поеду к своей тетушке в Вустершир? — спросил я. — Это благотворно скажется на моем здоровье?
Мергэтройд задумался, почесывая нос стетоскопом. Во время нашей беседы он то и дело чесал нос стетоскопом — видно, был сторонником свободы чесания, как Барбара Фричи. Поэт Нэш, несомненно, почувствовал бы к нему симпатию.
— Не вижу причин возражать против того, чтобы вы пожили у своей тети, если там подходящие условия. Где именно в Вустершире она живет?
— В окрестностях города под названием Маркет-Снодсбери.
— Там чистый воздух?
— Туда привозят экскурсантов, специально подышать.
— И вы будете вести там спокойный образ жизни?
— Полуобморочный.
— Будете рано ложиться спать?
— Непременно. Ранний ужин, тихий отдых с хорошей книгой или кроссвордом и отход ко сну.
— Тогда поезжайте.
— Отлично. Сейчас же созвонюсь с ней.
Я имел в виду мою добрую и достойную тетю Далию, — не путать с тетей Агатой, которая жует битые бутылки и, как подозревают, на полнолуние превращается в оборотня. А тетя Далия, добрая душа, в молодые годы часто выезжая в поля в рядах охотничьих обществ «Куорн» и «Пайтчли», не хуже прочих орала: «Ату! Ату ее!» — и в оборотня если когда и превращалась, то, конечно же, только веселого и озорного, с которым пообщаться — одно удовольствие.
На мое счастье, доктор дал мне зеленый свет, не вникая в дальнейшие детали, поскольку более пристрастный допрос показал бы, что у тети Далии служит французский повар, и не приходится пояснять, что любой врач, узнав про французского повара, немедленно посадил бы вас на диету.
— Итак, решено, — сказал я, довольный и веселый. — Весьма благодарен за участие и помощь. Всего вам наилучшего.
Я вознаградил его кошельком с золотом и отправился звонить тете Далии. От намерения прогуляться в Брайтон пришлось оказаться. Мне предстояла непростая задача — напроситься в гости к тетушке, а порой это требовало определенного искусства. Если тетя Далия пребывала в мрачности из-за каких-то домашних неурядиц, она могла спросить, а что у меня, своего дома нет, что ли? А если есть, то какого черта я в нем не живу?
Я дозвонился до нее с нескольких попыток, что вполне естественно, когда звонишь в такую глушь, как Маркет-Снодсбери, где телефонистов набирают на службу исключительно из местных вустерширских вырожденцев с дебильной наследственностью.
— Привет, старая родственница, — начал я как можно более учтиво.
— Приветствую тебя, позорное пятно на западной цивилизации, — ответила тетя Далия зычным голосом, каким некогда гикала на собак, уклонявшихся от цели ради погони за зайцем. — Что у тебя на уме, если вообще там что-нибудь есть? Говори быстро, потому что я укладываю вещи.
Ее слова заставили меня насторожиться.
— Укладываетесь? — переспросил я. — Вы куда-то уезжаете?
— Да, в Сомерсет, к своим друзьям Брискоу.
— Вот проклятие.
— Это еще почему?
— Я надеялся, что смогу недолго погостить у вас.
— Осечка у тебя вышла, юный Берти, не сможешь. Если только не явишься на подмогу и не составишь компанию Тому.
В ответ я только хмыкнул. Я очень люблю дядю Тома, но перспектива оказаться с ним один на один в его хижине вовсе не вдохновляла меня. Он коллекционирует старинное серебро и имеет обыкновение вцепляться в вас и с лихорадочным блеском в глазах доводить до умопомрачения разговорами о подсвечниках, лиственных узорах и романской декоративной кайме. У меня же эта тема вызывает, мягко говоря, умеренный интерес.
— Нет, — ответил я, — благодарю за любезное приглашение, но лучше уж я сниму где-нибудь домик.
Ее следующие слова показали, что она не уловила самого главного.
— Что все это значит? — недоуменно спросила она. — Не понимаю. Почему тебе приспичило куда-то ехать? Ты что, скрываешься от полиции?
— Предписание врача.
— Быть не может. Да тебя сроду никакая хворь не брала.
— До сегодняшнего утра. У меня на груди выступили пятнышки.
— Пятнышки?
— Розовые.
— Должно быть, проказа.
— Врач так не считает. По его мнению, они вызваны тем, что я— типичный представитель золотой молодежи и поздно ложусь спать. Он велел мне поскорее ехать в деревню, на свежий воздух, поэтому мне и требуется домик.
— И чтобы жимолость оплетала дверь, и старушка луна заглядывала в окна?
— Вам известно, с чего начинают поиски дома, соответствующего этому описанию?
— Я найду тебе. У Джимми Брискоу их уйма. Мейден-Эгсфорд, где он живет, расположен как раз неподалеку от модного морского курорта Бримута-он-Си, который славится своим бодрящим воздухом. Там даже трупы спрыгивают с катафалка и пляшут вокруг майского шеста.
— Звучит неплохо.
— Я дам знать, когда найду подходящий домик. Тебе понравится Мейден-Эгсфорд. Джимми держит скаковых лошадей, и в Бридмуте вскоре состоятся большие скачки, так что ты будешь не только дышать свежим воздухом, но и развлечешься. Кобыла из конюшни Джимми участвует в скачках, и большинство знающих людей делает ставку на нее, хотя есть и такие, которые считают, что следует опасаться соперничества со стороны лошади, принадлежащей некоему мистеру Куку. А теперь, ради Бога, положи трубку. Мне некогда.
Пока что все складывается удачно, сказал я себе, вешая трубку. Разумеется, я предпочел бы отправиться в дом моей престарелой родственницы, где ее превосходный повар Анатоль не устает изумлять своими блюдами едоков, вызывая у них обильное слюноотделение. Но мы, Вустеры, умеем терпеть лишения и неудобства, и все же жить в деревенском домике по соседству с престарелой родственницей будет веселее, чем просто в деревенском домике вдали от тетушки, без болтовни с ней, без ее наставлений, ободряющих слов и шуток.
Оставалось только сообщить эти новости Дживсу, и меня это немного смущало.
Дело в том, что у нас была запланирована поездка в Нью-Йорк, и я знал, что Дживс предвкушает ее с нетерпением. Понятия не имею, чем его так прельщает Нью-Йорк, но, как бы то ни было, теперь эта затея отменяется, и я боялся, что он испытает горькое разочарование.
— Дживс, — сказал я, вернувшись в ставку Вустера, — у меня плохие новости.
— В самом деле, сэр? Печально слышать. — Одна его бровь дернулась вверх на восьмую часть дюйма, и я понял, как глубоко он взволнован, потому что бровь Дживса редко вздергивалась выше, чем на шестнадцатую дюйма. Наверное, он решил, что медицинский авторитет дал мне еще только два месяца жизни, а то и меньше. — Диагноз мистера Мергэтройда не благоприятен?
Я поспешил успокоить его.
— Благоприятен-то он благоприятен, и даже вполне. По его словам, пятнышки как таковые… Правильно я выражаюсь?
— Совершенно правильно, сэр.
— Согласно его заключению, эти пятнышки как таковые стоят выеденного яйца, и на них можно не обращать никакого внимания. Они что легкий ветер мимо пронесутся,[97] а я и не замечу.
— В высшей степени приятные известия, сэр.
— В высшей степени, как вы говорите. Но не торопитесь плясать на радостях, потому что это еще не все. Вот что я имел в виду, когда сказал, что у меня плохие новости: мне предписано удалиться в деревню и вести там размеренный образ жизни. В противном случае доктор не ручается за последствия, так он сказал. Боюсь, Нью-Йорк теперь отменяется.
Конечно, это был жестокий удар, но Дживс встретил его с невозмутимостью индейца, привязанного к столбу и ожидающего сожжения на костре. Ни единый крик не сорвался с его губ, только спокойное «В самом деле, сэр?», и я поспешил привлечь его внимание к положительной стороне дела.
— Вы разочарованы, но, может быть, это даже к лучшему, что мы не поедем в Нью-Йорк. Там теперь свирепствуют грабители, всякие молодчики стреляют на улицах, а что хорошего, если вас ограбят или пристрелят. Между тем в Мейден-Эгсфорде нам это не грозит.
— Как вы сказали, сэр?
— Деревня в Сомерсете. Тетя Далия едет туда к друзьям погостить и обещала мне снять там домик. Это недалеко от Бримута-он-Си. Вы когда-нибудь бывали в Бримуте?
— Часто, сэр, в детстве, и я хорошо знаю Мейден-Эгсфорд. Там живет моя тетя.
— А моя тетя направляется туда в гости. Удивительное совпадение.
Я обрадовался этому неожиданному обстоятельству, поскольку теперь все складывалось просто великолепно. Наверное, для Дживса заехать в деревенскую глушь — все равно, что удалиться в пустыню, он никак не ожидал, что увидит любимую тетушку, так что радости его не было предела.
Итак, все устроилось. Сообщив Дживсу плохие новости, я почувствовал себя вправе сменить тему и подумал, что ему будет интересно узнать о моей встрече с Планком.
— Дживс, я пережил у врача настоящее потрясение.
— В самом деле, сэр?
— Помните майора Планка?
— Имя кажется мне отдаленно знакомым, сэр, но только отдаленно.
— Напрягите свою память. Тот самый тип, путешественник, который обвинил меня в мошенничестве, будто я пытаюсь обманом выманить у него пять фунтов, и собирался вызвать полицию, но тут появились вы, представились инспектором Уидерспуном из Скотланд-Ярда и сказали, что я известный вор по кличке Альпийский Джо, которого давно разыскивают, а зовут меня так, потому что я всегда ношу альпийскую шляпу, и таким образом вам удалось меня увести.
— Да, сэр, теперь вспомнил.
— Я столкнулся с майором Планком сегодня утром. Он узнал меня в лицо, но больше ничего не смог вспомнить и только твердил, что мое имя начинается на «Ал».
— Весьма неприятное положение, сэр.
— Ну и натерпелся же я страху. Какое счастье знать, что больше никогда его не увижу.
— Вполне понимаю ваши чувства, сэр.
А вскоре позвонила тетя Далия и сообщила, что домик для меня снят, и пусть я назову дату моего приезда.
Так началась история, которую мои биографы, вероятно, назовут «Ужас в Мейден-Эгсфорде», или, может быть, «Курьезное происшествие с кошкой, которая имела обыкновение появляться в самый неожиданный момент».