Я до сих пор жалею, вспоминая тот ужин, что душевные терзания помешали мне по достоинству оценить трапезу, которая при других обстоятельствах доставила бы мне истинное удовольствие. Конечно, сэр Уоткин Бассет — гнуснейшая личность, но закатывает своим гостям настоящие пиры, и хоть меня свирепо грызли заботы, я очень скоро понял, что у его поварихи талант от Бога. После великолепного супа подали рыбу — пальчики оближешь, потом рагу из дичи в вине и с острым соусом, которого не постыдился бы и Анатоль. Добавьте к этому спаржу, омлет с джемом, восхитительные сардины на ломтиках хлеба, и вы меня поймете.
Конечно, я почти ни к чему не прикоснулся. Как справедливо заметил мудрец, лучше блюдо зелени, и при нем никто никого не подсиживает, чем обжираловка, и все зверем глядят друг на друга,[27] так что когда я глядел на Гасси и Мадлен Бассет, которые сидели рядом напротив меня, мне казалось, что я жую вату. Мне было их очень жалко.
Вы ведь знаете, как обычно ведут себя в обществе обрученные. Вечно шепчутся, склонив друг к другу головы. Играют в ладушки и заливаются смехом, шутливо поддразнивают друг друга, ловят, увертываются. Однажды я даже видел, как женская половина обрученной парочки кормила мужскую с вилки. Ничего подобного не происходило между Мадлен Бассет и Гасси. Он был бледен, как мертвец, она держалась холодно, надменно и отчужденно. Оба катали хлебные шарики и, насколько я мог заметить, за все время не перебросились и словом. Хотя нет, он попросил ее передать соль, и она подала ему перец, он сказал: «Я просил соль», — а она процедила: «В самом деле?» — и сунула ему горчицу.
Дживс сказал правду, нет никаких сомнений. Они больше не жених и невеста, это трагедия, но за ней кроется тайна. Я ничего не понимал, как ни бейся, и с нетерпением ждал конца ужина, когда дамы удалятся и я наконец узнаю у Гасси за портвейном, что стряслось.
Однако, к моему изумлению, едва последняя представительница слабого пола вышла в дверь, которую держал перед дамами Гасси, как сам он пулей вылетел вслед и не вернулся, оставив меня в обществе хозяина дома и Родерика Спода. Они сидели рядышком на противоположном конце стола, тихо разговаривали и бросали на меня такие взгляды, будто я — досрочно освобожденный из тюрьмы уголовник, который вломился к ним без приглашения и за которым надо неусыпно следить, иначе прикарманит ложку-другую, и потому довольно скоро я тоже встал из-за стола. Пробормотал, что де забыл свой портсигар, поскорей из столовой и к себе в комнату. Я надеялся, что рано или поздно сюда обязательно заглянут Гасси и Дживс.
В камине весело горел огонь, и, чтобы не скучать, пододвинул к нему кресло и открыл детективный роман, который привез с собой из Лондона. Роман был отличный — я в такого рода литературе собаку съел, — полный головоломных улик и загадочных убийств, и я с наслаждением погрузился в перипетии интриги, забыв обо всем на свете, но вскоре дверная ручка повернулась, и кто бы вы думали возник передо мной? Родерик Спод собственной персоной.
Ну и ну! Вот кого я меньше всего ждал, а он возьми и ворвись в мою спальню. И вовсе не для того, чтобы извиниться за свое недопустимое поведение на веранде, где он не только угрожал мне, но еще и назвал жалкой козявкой, и за оскорбительные взгляды во время ужина. Какие там извинения! Когда человек хочет извиниться, на лице у него дружелюбная улыбка, а тут улыбкой и не пахло.
Наоборот, таким свирепым я его еще не видел, и мне это так не понравилось, что я сам изобразил на своем лице дружелюбную улыбку. Конечно, я не надеялся умиротворить грубияна, но ни одной мелочью не стоит пренебрегать.
— А, Спод, привет, — доброжелательно сказал я. — Входите. Чем могу быть полезен?
Будто не слыша моих слов, он ринулся к стенному шкафу, бесцеремонно распахнул дверцу и сунул туда голову. Потом так же злобно уставился на меня.
— Я думал, Финкт-Ноттл там.
— Как видите, нет.
— Вижу.
— Вы предполагали найти его в платяном шкафу?
— Да.
— В самом деле?
Он промолчал.
— Что-нибудь передать ему, если я увижу его?
— Передать. Скажите, что я сверну ему шею.
— Свернете шею?
— Да. Вы что, глухой? Сверну шею.
Я умиротворяюще кивнул.
— Понятно. Свернете ему шею. Так и передам. А если он спросит: «Почему?»
— Он знает — почему. Потому что он мотылек, который порхает по женским сердцам, а потом бросает их, как грязные перчатки.
— Вот как. — Я и понятия не имел, что мотыльки порхают по женским сердцам, а потом бросают их, как грязные перчатки. Интересное открытие. — Ну что ж, поставлю его в известность, если случайно встречу.
— Спасибо.
Он ушел, хлопнув дверью, а я стал размышлять. Странно, как все в жизни повторяется. Всего несколько месяцев назад в Бринкли произошел точно такой же эпизод: ко мне в комнату вбежал Таппи Глоссоп и выразил аналогичное намерение. Правда, Таппи, если я не перепутал, хотел вывернуть Гасси наизнанку и заставить его проглотить самого себя, в то время как Спод грозился свернуть ему шею, но суть от этого не меняется.
Я, конечно, сразу понял, что случилось. Именно такого поворота событий я и ожидал. Во время полдника Гасси мне рассказывал, что Спод известил его о своем намерении свернуть ему шею, если тот причинит Мадлен Бассет хоть малейшее зло. Несомненно, за кофе Спод что-то узнал от нее и теперь жаждет выполнить угрозу.
А вот что именно произошло — я не имел ни малейшего представления. Судя по воинственному настроению Спода, поступок Гасси не делает ему чести. Видно, он здорово опозорился.
Да, скверно, что и говорить; если бы я мог хоть как-нибудь помочь беде, я бы без колебаний бросился на выручку. Однако не видел, куда можно приложить силы, и решил, что кривая вывезет. Вздохнул и снова взялся за свое щекочущее нервы чтение, проглотил несколько страниц, как вдруг загробный голос произнес: «Послушай, Берти». Я задрожал всем телом. Казалось, привидение этого дома подкралось ко мне и дохнуло в затылок.
Я оглянулся и увидел, что из-под кровати вылезает Огастус Финк-Ноттл.
От потрясения язык у меня прилип к гортани, дыхание перехватило, и я лишился дара речи. Я лишь таращился на Гасси, хотя сразу догадался, что он слышал мой диалог со Сподом от первого до последнего слова. Вид у него был такой, будто за ним гонится Родерик Спод и вот-вот схватит. Волосы всклокочены, глаза безумные, ноздри подергиваются — точь-в-точь заяц, убегающий от волка, только, конечно, на зайцах не бывает очков в черепаховой оправе.
— Берти, ведь я на волоске висел, — проговорил он срывающимся голосом. Прошелся по комнате на полусогнутых ногах. Лицо было цвета молодой весенней зелени. — Пожалуй, стоит запереть дверь, если ты не против. Он может вернуться. Ума не приложу, почему он не заглянул под кровать. Я всегда считал, что диктаторы очень дотошные субъекты.
Я наконец отлепил язык от гортани.
— Плевать на кровать и диктаторов. Что произошло у вас с Мадлен Бассет?
Он вздрогнул всем телом.
— Прошу тебя, не будем говорить об этом.
— И не проси, будем. Только это меня и интересует. Почему, черт возьми, она разорвала помолвку? Что ты ей сделал?
Он снова вздрогнул. Я видел, что дотрагиваюсь до обнаженного нерва.
— Ей я ничего не сделал, не в том беда, беда в том, что я сделал Стефани Бинг.
— Стиффи?
— Да.
— А что ты сделал Стиффи? Весь вид его выразил смущение:
— Я… э… Понимаешь, я… Поверь, теперь я сознаю, как сильно ошибался, но тогда мне показалось, что это очень удачная мысль… Видишь ли, дело в том…
— Перестань мямлить.
Он сделал усилие и взял себя в руки.
— Так вот, Берти, надеюсь, ты помнишь, о чем мы говорили с тобой перед ужином… Ну, о том, что она, возможно, носит блокнот с собой… Я предположил, если ты помнишь, что он может быть у нее за чулком… И я хотел, если ты напряжешь память, попытаться…
Я похолодел — до меня дошло.
— Неужели ты..?
— Да.
— Когда?
Его лицо снова выразило нестерпимую боль.
— Перед самым ужином. Помнишь, мы услышали, как она поет народные песни в гостиной? Я спустился туда, она сидела за фортепьяно, совершенно одна… Так мне во всяком случае показалось, что она одна… И вдруг меня озарило: вот отличная возможность осуществить… Откуда мне было знать, что Мадлен тоже там, хоть ее и не видно. Она была за ширмами в углу, хотела взять еще несколько народных песен с полки, где у них лежат ноты… и… ну, словом, в ту самую минуту, когда я… короче, в тот самый… миг… Ну, как бы это выразить?.. Когда я, так сказать, приступил к делу, она появилась из-за ширм… и… Ну, ты, конечно, понимаешь… все это случилось так быстро после того, как я в конюшенном дворе вынимал у этой девицы мошку из глаза, что обратить все в шутку было не так-то просто. Мне, во всяком случае, не удалось. Вот и вся история. Берти, ты умеешь связывать простыни?
Столь резкий переход с одной темы на другую ошарашил меня.
— Связывать простыни?
— Я все обдумал под кроватью, пока вы со Сподом беседовали, и пришел к заключению, что выход один: мы должны снять простыни с твоей постели, скрутить и связать их, ты спустишь меня на них из окна. Я читал о таком способе в романах и, помнится, видел в кино. Как только выберусь из дома, возьму твой автомобиль и — в Лондон. Что потом, я еще не решил. Может быть, уеду в Калифорнию.
— В Калифорнию?!
— До нее семь тысяч миль. Спод вряд ли кинется за мной в Калифорнию.
Я похолодел от ужаса.
— Ты что же, хочешь бежать?
— Конечно, я хочу бежать. Не теряя ни минуты. Ты разве не слышал, что говорил Спод?
— Но ведь ты его не боишься.
— Еще как боюсь.
— Но ты же сам говорил, что это просто здоровенная туша, пока он повернется, тебя и след простыл.
— Помню, говорил. Но тогда я думал, что он за тобой охотится. Взгляды меняются.
— Послушай, Гасси, возьми себя в руки. Ты не имеешь права бросить все и убежать.
— А что мне еще остается?
— Как — что? Непременно помириться с Мадлен. Пока что ты для этого палец о палец не стукнул.
— Стукнул, и еще как. За ужином, когда подали рыбу. Никакого толку. Облила меня ледяным взглядом и принялась катать хлебные шарики.
Я стал лихорадочно соображать. Выход есть, я в этом уверен, надо только его найти, и через минуту меня осенило.
— Знаешь, что ты должен сделал? Раздобыть этот злосчастный блокнот. Если ты его отыщешь и дашь прочесть Мадлен, его содержание убедит ее, что она заблуждалась относительно мотивов твоего поведения со Стиффи, она увидит, что они чисты, как слеза ребенка. Она поймет, что твои поступки… как это там, сейчас вспомню… вот: твоим советником было отчаяние. Она поймет и простит.
Слабый проблеск надежды вроде бы мелькнул на его искаженном лице.
— Да, может быть, — подтвердил он. — Неплохая мысль, Берти. Кажется, ты прав.
— Успех обеспечен. Все понять значит все простить. Это же так просто.
Надежда на его лице погасла.
— Только как раздобыть блокнот? Где он?
— У нее с собой его не было?
— По-моему, нет. Хотя при сложившихся обстоятельствах мое обследование было, как ты понимаешь, весьма поверхностным.
— Тогда он, наверное, в ее комнате.
— Час от часу не легче. Не могу же я обыскивать комнату молодой девушки!
— Почему не можешь? Когда ты появился, я читал вот эту книгу. Конечно, случайное совпадение — я говорю «случайное», но, может быть, в нем нет ничего случайного, — там как раз была именно такая сцена. Гасси, иди прямо сейчас. Она наверняка просидит в гостиной часа полтора-два.
— Между прочим, она ушла в деревню. Священник рассказывает местным прихожанкам в рабочем клубе о Святой земле и показывает цветные слайды, а она сопровождает его рассказ игрой на пианино. Но все равно… Нет, Берти, не могу. Может быть, так и надо сделать… я и сам понимаю, что надо… но духу не хватает. Вдруг забредет Спод и увидит там меня?
— Что Споду делать в комнате молодой девушки?
— Мало ли какая глупость взбредет ему в голову. От него чего угодно жди. По-моему, он всюду так и рыщет, так и рыщет. Нет. Сердце мое разбито, будущее покрыто мраком, и ничего исправить нельзя, остается смириться с судьбой и начать связывать простыни. Давай, Берти, приступим.
— Никаких простыней я тебе связывать не позволю.
— Черт возьми, ведь речь идет о моей жизни!
— Плевал я. Не желаю быть соучастником в этом трусливом бегстве.
— И это говорит Берти Вустер?
— Ты уже задавал этот вопрос.
— И снова его задаю. В последний раз спрашиваю тебя, Берти, ты дашь мне две простыни и поможешь связать их?
— Нет.
— Тогда я уйду, спрячусь где-нибудь и буду ждать первого пригородного поезда. Прощай, Берти. Ты разочаровал меня.
— А ты — меня. Я думал, ты мужчина.
— И не ошибся. Только не хочу, чтобы Родерик Спод вышиб из этого мужчины мозги.
Он опять посмотрел на меня как издыхающий тритон и осторожно приоткрыл дверь. Выглянул в коридор и, убедившись, что Спода поблизости нет, выскользнул из комнаты и испарился. А я снова взялся за детективное чтение. Это был единственный доступный мне способ избавиться от невыносимых терзаний и душераздирающих предчувствий.
Немного погодя я почувствовал, что в комнате появился Дживс. Я не слышал, как он вошел, но ведь он почти всегда возникает незаметно. Он беззвучно перемещается из пункта А в пункт Б, как облако газа.