Как нередко бывает в августе, когда горожане отдыхают, популярный курорт Брэмли-он-Си был набит любителями озона. Там был Хенри Катберт Перкис, владелец журнала «Мой малыш», со своей супругой. Там был Пуффи Проссер, чрезвычайно неприятный в панаме с пунцовой лентой. Был там Уолли Джад, создатель прославленного комикса о Доблестном Десмонде. А на пляже, перед отелем «Магнифик», где обитал Пуффи, вы заметили бы Бинго Литтла, служившего в упомянутом журнале, жену его, более известную под именем Рози М. Бэнкс, и небольшого сына, который строил песочный замок.
День был ясный и прекрасный, антициклон делал свое дело, природа улыбалась, но, как нередко бывает в наше беспокойное время, были и жабы, которых переехала тачка, а к жабам этим принадлежал Бинго Литтл. Солнце сияло в небе, но не в его сердце. Грустил он не потому, что жена уезжала в Лондон на званый обед клуба «Перо и чернила», хотя вообще без жены скучал. Нет, в данном случае его огорчили ее слова.
Вспомнив о загадочной пропаже его золотых запонок, она попросила немедленно сходить в полицию.
– По-твоему, это нужно? – выговорил Бинго.
– Еще бы! А как иначе?
– Столько хлопот полицейским…
– Им за это платят, да они и любят розыски. О Господи! – вскричала Рози, посмотрев на часы. – Как поздно! Бегу. До свидания, зайчик. Береги Алджи.
– О чем ты говоришь!
– Не выпускай его из виду. Вернусь завтра вечером. Пока.
Бинго еще не вышел из мрачных размышлений, когда услышал: «А, мистер Литтл!» – и, очнувшись, увидел Перкисов.
– У-тю-тю, – сказала миссис Перкис, обращаясь к младенцу.
Младенец эти слова презрел, и она сообщила, что спешит к парикмахеру. Оставшийся на месте супруг странно и мрачно глядел на юного Алджи, потом вздрогнул.
– У-ф-ф, – сказал он.
– Простите? – не понял Бинго. Говорил он холодновато. У него не было иллюзий насчет внешности сына. Надеясь, что время, великий целитель, превратит его в изящного бульвардье, они понимал, что сейчас он похож на убийцу с вросшим ногтем. В конце концов многие дети не лучше. Выражать свои чувства, скажем так, неделикатно.
– Простите, – отвечал Перкис уже в другом смысле, – мне трудно смотреть на детей. Завтра их конкурс красоты, и я должен быть судьей.
Бинго на мгновение смягчился. Он знал эти конкурсы. Фредди Виджену пришлось это претерпеть, и, слушая его, Трутни стыли от ужаса.
– Как же вы влипли?
– Жена велела. Ей показалось, что это – хорошая реклама. Реклама! – Мистер Перкис яростно взмахнул рукой. – Да ну ее к бесу! Я хочу спокойно отдохнуть. Честное слово, я бы озолотил того, кто меня избавит…
Бинго Литтл подпрыгнул на шесть дюймов.
– Озолотили? – проверил он.
– Да.
– На пятерку потянет?
– Еще бы!
– Идет, – сказал Бинго. – Редактор для рекламы не хуже владельца.
Перкис затрепетал от радости, но тут же угас.
– А как жена? – спросил он. – Она будет недовольна.
– Ах, Господи, шевельните мозгами! Можно сломать ногу. Можно выпасть из окна. Можно в конце концов попасть под грузовик. Суньте шоферу фунта два, он мигом вас переедет. Разве можно судить младенцев, если ты на диване скорби?
– Мистер Литтл… – проговорил Перкис и весело удалился, бросив на Алджернона Обри тот взгляд, какой бросает спасшийся индиец на оторопевшего крокодила.
Бинго, напротив, нежно смотрел на купюру и собрался ее погладить, когда шаловливый бриз вырвал ее из руки и понес к эспланаде.
Привстав, чтобы бежать за нею, Бинго вспомнил слова жены: «Не выпускай его из виду». Он понимал, что это значит. Выпущенный из виду, младенец мог уйти под воду или огреть кого-нибудь лопаткой. Кто-кто, а отец знал, как склонен он, по слову поэта, раскраивать собратьям черепа. Особенно привлекали его мягкие мужские шляпы.
Пока Бинго, словно Гамлет, решал неразрешимый вопрос, тот решился сам. Купюра впорхнула в чью-то машину, и шофер, поверивший в чудеса, увез ее с собой.
Просидев десять минут в полном унынии, Бинго потащил сына домой. Проходя мимо отеля, он увидел Пуффи.
– Пуффи, старик! – воскликнул он.
Увидев, что он несет, Пуффи попятился.
– Эй! – крикнул он. – Осторожней!
– Да это Алджи!
– Вот именно.
– Он хочет тебя поцеловать.
– Брысь, брысь! – заметил Пуффи, орудуя панамой. – Я вооружен.
Бинго поспешил переменить тему:
– Ты заметил, какой я бледный?
– Ты вполне ничего, – отвечал Пуффи. – Не хуже, чем всегда.
– Значит, не видно. Мне очень плохо, Пуффи. Если я не займу пятерки…
– У кого ж ее занять! А на что она тебе?
Дрожащим от волнения голосом Бинго поведал свою беду. Пуффи реагировал не сразу.
– Ты судишь этих деток? – уточнил он.
– Да-да, но за это не платят.
– И не надо. Прежде всего отвлеки жену от запонок. Если твой страшила получит первый приз, она все забудет. Я гарантирую.
– Пуффи, подумай! – сказал Бинго. – Если я присужу первое место своему сыну, меня линчуют. Помнишь, что было с Фредди в Каннах?
Пуффи пощелкал языком.
– Подумал, подумал, – заверил он. – Какие сыновья? Мой племянник. Короче говоря, я его приношу, а ты даешь премию. И не угрызайся, это честно. Дадут конфетку или шарфик, деньгами там не пахнет.
– А в этом что-то есть!
– Что-то? Все. Если бы дело шло о деньгах, я бы в жизни не предложил! Кому нужен шарфик? То-то и оно. Хочешь помочь человеку, а он… В общем, соглашайся или выпутывайся сам. Согласен? Прекрасно. Подожди минутку, должен кое-куда звякнуть.
И, вбежав в отель, он позвонил лондонскому букмекеру. Беседа была такая:
– Это вы?
– Я.
– Это я, Проссер.
– А!
– Слушайте, я в Брэмли-он-Си. У них тут детский конкурс. Участвует мой племянник.
– Да?
– Так вот, чтобы прибавить интереса, я хочу сделать ставку. Это можно?
– Можно. Все-таки соревнования.
– Сколько вы поставите против Проссера?
– Это ваш племянник?
– Да-да.
– На вас похож?
– Немного есть.
– Тогда пятьдесят к одному.
– Заметано. В десятках.
И он вернулся к Бинго.
– Одного я боюсь, – сказал он, – дойдет до дела, ты и сдрейфишь.
– Ну нет!
– Можешь, можешь, если все не обговорим. Значит, когда ты решишь, я тут же даю тебе пятерку, ты выкупаешь запонки, а то вдруг твоя жена все-таки их вспомнит. Так вернее.
Однако, отправляясь назавтра к судилищу, Бинго волновался, и волнения его не улеглись, когда он увидел младенцев.
Конечно, почти все они выглядели так, что сразу напрашивался вопрос, почему их не ищет полиция, но дюжина, не меньше, настолько походила на людей, что предпочтение Алджернону Обри неизбежно вызвало бы пересуды. Начнутся расследования, то-се, и, чего доброго, его больше не допустят к бегам.
Но отступления не было. Бинго вышел на эстраду, поклонился тремстам сорока семи матерям, поднял руку, чтобы, если возможно, утихомирить их младенцев, и приступил к речи, которую готовил всю ночь.
Говорил он о будущем Англии, которое, как он заметил, принадлежит этим младенцам, присовокупив, что Англия, по слову Шекспира, – престол царей, величие земли, другой Эдем, земной зеленый рай, природой вознесенный бастион, спасающий ее и нас, людей, от моровых поветрий и войны. Тем самым, как все согласятся, она исключительно хороша.
Говорил он и о журнале, подчеркивая его красоты и расписывая преимущество проходящей ныне подписки.
Говорил он – тут его голос стал особенно серьезен – о духе честной игры, который и создал Англию, а теперь побудит всех присутствующих воспринять решение жюри с британской спортивной мудростью, процветающей в их земле на зависть другим странам. Скажем, один его друг судил младенцев во Франции – и что же? Разъяренные матери гнали его по морскому берегу, вооружившись булавками для шляп. У нас это невозможно. Английская мать не такова. По этому поводу, снизив тон, он рассказал историю о двух ирландцах, которую кое-кто мог раньше и не слышать.
Приняли ее хорошо, все смеялись, он улыбался, но душа его начинала обретать сходство с улиткой, на которую посыпали соли. Время шло, Пуффи не было, не говоря о его драгоценном грузе.
Рассказав и про двух шотландцев (с меньшим успехом), Бинго совсем сник. Когда послышался голос «Сколько можно!», публика сердечно откликнулась. Когда же он начал историю о двух йоркширцах, вопрос этот задали сто матерей, а потом – и сто пятьдесят.
Но Пуффи не было.
Через пять минут матери выли, как волки в канадском лесу, и пришлось сдаться. Бинго сунул вязаный жилетик какому-то младенцу и мертвенно-бледный, начисто сломленный, опустился на стул.
Как только он опустился, стараясь не думать о будущем, кто-то тыкнул его в плечо, и, подняв голову, он увидел полицейского.
– Мистер Литтл? – сказал полицейский. Бинго это подтвердил и услышал: – Попрошу пройти со мной в полицию.
Другие полицейские, в других случаях – скажем, после гонок Оксфорд – Кембридж, произносили эти слова, и Бинго знал, что сопротивление бесполезно. На пути к выходу он спросил, в чем его обвиняют.
– Ни в чем, сэр, – отвечал страж закона. – Вас просят опознать одного задержанного. Утверждает, что действовал с вашего согласия.
– Я не совсем понял, – сказал Бинго. – Как он действовал?
– Гулял с вашим младенцем, сэр. Утверждает, что вы ему это поручили. Его заметила в общественном месте некая миссис Перкис, опознала младенца и подумала: «Чтоб мне лопнуть!»…
– Простите, что она подумала?
– Чтобы мне лопнуть, сэр. Заподозрив вышеупомянутого субъекта, она позвала постового, и, после ряда прискорбных происшествий, субъекта препроводили в участок. По его словам, фамилия его Проссер. Знакома вам эта фамилия, сэр?
Слова о прискорбных происшествиях хорошо иллюстрировал внешний вид заподозренного Проссера. Под глазом у него был фонарь, воротничок болтался, другой глаз сверкал яростью, а может – и отвращением к человеческому роду.
Сержант, сидевший за столом, попросил опознать задержанного.
– Он говорит, он ваш друг, сэр.
– Это правда.
– Друг?
– Еще какой!
– И вы ему дали ребенка?
– Можно сказать и так. Скорее – одолжил.
– Хо! – заметил сержант, словно тигр, от которого ушла добыча, если тигры в таких обстоятельствах говорят именно «Хо». – Вы уверены?
– Вполне.
– Съели? – осведомился Пуффи. – Что ж, – высокомерно прибавил он, – надеюсь, теперь меня отпустят.
– И зря, – отвечал сержант, заметно веселея. – Отпустят, хо-хо! А сопротивление при исполнении? Вы дали констеблю Уилкси в живот.
– Так ему и надо. Я б и сейчас дал.
– Две недели, то есть четырнадцать дней вы этого сделать не сможете, – окончательно расцвел сержант. – Констебль, уведите задержанного.
– Минуточку, – вмешался Бинго. – Как насчет пятерки, Пуффи?
Пуффи не ответил, только взглянул на него долгим взглядом – и рука закона увела его. Бинго собрался уходить, но сержант напомнил:
– Ваш ребенок, сэр.
– А, да-да!
– Послать или возьмете сами?
– Возьму, возьму. Конечно, возьму.
– Хорошо, сэр, – сказал сержант. – Сейчас завернем.
Если вы помните, в начале нашей хроники мы уподобили Бинго Литтла жабе, которую переехала тачка. Когда он сидел с Алджерноном Обри на берегу, сходство это заметно увеличилось. Он так и слышал, как что-то лопочет и лепечет, а жена вслед за этим осыпает его градом слов. Они с Рози обычно напоминали голубков, но он прекрасно знал, что при случае голубица посрамит карибский ураган.
Вздрогнув и очнувшись, он увидел, что сын, отползя немного, замахнулся лопаткой на человека в мягкой шляпе, проявляя при этом немалое мастерство (когда замахиваешься лопаткой, главное – поворот руки).
Он вскочил и подбежал к пострадавшему, который уже схватился за верхний позвонок.
– Простите, ради Бога! – сказал он. – Он очень любит мягкие шляпы. Они его просто притягивают.
Человек ответил не сразу. Сквозь очки в роговой оправе он смотрел на Алджернона Обри, как смотрят на видения.
– Это ваш? – спросил он наконец.
Когда Бинго ответил «Мой», незнакомец улыбнулся.
– Какая находка! – воскликнул он. – Манна небесная! Попытаюсь его изобразить. Давайте договоримся. Пять фунтов, хорошо?
Бинго печально покачал головой.
– Нет, – сказал он, – у меня вообще нет денег.
– Да что вы! – вскричал незнакомец. – Это я вам плачу. Значит… – Он взглянул на Алджи. – Нет, так нечестно. Десять фунтов.
Бинго охнул. Брэмли-он-Си замелькал, как вестерн на телеэкране. Секунду-другую он думал, что это ангел-хранитель, вернувшийся наконец к работе, но решил, что ангелы у Трутней говорят с оксфордским акцентом, а не с американским.
– Десять фунтов? – проверил он. – Вы мне дадите десять фунтов?
– Собственно, двадцать, – сказал незнакомец. – Он того стоит.
Бинго почтительно взял купюры, наученный опытом, что к ним надо присасываться, как полип – к днищу корабля.
– Когда вы начнете его писать? – осведомился он. Роговые очки полыхнули.
– Господи! – вскричал незнакомец. – Что я, живописец, по-вашему? Я Уолли Джад.
– Кто, кто?
– Джад. Автор Доблестного Десмонда.
– Чей, чей?
– Вы не знаете Десмонда?
– Н-нет.
Теперь охнул незнакомец.
– И это, – воскликнул он, – цивилизованная страна! Мой комикс печатается в тысяче шестистах газетах. Десмонд, гроза злодеев.
– Он сыщик?
– Да, детектив. Преследует всякую нечисть.
– Приятный человек.
– А то! Истинный лев. Но есть и трудности. Он очень пылок, он неудержим. Поняли, что получается?
– Нечисти все меньше?
– Вот именно. Вечно нужны новые типажи. Когда я увидел вашего сына, я понял: «Оно!» Этот мрачный взгляд… эти глаза, которые можно смело пририсовать акуле… Вы не могли бы принести его в отель «Сплендид» прямо сейчас?
Блаженно вздохнув, Бинго положил бумажки в карман и постоял минуту, словно под звуки гимна.
– Через полчаса, – сказал он. – Надо забежать в одно место.