#2-4 Глава 4. Экспресс-правка

'#6. Тексты : texts';

'Express_ChapterController_actionView';

'#express_chapter_view';

Не знаю, как вы, а я уже давно установил, что в нашей жизни порой происходят события, которые резко меняют все ее течение, я такие эпизоды распознаю мгновенно и невооруженным глазом. Чутье подсказывает мне, что они навеки запечатлеются в нашей памяти (кажется, я нашел правильное слово — «запечатлеются») и будут долгие годы преследовать нас: ляжет человек вечером спать, начнет погружаться в приятную дремоту и вдруг подскочит, как ужаленный, — вспомнил.
Один из таких достопамятных случаев приключился со мной еще в моей первой закрытой школе: я пробрался глубокой ночью в кабинет директора, где, как мне донесли мои шпионы, он держит в шкафу под книжными полками коробку печений, достал пригоршню и неожиданно обнаружил, что улизнуть тихо и незаметно мне не удастся: за столом сидел старый хрыч директор и по необъяснимой игре случая составлял отчет о моих успехах за полугодие — можете себе представить, как блистательно он меня аттестовал.
Я покривил бы душой, если б стал убеждать вас, что в той ситуации сохранил свойственный мне sang-froid.<a href="#n_12" title="Самообладание, хладнокровие (фр.).">[12]</a> Но даже в тот миг леденящего ужаса, когда я увидел преподобного Обри Апджона, я не побледнел до такой пепельной синевы, какая разлилась на моей физиономии после слов Гасси.
— Обронил где-нибудь? — с дрожью в голосе переспросил я.
— Да, но это пустяки.
— Пустяки?
— Конечно, пустяки: я все наизусть помню.
— Понятно. Что ж, молодец.
— Стараемся.
— И много у тебя там написано?
— Да уж, хватает.
— И все первоклассные гадости?
— Я бы сказал, высшего класса.
— Поздравляю.
Мое изумление перешло все границы. Казалось бы, даже этот не имеющий себе равных по тупости кретин должен почувствовать, какая гроза собирается над его головой, так нет, ничего подобного. Очки в черепаховой оправе весело блестят, он весь полон elan<a href="#n_13" title="Пыл, порыв жизненных сил (фр.).">[13]</a> и espieglerie,<a href="#n_14" title="Шалости, проказы (фр.).">[14]</a> словом, сама беззаботность. Все это сияет на лице, а в башке — непрошибаемый железобетон: таков наш Огастус Финк-Ноттл.
— Не сомневайся, — заверил он меня, — я заучил все слово в слово и страшно собой доволен. Всю эту неделю я подвергал репутацию Родерика Спода и сэра Уоткина Бассета самому безжалостному анализу. Я исследовал эти язвы на теле человечества буквально под микроскопом. Просто удивительно, какой огромный материал можно собрать, стоит только начать глубоко изучать людей. Ты когда-нибудь слышал, какие звуки издает сэр Уоткин Бассет, когда ест суп? Очень похоже на вой шотландского экспресса, несущегося сквозь тоннель. А видел, как Спод ест спаржу?
— Нет.
— Омерзительное зрелище. Перестаешь считать человека венцом творения.
— Это ты тоже записал в блокнот?
— Заняло всего полстраницы. Но это так, мелкие, чисто внешние недостатки. Основная часть моих наблюдений касается настоящих, серьезных пороков.
— Ясно. Ты, конечно, здорово старался?
— Всю душу вложил.
— Хлестко получилось, остроумно?
— Да уж.
— Поздравляю. Стало быть, старый хрыч Бассет не соскучится, когда станет читать твои заметки?
— С какой стати он будет читать мои заметки?
— Согласись, у него столько же шансов найти их, сколько и у всех остальных.
Помню, Дживс как-то заметил в разговоре со мной по поводу переменчивости английской погоды, что он наблюдал, как солнечный восход ласкает горы взором благосклонным,<a href="#n_15" title="В. Шекспир. Сонет 33. Перевод С. Маршака.">[15]</a> а после обеда по небу начали слоняться тучи. Нечто похожее произошло сейчас и с Гасси. Только что он сиял, как мощный прожектор, но едва я заикнулся о возможном развитии событий, как свет погас, точно рубильник выключили.
У Гасси отвалилась челюсть, совсем как у меня при виде преподобного О. Апджона в вышеизложенном эпизоде из моего детства. Лицо стало точь-в-точь как у рыбы, которую я видел в королевском аквариуме в Монако, не помню, как она называется.
— Об этом я как-то не подумал!
— Самое время начать думать!
— О, черт меня возьми!
— Удачная мысль.
— Чтоб мне сквозь землю провалиться!
— Тоже неплохо.
— Какой же я идиот!
— В самую точку.
Он двинулся к столу, как сомнамбула, и принялся жевать холодную ватрушку, пытаясь поймать мой взгляд своими выпуклыми глазищами.
— Предположим, блокнот нашел старикашка Бассет; как ты думаешь, что он сделает?
Тут и думать нечего, все как Божий день ясно.
— Завопит: «Не бывать свадьбе!»
— Неужели? Ты уверен?
— Совершенно.
Гасси подавился куском ватрушки.
— Еще бы ему не завопить. Ты сам говоришь, что никогда не импонировал ему в роли зятя. А прочтя записи в блокноте, он вряд ли воспылает к тебе любовью. Сунет в него нос и сразу же отменит все приготовления к свадьбе, а дочери заявит, что не выдаст ее за тебя, только через его труп. Барышня, как тебе известно, родителю перечить не станет, в строгости воспитана.
— О ужас, о несчастье!
— Знаешь, дружище, я бы на твоем месте не стал так убиваться, — заметил я, желая его утешить, — до этого дело не дойдет, Спод еще раньше успеет свернуть тебе шею.
Он слабой рукой взял еще одну ватрушку.
— Берти, это катастрофа.
— Да уж, хорошего мало.
— Я пропал.
— Вконец.
— Что делать?
— Понятия не имею.
— Придумай что-нибудь.
— Не могу. Остается лишь вверить свою судьбу высшим силам.
— Ты хочешь сказать, посоветоваться с Дживсом? Я покачал головой.
— Тут даже Дживс не поможет. Все проще простого: нужно отыскать и спрятать блокнот, пока он не попал в лапы Бассета. Черт, почему ты не держал его под замком?
— Как это под замком? Я в него все время вписывал что-нибудь свеженькое. Откуда мне знать, когда именно меня посетит вдохновение! Вот я и держал его все время под рукой.
— А ты уверен, что он был в нагрудном кармане?
— На все сто.
— А не мог ты его случайно оставить в спальне?
— Исключено. Я всегда держал его при себе — так надежнее.
— Надежнее, значит. Ясно.
— А также потому, что я то и дело что-то вписывал, я тебе уже говорил. Надо вспомнить, где я его видел в последний раз. Погоди, погоди… вроде бы… да, так оно и есть. Возле колонки.
— Какой колонки?
— Той, что во дворе конюшни, из нее берут воду поить лошадей. Да, именно там я видел блокнот в последний раз, а было это вчера перед обедом. Я вынул его, чтобы описать, как мерзко чавкал за завтраком сэр Уоткин, когда трескал овсянку, и только я завершил свое эссе, как появилась Стефани Бинг, и я стал вынимать у нее из глаза мошку. Берти! — вдруг закричал он, прервав свое повествование. Стекла его очков наполнил странный свет. Он как хватит кулаком по столу! Осел, мог бы сообразить, что молоко прольется. — Берти, я вспомнил очень важную вещь. Будто подняли занавес, и мне открылась вся сцена, я восстановил в памяти все действия шаг за шагом, в точнейшей последовательности. Итак, я вынул из кармана блокнот и записал про овсянку. Потом снова положил в карман, а в кармане у меня всегда лежит носовой платок…
— Ну, ну?
— У меня там всегда лежит носовой платок, — повторил он. — Ты что, еще не понял? Пошевели извилинами. Какое движение делает человек, когда видит, что барышне попала в глаз мошка?
— Выхватывает из кармана платок! — воскликнул я.
— Совершенно верно. Выхватывает платок, складывает его и достает кончиком мошку. А если рядом с платком лежит небольшой блокнот в кожаном коричневом переплете…
— Он вылетает из кармана…
— … и падает на землю…
— … неведомо куда.
— Нет, я знаю — куда. В том-то и дело, что знаю. И отведу тебя к тому самому месту.
Я было воспрянул духом, но тут же снова скис.
— Говоришь, вчера перед обедом? Его уже давно кто-то подобрал.
— Ты меня не дослушал. Я вспомнил кое-что еще. Когда я справился с мошкой, Стефани сказала: «Ой, а это что?» — наклонилась и что-то подняла с земли. Я тогда на это не обратил внимания, потому что как раз в эту минуту увидел Мадлен. Она стояла у входа в конюшенный двор и смотрела на меня ледяным взглядом. Должен заметить, что когда я извлекал из глаза Стефани мошку, я был вынужден взять ее рукой за подбородок, чтобы она головой не вертела.
— Понимаю,
— В таких случаях это очень важно.
— Несомненно.
— Голова должна быть совершенно неподвижной, иначе ничего не получится. Я пытался объяснить это Мадлен, но она и слушать не стала. Повернулась и пошла прочь, я за ней. Только сегодня утром мне удалось уговорить ее выслушать меня, и она наконец поверила, что именно так все оно и было. Конечно, у меня из головы вон, что Стефани наклонялась и что-то поднимала. Ясно как день, что блокнот сейчас находится у этой самой барышни Бинг.
— Вполне возможно.
— Тогда волноваться не о чем. Мы сейчас найдем ее и попросим блокнот, она его тут же отдаст. Надеюсь, она от души повеселилась.
— А где она?
— Помнится, она говорила, что собирается в деревню. По-моему, у них со священником роман. У тебя сейчас нет никаких неотложных дел? Тогда, может, ты прогуляешься и встретишь ее?
— Могу прогуляться.
— Только ее пса берегись. Она наверняка взяла его с собой.
— А, хорошо, спасибо.
Я вспомнил, как он рассказывал мне об этой зверюге во время ужина в клубе. Именно в ту минуту, когда гостей обносили камбалой в кляре, он стал показывать мне рану у себя на ноге, и я так и не попробовал рыбу.
— Кусается, сволочь.
— Ладно, буду остерегаться. Пожалуй, прямо сейчас и пойду.
Вот и ворота, возле них я остановился. Наверное, лучше всего дождаться Стиффи здесь. Я закурил сигарету и погрузился в размышления.
На душе было немного легче, но все же тревога не улеглась. Не знать Бертраму Вустеру покоя, пока блокнот не вернется к своему владельцу и не окажется под замком. Надо как можно скорее его отыскать, слишком многое от этого зависит. Как я говорил Гасси, если старик Бассет выступит в роли разгневанного отца и рявкнет «Нет!», Мадлен не поступит как современная девушка, не плюнет на родительское благословение, нечего и надеяться. Довольно взглянуть на нее, и всем ясно: она принадлежит к редкой ныне породе дочерей, которые считаются с мнением отца, а в сложившихся обстоятельствах, готов поклясться, она будет лишь молча лить слезы, и когда скандал утихнет, Гасси окажется свободен, как птица.
Я все глубже погружался в тягостные раздумья, но вдруг их прервали весьма драматические события, которые разыгрались на дороге.
Начало смеркаться, но было еще довольно светло, и я увидел, что к воротам приближается на велосипеде высокий грузный полицейский с круглой физиономией. Даже издали было понятно, что он сейчас в ладу со всем миром. Может быть, он уже выполнил весь круг своих дневных обязанностей или еще нет, но, несомненно, он в эту минуту был не на дежурстве, и, судя по виду, ничто не обременяло его голову, кроме каски. Ну, а если добавить еще одну деталь — он крутил педали, не держась руками за руль, — вы представите себе, какой безмятежный покой царил в душе у этого незлобивого стража порядка.
Элемент драмы состоял в том, что он и не догадывался о преследовании — его молча, упорно, не отклоняясь от цели, догонял породистый скотчтерьер. Полицейский крутит себе неторопливо педали, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух, а к нему мощными прыжками приближается взъерошенный пес. Когда я потом описал этот эпизод Дживсу, он сказал, что ему по аналогии вспомнилась знаменитая сцена в какой-то древнегреческой трагедии: герой шествует торжественно, победно, величаво и не подозревает, что по пятам за ним крадется Немезида; возможно, Дживс правильно подметил сходство.
Как я уже сказал, полицейский не держался за руль, и, если бы не это обстоятельство, разразившаяся катастрофа не была бы столь ужасной. В детстве я сам увлекался велосипедом и, помнится, даже рассказывал вам, как пришел первым на деревенских соревнованиях мальчиков-певчих, так вот, можете мне поверить: если вы едете без рук, дорога должна быть совершенно свободной, никто не должен вам мешать. Стоит в это время подумать, что невесть откуда взявшийся скотчтерьер вцепится вам сейчас в икру, и вы начинаете неудержимо вилять. А всем известно, что в таких случаях надо крепко держать руль, иначе не миновать вам грянуться на землю.
Так оно и случилось. Такого живописного падения, какое произошло сейчас на моих глазах, мне еще не доводилось наблюдать. Только что страж порядка катил по дороге, довольный жизнью и веселый, и вдруг кубарем в канаву, не разобрать, где руки, где ноги, где колеса, а на краю канавы эта малявка скотчтерьер глядит на несчастного с тем возмутительным выражением добродетельного самодовольства, какое я часто подмечал на физиономиях скотчтерьеров, когда они нападают на представителей рода человеческого.
Пока полицейский барахтался в канаве, выпутываясь из велосипеда, из-за угла появилась девушка — хорошенькое юное создание в серовато-розовом твидовом костюме, и, вглядевшись, я узнал Стефани Бинг.
После всего рассказанного Гасси мне, естественно, следовало ожидать встречи со Стиффи, а увидев скотчтерьера, я должен был сообразить, что это и есть ее пес. Должен был напомнить себе: «Пришел терьер, зато мисс Бинг в пути!»<a href="#n_16" title="Аллюзия на «Оду западному ветру» Перси Биши Шелли (1792–1822); «Пришла Зима, зато Весна в пути». Перевод Б. Пастернака.">[16]</a>
Стиффи была жутко зла на полицейского, это всякий бы увидел невооруженным глазом. Зацепив пса за ошейник изогнутым концом трости, она оттащила его в сторону и потребовала ответа у стража порядка, который поднимался из канавы, как Афродита из пены морской:
— Что вы себе позволяете, черт вас подери?
Конечно, меня это ни в коей мере не касается, но я невольно подумал, что вряд ли стоит начинать на столь высоких нотах разговор, когда он грозит принять достаточно неприятный и даже опасный характер. Я видел, что и полицейский того же мнения. Его физиономия была вся в глине, но и глина не могла скрыть, как сильно он обижен.
— Носитесь, как оглашенный, до смерти моего песика испугали. Бедненький, любименький, хороший мой Бартоломью, этот мерзкий старый урод чуть не раздавил тебя.
И снова я отметил отсутствие уважительной интонации в ее голосе. Конечно, объективно она была права, назвав вышеупомянутое должностное лицо мерзким уродом. Титул «Самый красивый мужчина» он имел шанс получить разве что в конкурсе, где с ним стали бы состязаться сэр Уоткин Бассет, Жаба Проссер из «Трутней» и другие столь же привлекательные претенденты. Но внешность не принято обсуждать, это дело деликатное. И вообще, деликатность — великая сила.
Полицейский уже вылез из бездны сам и вытащил свой велосипед. Теперь он осматривал его, пытаясь определить объем нанесенных повреждений. Убедившись, что транспортное средство почти не пострадало, страж порядка устремил на Стиффи такой же испепеляющий взгляд, каким уничтожал меня старый хрыч Бассет, когда я сидел на скамье подсудимых в полицейском суде на Бошер-стрит.
— Еду я себе по муниципальной дороге, — эпически начал он, будто в суде показания давал, — и вдруг кидается на меня бешеная собака. Я падаю с велосипеда…
Стиффи уцепилась за эту деталь как заядлый, матерый судейский крючок:
— Нечего вам разъезжать на велосипеде. Бартоломью ненавидит велосипеды.
— Я езжу на велосипеде, мисс, потому что иначе мне пришлось бы целыми днями ходить пешком.
— Очень полезно. Жир бы свой порастрясли.
— Это к делу не относится, — парировал полицейский, достойный соперник Стиффи в искусстве пререкаться, достал из складок своего мундира блокнот и сдунул с него жука. — К делу относится то, что, во-первых, эта собака совершила физическое насилие, направленное против моей персоны, при отягчающих обстоятельствах, и, во-вторых, вы, мисс, держите у себя дикое животное и позволяете ему разгуливать на свободе, подвергая опасности жизнь людей, за что и будете привлечены к суду.
Удар был жестокий, но Стиффи мгновенно нанесла ответный:
— Оутс, вы — осел. Ну разве есть хоть одна собака в мире, которая пропустит полицейского на велосипеде? Так уж собаки устроены… И потом, я уверена: вы сами виноваты. Наверняка дразнили Бартоломью, словом, спровоцировали нападение, и я этого так не оставлю, до палаты лордов дойду, зарубите себе на носу. А этого джентльмена я попрошу выступить в роли свидетеля. — Она повернулась ко мне и только тут заметила, что я не просто джентльмен, а старый друг. — А, Берти, привет.
— Привет, Стиффи.
— Вы когда здесь появились?
— Недавно.
— Видели, что произошло?
— Еще бы. Я, можно сказать, наблюдал весь бой на ринге из первого ряда партера.
— В таком случае ждите повестки с вызовом в суд.
— Рад услужить вам.
Полицейский тем временем произвел осмотр, занес его данные в блокнот и принялся вслух подводить итоги:
— На правой коленке ссадина. Разбит левый локоть. Оцарапан нос. Одежда испачкана в глине, придется отдавать в чистку. К тому же сильнейший шок. Очень скоро, мисс, вы предстанете перед судом.
Он сел на велосипед и поехал прочь, а кроха Бартоломью так яростно рванулся за ним вслед, что Стиффи едва удержала в руках трость. Она проводила полицейского откровенно кровожадным взглядом, явно жалея, что под рукой нет булыжника. Потом повернулась ко мне, и я сразу же приступил к делу:
— Стиффи, я, конечно, страшно рад вас видеть, вы, конечно, потрясающе выглядите, но не будем задерживаться на светских реверансах. Скажите, у вас находится маленький блокнот в кожаном коричневом переплете, который Гасси Финк-Ноттл выронил вчера из кармана возле конюшен?
Она молчала, поглощенная своими собственными мыслями, — явно о только что отбывшем Оутсе. Я повторил вопрос, и она вышла из транса.
— Блокнот?
— Да, маленький такой, в коричневом кожаном переплете.
— В нем множество оскорбительного зубоскальства, да?
— Именно!
— Да, он у меня.
Я издал ликующий вопль и вскинул руки к небесам. Скотчтерьер Бартоломью неприязненно покосился на меня и проворчал что-то по-шотландски, однако я не удостоил его вниманием. Пусть хоть целая свора скотчтерьеров скалит на меня зубы и рычит — им не омрачить этот счастливый миг.
— Слава Богу, гора с плеч!
— А что, блокнот принадлежит Гасси Финк-Ноттлу?
— Ему.
— Как, неужели эти великолепные портреты Родерика Спода и дядюшки Уоткина написал Гасси? Никогда не думала, что у него такой талант.
— Никто не думал. Это очень интересная история. Вот послушайте…
— Только я не понимаю, зачем тратить время на Спода и дядюшку Уоткина, когда на свете существует Оутс, его сам Бог велит осмеивать. Жуткий тип, доводит меня, до умопомрачения. Красуется вечно на своем дурацком велосипеде, сам же на неприятности нарывается, а как только нарвался — все ему, видите ли, кругом виноваты. Спрашивается, почему он не дает прохода несчастному Бартоломью? Все до единой собаки в деревне норовят вцепиться ему в брюки, пусть не отпирается.
— Стиффи, где блокнот? — спросил я, возвращая ее к нашим баранам.
— Бог с ним, с блокнотом. Меня больше интересует Юстас Оутс. Как вы думаете, он в самом деле подаст на меня в суд?
Я сказал, что да, подаст, именно такое впечатление у меня сложилось, если читать между строк, фигурально говоря, и Стиффи сделала rnoue,<a href="#n_17" title="Недовальная гримаса (фр.).">[17]</a> кажется, так это называется… или не так?.. словом, надула губки и нахмурилась.
— Я тоже думаю, что он всерьез. Юстас Оутс — форменный людоед, точнее про него не скажешь. Рыщет по округе и выискивает, кого бы сожрать. Что ж, значит, дядюшке Уоткину прибавится работы.
— О чем вы?
— Он будет рассматривать иск против меня.
— Он, что же, продолжает работать, хоть и ушел в отставку? — спросил я, вспомнив с легким беспокойством разговор, который состоялся между экс-судьей и Родериком Сподом в гостиной, где была выставлена коллекция старинного серебра.
— Он ушел в отставку только с Бошер-стрит. Если человек родился на свет с судейской жилкой, ее ничем не вытравишь. Сейчас он у нас добровольный мировой судья. Проводит в библиотеке что-то вроде заседаний Звездной палаты. Туда-то меня и вызывают. Чем бы я ни занималась — гуляю ли, ухаживаю за цветами, сижу у себя в комнате и с увлечением читаю книгу, — дворецкий меня всюду отыщет и сообщит, что я приглашаюсь в библиотеку. А там восседает за столом с важным видом дядюшка Уоткин, и Оутс тут как тут — готовится давать показания.
Я представил себе картину. Н-да, приятного мало. Не позавидуешь девушке, у которой в доме такое творится.
— И каждый раз одно и то же. Он надевает свою черную судейскую шапочку и объявляет, что на меня налагается штраф. Говори я, не говори — он никогда не слушает. По-моему, он не знает самых азов судопроизводства.
— К такому же выводу пришел и я, когда он меня судил.
— И ведь что самое гнусное: ему в точности известно, сколько я получаю на карманные расходы, и он всегда может высчитать, на какую именно сумму ограбить меня. В этом году два раза оставлял без гроша, и все по наущению этого подонка Оутса: за превышение скорости в населенном пункте и за то, что Бартоломью слегка, ну просто почти совсем незаметно куснул его за ногу.
Я повздыхал сочувственно, однако мне не терпелось вернуть разговор к блокноту. Увы, барышни не в состоянии долго удерживать внимание на действительно важных предметах.
— Оутс так бесновался, можно было подумать, Бартоломью выгрыз у него фунт мяса. Сейчас он тоже рвет и мечет. Я больше не в силах терпеть это полицейское преследование. Можно подумать, мы живем в России. Берти, надеюсь, вы тоже ненавидите полицейских?
Я не готов идти столь далеко в своем отношении к этой превосходной в целом категории людей.
— Пожалуй, но, так сказать, не en masse,<a href="#n_18" title="В целом, в совокупности (фр.).">[18]</a> надеюсь, вы меня понимаете. Они все разные, как и представители других слоев общества. Есть спокойные и добродушные индивиды, у кого-то этих качеств не хватает. Я знаю очень достойных полицейских. С тем, что дежурит возле «Трутней», мы просто приятели. Что касается этого Оутса, мне трудно судить, я ведь его почти не знаю.
— Можете поверить мне на слово: редкостный негодяй. И этот негодяй будет жестоко наказан. Помните, я не так давно обедала у вас? Вы еще рассказывали о том, как пытались сорвать каску с полицейского на Лестер-сквер.
— Да, тогда-то я и познакомился с вашим дядюшкой. Именно этот инцидент свел нас.
— В тот день ваш рассказ не произвел на меня особого впечатления, но на днях он мне вдруг вспомнился, и я подумала: «Поистине, из уст младенцев и грудных детей!».<a href="#n_19" title="Псалом 8, 3: «Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным Врага и мстителя».">[19]</a> Я так давно искала способ отомстить Оутсу, и вот, пожалуйста, — вы мне его подсказали.
Я вздрогнул. В значении ее слов нельзя было ошибиться.
— Неужели вы решили украсть его каску?
— Ну что вы, конечно, нет.
— Очень мудро с вашей стороны.
— Я отлично понимаю: это должен сделать мужчина. И потому попросила Гарольда. Он, святая душа, постоянно твердит, что готов ради меня на все.
Обычно на лице у Стиффи задумчивое, мечтательное выражение, кажется, что мысли ее витают в высоких и прекрасных далях. Упаси вас Боже поверить этому лицедейству. Она не узнает прекрасную, возвышенную мысль, даже если ей подать ее на вертеле под соусом «тартар». Как и Дживс, она редко улыбается, но сейчас на ее лице сияла экстатическая — проверю потом это слово у Дживса — улыбка, а глаза ярко горели.
— Ах, он такой необыкновенный, удивительный, — пропела она. — Знаете, мы с ним помолвлены.
— В самом деле?
— Да, только никому ни слова. Это великая тайна. Дядя Уоткин ничего не должен знать, пока мы его не умаслим.
— А кто такой этот ваш Гарольд?
— Наш деревенский священник. — И она обратилась к Бартоломью: — Правда ведь, наш прекрасный, добрый священник украдет для твоей мамочки каску у этого противного, злого полицейского, и твоя ненаглядная мамочка станет самой счастливой женщиной на свете?
И так далее в том же духе, но меня от сюсюканья тошнит. А вот представления этой юной преступницы о нравственности — если только слово «нравственность» здесь вообще уместно — привели меня в полное смятение. Знаете, чем больше я провожу времени с женщинами, тем крепче убеждаюсь: необходим закон. Нужно что-то делать с прекрасным полом, иначе здание общества рухнет до основания, а мы будем только хлопать ушами, как ослы.
— Священник? — повторил я. — Господь с вами, Стиффи, не станете же вы просить священника похитить у полицейского каску!
— Не стану? А почему?
— Очень странная просьба. Из-за вас беднягу могут лишить сана.
— Что значит лишить сана?
— Так наказывают духовных лиц, которые совершают неподобающие поступки. И, несомненно, именно так закончится для праведного Гарольда позорная авантюра, на которую вы его подбиваете.
— Не вижу в ней ничего позорного.
— Вы считаете подобные эскапады для священника в порядке вещей?
— Да, считаю. Во всяком случае, у Гарольда они получаются виртуозно. Когда он учился в колледже Магдалины,<a href="#n_20" title="Один из колледжей Кембриджского университета, основан в 1542 г.">[20]</a> он невесть что вытворял, пока на него не снизошло духовное прозрение. А так он просто удержу не знал.
В колледже Магдалины? Интересно. Я и сам в нем учился.
— Стало быть, выпускник Магдалины? А в каком году он ее окончил? Может быть, я его знаю.
— Еще бы не знать! Он часто вас вспоминает. А когда я ему сказала, что вы едете к нам, страшно обрадовался. Это Гарольд Пинкер.
Я чуть дар речи не потерял.
— Гарольд Пинкер! Растяпа Пинкер, старый дружище! С ума сойти! Один из моих лучших друзей. Я часто думал, куда он подевался? А он, оказывается, втихаря заделался священником. Лишний раз подтверждает истину, что половина людей не знает, как живут остальные три четверти. Это надо же — Растяпа Пинкер! И он сейчас спасает души, вы меня не разыгрываете?
— Спасает, да еще как. Начальство о нем самого высокого мнения. Не сегодня—завтра он получит приход, и тогда уж за ним никто не угонится. Он непременно станет епископом, вот увидите.
Радость от того, что нашелся потерянный друг, начала гаснуть. Мысли обратились к делам практическим. Под ложечкой тоскливо засосало.
Сейчас объясню, почему. Стиффи может сколько угодно восхищаться, какой виртуоз наш Гарольд по части разных каверз и проделок, но она-то его не знает, а я знаю. Я был рядом с Гарольдом Пинкером в те годы, когда формируется характер человека, и мне отлично известно, что он собой представляет — эдакий здоровенный увалень, напоминает. щенка ньюфаундленда: энтузиазм бьет через край, за все берется с величайшим рвением, душу вкладывает без остатка, и никогда ничего путного из его стараний не выходит, потому что если есть хоть малейший шанс погубить дело и сесть в лужу, он его ни за что не упустит. А если ему поручить такое тонкое и деликатное задание, как похищение каски у полицейского Оутса… Кровь застыла у меня в жилах. Крах, всему конец, неминуемая катастрофа!
Мне вспомнился Пинкер в студенческие времена. Сложением почти как Родерик Спод, играл в команде регби не только Кембриджского университета, но и в сборной Англии, и что касается искусства швырнуть противника в грязную лужу и сплясать у него на спине в подбитых железом бутсах — тут он не знал себе равных. Напади на меня разъяренный бык, я сразу же вспомнил бы о нем— лучшего спасителя просто не найти. Окажись я по воле злой случайности в одной из подземных камер службы безопасности, я стал бы молиться, чтобы ко мне на помощь спустился по трубе его преподобие Гарольд Пинкер, только он, и никто другой.
Однако, чтобы умыкнуть у полицейского каску, одних только стальных мускулов мало. Здесь требуется ловкость рук.
— Епископом станет, говорите? — хмыкнул я. — Если он попадется на краже касок у собственной паствы, не видать ему епископского сана как своих ушей.
— Он не попадется.
— Попадется, еще как попадется. В Alma mater он всегда попадался. Действовать продуманно и осторожно он не способен. Так что, Стиффи, выкиньте вашу затею из головы и забудьте о ней навсегда.
— Ни за что!
— Стиффи!
— И не спорьте: я не отступлюсь.
Отступился я. Зачем попусту тратить время, отговаривая ее от ребяческой глупости? Судя по всему, она такая же упрямая, как Роберта Уикем — та однажды вынудила меня войти с ней ночью в спальню к одному джентльмену, который гостил вместе с нами в загородном доме у друзей, и проткнуть его грелку иглой, насажанной на конец трости.
— Делайте что хотите, — махнул я рукой. — Только, пожалуйста, втолкуйте ему, что когда хочешь сорвать с полицейского каску, ее сначала нужно натянуть со лба на физиономию, а потом дернуть вниз, это очень важно, иначе ремень зацепится за подбородок. Я в свое время упустил из виду эту тонкость и потому так опозорился на Лестер-сквер. Ремешок зацепился, полицейский извернулся и хвать меня в охапку, не успел я и глазом моргнуть, как сижу на скамье подсудимых и говорю вашему дядюшке: «Да, ваша честь», «Нет, ваша честь».
И я погрузился в задумчивость, представляя картины печального будущего, которое ждет моего друга и однокашника. Я не малодушен, нет, но сейчас подумал, что зря пожалуй, так резко отвергал попытки Дживса увезти меня я кругосветное плавание. Как ни ругают подобные путешествия — и теснотища-то на теплоходе, и рискуешь оказаться в обществе непрошибаемых зануд, и тоска-то смертельная: изволь тащиться глядеть на Тадж-Махал, — но там вы по крайней мере избавлены от душевных терзаний, вам не приходится смотреть, как доверчивые священники попадают в руки правосудия, воруя головные уборы у собственных прихожан, и тем самым губят свою карьеру и лишаются надежды занять место среди высших иерархов церкви, которое по достоинству должно принадлежать им.
Я вздохнул и обратился к Стиффи:
— Стало быть, вы с Пинкером помолвлены. Почему вы мне не сказали, когда обедали у меня?
— Тогда мы еще не были помолвлены. Ах, Берти, я так счастлива, так счастлива! Вернее, буду счастлива, если нам удастся уговорить дядюшку Уоткина благословить нас.
— Ах да, вы вроде говорили, что его надо умаслить. Что вы имели в виду?
— Именно это и я хочу обсудить с вами. Помните, я написала в телеграмме, что рассчитываю на вашу помощь?
Я отшатнулся. В душе зашевелилось очень неприятное подозрение. Я-то ведь о ее телеграмме и думать забыл.
— Знаете, это совершенный пустяк.
Так я и поверил. Если эта особа считает, что священнику пристало красть у полицейских каски, то какое же непотребство она измыслила для меня? Нет, надо пресечь ее поползновение в самом зародыше.
— Пустяк, говорите? Однако на мое участие в этом «пустяке» не рассчитывайте, мой отказ окончателен и обжалованию не подлежит.
— Струсили!
— Считайте, что струсил, мне плевать.
— Но вы даже не знаете, в чем суть,
— И знать не желаю,
— А я вам все равно расскажу,
— А я слушать не буду.
— Будете, или, может быть, мне стоит спустить с поводка Бартоломью? Он уже давно как-то странно на вас косится. Наверное, вы ему не понравились. Он у меня такой: уж если кого невзлюбит…
Вустеры храбры, но не до безрассудства же. Я поплелся за ней к тому месту каменной ограды, где она примыкает к веранде, и мы сели. Помню, вечер был на редкость ясен и тих, вокруг мир и покой, Можете себе представить, как тоскливо было у меня на душе.
— Я вас долго не задержу, — сообщила мне Стиффи. — Все легче легкого и проще простого. Но сначала объясню, почему мы держим свою помолвку в строжайшей тайне. Во всем виноват Гасси,
— Гасси? Что он такого натворил?
— Ему и вытворять ничего не надо, просто Гасси есть Гасси. Молчит, будто воды в рот набрал, пялится без всякого смысла через свои очки, держит в спальне тритонов. Можно понять дядю Уоткина: дочь говорит ему, что выходит замуж. «Ах, вот как, замуж? Ну что ж, посмотрим, с чем твоего жениха едят», — отвечает дядюшка. И жених является. Папенька чуть Богу душу не отдал, еле откачали.
— Да уж, воображаю.
— Ну, посудите сами: дядюшка никак не оправится от удара, который нанесла ему Мадлен, а тут являюсь я и наношу второй: объявляю, что собралась замуж за священника, — разве такое выдержишь?
Теперь понятно. Помнится, Фредди Гринвуд как-то рассказывал мне, какой переполох поднялся в Бландинге, когда его кузина решила выйти замуж за священника. Все уладилось, лишь когда стало известно, что жених — наследник богатого ливерпульского судовладельца, кажется, миллионера. Но вообще родители не любят выдавать дочерей за священников, и, судя по всему, ту же неприязнь к священникам испытывают дядюшки, когда дело касается их племянниц.
— Надо смотреть правде в глаза: священники в роли претендентов на руку и сердце почти всегда не ко двору. Поэтому раскрывать тайну сейчас и думать нечего, надо сначала хорошенько разрекламировать Гарольда дядюшке Уоткину. Если мы правильно рассчитаем все ходы в игре, старик даст ему приход, это в его власти. Отсюда мы уже сможем начать плясать.
Мне не понравилось это местоимение «мы» в ее устах, однако я понял, куда она клонит, и, хоть жаль было разрушать ее надежду, я должен был дать ей отпор.
— Вы хотите, чтобы я замолвил словечко за Гарольда? Отвел дядюшку в сторону и расписал яркими красками, какой он необыкновенный, талантливый, замечательный? Я бы с радостью, дорогая Стиффи, но, увы, — старик и слушать меня не станет.
— Нет, нет, я совсем не о том.
— Не знаю, что еще я могу для вас сделать.
— Сейчас расскажу, — возразила она, и меня снова кольнуло недоброе предчувствие. Я внушал себе, что должен проявить твердость, но из головы не шла Роберта Уикем и злосчастная грелка. Мужчина может сколько угодно тешить себя иллюзией, что у него стальная воля, что он непреклонен, если вам больше нравится это словечко, но вдруг туман рассеивается: он видит, что позволил девице с опилками вместо мозгов вовлечь себя в безумную авантюру. Нечто подобное сотворила в свое время Далила с Самсоном.
— Так что же? — настороженно спросил я. Она почесала своего Бартоломью за ухом.
— Расхваливать Гарольда дяде Уоткину бесполезно. Нужно действовать куда более тонко. Придумать какой-нибудь хитрый план, чтобы сразить его наповал. Вы читаете «Будуар знатной дамы?»
— Написал для него как-то статью «Что носит хорошо одетый мужчина», но вообще редко беру в руки. А что?
— В прошлом номере там был рассказ: один герцог не позволяет дочери выйти замуж за своего секретаря, очень красивого молодого человека, и тогда секретарь просит своего друга пригласить герцога покататься на лодке, лодка вроде бы случайно переворачивается, секретарь прыгает в озеро, спасает герцога, и тот благословляет влюбленных.
Ну уж дудки, надо немедленно выбить эту дурь из ее головы
— Если вы задумали отправить меня кататься на лодке с сэром Бассетом, да чтобы я потом эту лодку опрокинул, забудьте яре этот бред, и чем скорей, тем лучше. Кстати, он бы никогда не поплыл со мной.
— Верно, не поплыл бы. Да у нас и озера нет. А о деревенском пруде Гарольд мне и думать запретил: там вода слишком холодная, нырять в такое время года он не станет. Все-таки он со странностями.
— Восхищаюсь его здравым смыслом.
— Потом я прочла другой рассказ, он мне тоже понравился. Один влюбленный молодой человек уговаривает своего друга переодеться бродягой и напасть на отца девушки, а сам бросается на него и «спасает» отца.
Я легонько потрепал ее по руке.
— Во всех ваших планах я отмечаю один и тот же изъян, — пояснил я: — у героя имеется полоумный друг, готовый ради него вляпаться в самую дурацкую историю. У Пинкера такого друга нет. Я очень хорошо отношусь к Гарольду, можно сказать, люблю его как родного брата, но есть границы, которых я не преступлю даже ради его счастья и блага.
— Никто вас и не заставляет ничего преступать, потому что он и на второй план наложил вето. Его тревожит, как к этому отнесется викарий, если вдруг все обнаружится. Зато третий ему понравился.
— Так у вас в запасе есть еще и третий?
— Есть, и совершенно гениальный. Самое лучшее в нем то, что Гарольд не подвергается никакому риску. Ни один викарий в мире не сможет его ни в чем упрекнуть. Единственная загвоздка в том, что кто-то должен ему помочь, и я не представляла, кого можно попросить об этой услуге, но тут стало известно, что приезжаете вы. И вот вы, слава Богу, здесь, все наконец устроилась.
— Вы так думаете? Я уже говорил вам и могу повторить: никакими силами вы не втянете меня в свои гнусные интриги,
— Ах, Берти, ну зачем вы так. Мы на вас рассчитываем. Это такой пустяк, что и говорить не о чем. Вы должны украсть серебряную корову дяди Уоткииа, только и всего.
Интересно, что бы вы стали делать, если бы на вас дважды, не дав передыху, обрушилась такая фантасмагория, — утром за завтраком и перед самым ужином? У вас бы, наверное, ум за разум зашел. Думаю, почти у всех бы ум за разум зашел. Лично мена это бредовое требование не ужаснуло, а наоборот — позабавило. Если мне не изменяет память, я даже расхохотался. И правильно сделал, потому что потом мне было долго не до смеха.
— Только и всего? Расскажите подробнее, — попросил я, желая развлечься выдумкой этой гнусной интриганки. — Значит, я краду его серебряную корову, да?
— Именно! Он привез ее вчера из Лондона для своей коллекции. Морда у коровы такая, будто она в стельку пьяна. Дядя от нее а диком восторге. Поставил перед своим прибором за ужином и без умолку расхваливал. Тут мне и пришла в голову эта мысль. Гарольд ее украдет, а потом принесет обратно, дядя Уоткин обрадуется и в благодарность начнет раздавать приходы направо и налево. Но потом я сообразила, что мой план не вполне совершенен,
— Не вполне совершенен? Быть тот не может.
— Увы. Неужели вы сами не видите? Ну скажите, каким образом вещица оказалась у Гарольда? Если в чьей-то коллекции имеется серебряный сливочник в форме коровы и вдруг он исчезает, а назавтра местный священник приносит вещь владельцу, он должен толково и вразумительно объяснить, как она к нему попала. Ведь очевидно же, что все должны поверить, будто корову украл кто-то посторонний.
— Ясно. И вы хотите, чтобы я надел черную маску, проник в гостиную через окно, похитил это произведение искусства и передал в руки Пинкеру? Ну, ну. Потрясающе!
Произнес я свою реплику ехидно и с издевкой, казалось бы, даже глухой это услышит, но девица была непрошибаемая: на ее лице расцвела счастливая улыбка.
— Ах, Берти, какой у вас проницательный ум. Вы словно прочли мои мысли. Только маску надевать не обязательно.
— Ну почему же, она поможет мне войти в роль, вам не кажется? — спросил я все так же ядовито.
— Может быть. Если хотите в маске — пожалуйста. Главное — влезть в окно. Обязательно наденьте перчатки, а то останутся отпечатки пальцев.
— Как же-с, всенепременно надену-с.
— А Гарольд будет ждать рядом, вы ему и передадите корову.
— И сразу же сяду в Дартмурскую тюрьму, отбывать срок за совершенное преступление.
— Нет, нет! Вы вступите с ним в схватку и, конечно, убежите.
— В схватку?!
— А Гарольд вбежит в дом, весь покрытый кровью…
— Позвольте полюбопытствовать, чьей кровью?
— Ну, я считаю, что кровь должна быть ваша, а Гарольд настаивает, что его. Для пущего эффекта все должны увидеть следы борьбы, и я придумала, что он разобьет вам нос. Но он считает, что впечатление усилится, если кровь будет литься буквально ручьями. Поэтому мы решили, что вы оба разобьете друг другу носы. Гарольд с криком вбегает в дом, протягивает корову дяде Уоткину, рассказывает, как он ее отнял у грабителя, и все устраивается наилучшим образом. Не может же дядя Уоткин просто сказать «Спасибо» и этим ограничиться. Если у него есть хоть капля совести, он должен будет расщедриться на приход. Правда, гениально?
Я встал. Лицо у меня было каменное.
— Гениально — это даже слабо сказано. Но, к сожалению…
— Как, неужели вы отказываетесь? Ведь ясно как день, что вам участие в этом плане не причинит решительно никаких неудобств. Ну, пожертвуете десятью минутами…
— Поймите, наконец: я в ваших интригах не участвую.
— В таком случае вы просто свинья.
— Свинья так свинья, но по крайней мере не безмозглая. Мне о ваших кознях думать тошно. Слишком хорошо я знаю Растяпу Пинкера. Как именно он все испортит и упечет нас обоих в каталажку — не берусь предсказывать, но уж он этот шанс не упустит. А теперь будьте любезны отдать мне блокнот.
— Какой блокнот? Ах, вы о блокноте Гасси.
— О нем.
— А зачем он вам?
— Нужен, — сурово ответил я, — потому что Гасси его нельзя доверять. Вдруг он его опять потеряет, а найдет ваш дядюшка, и тогда прости-прощай свадьба, никогда не быть Мадлен и Гасси супругами, а для меня это равносильно самоубийству.
— Для вас?
— Вот именно.
— Да вы-то тут при чем?
— Могу рассказать.
И я кратко обрисовал ей события в «Бринкли-Корте», осложнения, которые возникли после них, и грозную опасность, которая нависнет надо мной, если Гасси сгонят со двора.
— Вы, конечно, понимаете, я не могу сказать ни единого дурного слова о вашей кузине Мадлен, хотя боюсь как чумы священных уз брака с нею. Поймите, она ни сном, ни духом не виновата. Я испытывал бы тот же ужас при мысли о женитьбе на самой достойной женщине мира. Просто есть такой тип женщин — их уважаешь, ими восхищаешься, перед ними благоговеешь, но издали. Если они делают попытку приблизиться, от них надо отбиваться дубинкой. Ваша кузина Мадлен принадлежит именно к таким женщинам. Красавица, само обаяние, идеальная подруга для Огастуса Финк-Ноттла, но Бертрам Вустер не выдержит ее общества и дня,
Стиффи даже дыхание затаила.
— Понимаю. Да, наверное, из Мадлен получится такая жена, от которых мужчинам хочется сбежать на край света.
— Лично я никогда бы не решился употребить столь сильное выражение, есть грянь, за которую благородный человек не должен заходить. Но раз уж вы сами произнесли эти слева, не могу не согласиться, что вы на редкость точно определили суть.
— Ну кто бы мог подумать! Теперь я понимаю, почему вы так стараетесь заполучить этот блокнот.
— Ну разумеется.
А знаете, в связи с этим открытием мне пришла в голову интересная мысль.
На ее лице опять появилось отрешенное, мечтательное выражение. Она рассеянно гладила Бартоломью ногой по спине.
— Что же вы, давайте блокнот. — Я начал терять терпение.
Погодите, сейчас я додумаю все до конца… Знаете, Берти, я должна отдать этот блокнот дяде Уоткину.
— Что?!
— Так повелевает мне совесть. Он столько для меня сделал. Много лет заменял отца. Согласитесь, он должен знать, как относится к нему Гасси. Конечно, старику будет тяжело, он-то считает, что его будущий зять — безобидный любитель тритонов, а на самом деле пригрел на груди змею, и эта змея издевается над тем, как он ест суп. Но поскольку вы так любезно согласились помочь нам с Гарольдом и украсть корову, я, так и быть, постараюсь заглушить угрызения совести.
У нас, Бустеров, необыкновенно острый ум. Не прошло и трех минут, как меня осенило, куда она клонит. Это же надо измыслить такое! Меня дрожь пробрала.
Она назначила цену блокнота. Как вам это понравится: утром меня шантажировала любимая тетка, сейчас шантажирует добрая приятельница. Нет, это уж слишком даже для нашего послевоенного времени, когда чуть ли не все считается дозволенным.
— Стиффи! — вырвалось у меня.
— Можете сколько угодно повторять мое имя. Или вы соглашаетесь выполнить мою просьбу, или завтра за кофе и яичницей дядя будет читать весьма пикантный опус. Так что думайте, Берти, думайте.
Она притянула эту шавку Бартоломью к ноге и заструилась к дому. Перед тем как скрыться за дверью, метнула в меня через плечо многозначительный взгляд, который пронзил меня, будто ножом.
Я бессильно опустился на ограду. Не знаю, сколько я так просидел в тупом оцепенении, уткнувшись головой в колени, но, надо полагать, долго. Крылатые ночные твари то и дело ударялись об меня, но я их даже не замечал. Вдруг рядом раздался голос, и только тут я вынырнул из небытия.
— Добрый вечер, Вустер, — произнес голос.
Я поднял голову. Нависшая надо мной громада была Родерик Спод.

 
Наверное, даже диктаторы в редкие минуты проявляют дружелюбие — например в обществе своих прихлебателей, когда выпивают с ними, задрав ноги на стол, но с Родериком Сподом было изначально ясно, что если в его душе и есть что-то доброе, проявлять эти качества он не намерен. Тон резкий, грубый, ни намека на добродушие.
— На пару слов, Вустер.
— Да?
— Я беседовал с сэром Уоткином Бассетом, и он рассказал мне историю с коровой от начала и до конца.
— Да?
— Так что нам известно, зачем вы здесь.
— Да?
— Перестаньте «дакать», жалкая вы козявка, и слушайте, что буду говорить я.
Знаю, многих возмутил бы его тон. Я и сам возмутился. Но всем известно: кто-то мгновенно дает отпор, когда его назовут жалкой козявкой, у другого реакция не такая быстрая.
— Да, да, да, — пролаял этот гад, провалиться бы ему в тартарары, — мы совершенно точно знаем, зачем вы явились сюда. Вас послал ваш дядюшка с заданием украсть для него корову. Не пытайтесь отрицать — бесполезно. Сегодня я застал вас на месте преступления: вы держали корову в руках. А теперь нам стало известно, что к тому же приезжает ваша тетка. Стая стервятников слетается. Ха!
Он помолчал, потом снова изрек: «Стая стервятников слетается», — будто это было невесть как остроумно. Я лично ничего остроумного в его словах не нашел.
— Хотите знать, Вустер, зачем я пришел к вам? Скажу: за вами следят, за каждым вашим шагом. И если вы попытаетесь украсть корову и вас поймают — сядете в тюрьму как миленький, уж вы мне поверьте. Не надейтесь, что сэр Уоткин побоится скандала. Он выполнит свой долг и как гражданин, и как мировой судья.
Спод положил мне на плечо руку — в жизни не испытывал ничего противнее. Не говоря уж о символичности жеста, как выразился бы Дживс, он больно стиснул плечо, будто лошадь укусила.
— Вы опять изволили сказать «Да»? — спросил он.
— Нет, нет, — заверил его я.
— Очень хорошо. Уверен, вы сейчас думаете: «Никто меня не поймает». Воображаете, будто вдвоем с вашей драгоценнейшей тетушкой перехитрите всех и украдете-таки корову. И не мечтайте, Вустер. Если вещь пропадет, как бы искусно вы с вашей сообщницей ни заметали следы, я ее непременно найду и превращу вас в отбивную. Именно в отбивную, — повторил он с наслаждением, будто дегустировал марочное вино. — Уяснили?
— Вполне.
— Уверены, что все правильно поняли?
— Вне всякого сомнения.
— Великолепно.
На веранде появилась тень, и куда девался хамский тон Спода, он заворковал с тошнотворной сердечностью:
— Дивный вечер, правда? Необыкновенно тепло для середине сентября. Ну, не буду больше отнимать у вас время. Вы, вероятно, пойдете переодеваться к ужину. Всего лишь черный галстук. Мы здесь не слишком чопорны… Да?
Вопрос был обращен к приблизившейся тени. Услышав знакомое покашливание, я сразу понял, кто это.
— Я хотел поговорить с мистером Вустером, сэр. Я к нему по поручению миссис Траверс. Миссис Траверс шлет свои наилучшие пожелания и просит передать вам, что она сейчас в голубой гостиной и будет рада видеть вас, если вы сочтете возможным поспешить к ней туда. Она желала бы обсудить с вами нечто важное.
Спод фыркнул в темноте.
— Стало быть, миссис Траверс уже прибыла?
— Да, сэр.
— И желает обсудить с мистером Вустером нечто важное?
— Да, сэр.
— Ха! — издал Спод и удалился с резким, отрывистым смехом.
Я встал.
— Дживс, — сказал я, — вы должны выслушать меня и дать совет. Интрига запутывается.

Символов: 0 Слов: 0

Текст скопирован в буфер!

Текст вставлен из буфера!

Артиллеристы - дан приказ!

Глава 5

Полное название	Артиллеристы - дан приказ!
Идентификатор ссылки (англ.)	artilleristy-dan-prikaz-24308

Время чтения (мин.): 3

Слов: 405

Знаков: 4782

Описание

Глава 6. Артиллеристы - дан приказ!

Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Полное название	Глава 5
Идентификатор ссылки (англ.)	glava-55-5

Время чтения (мин.): 32

Слов: 4747

Знаков: 52571

Описание

Я надел рубашку и трусы до колен.

— Ну как, Дживс, — спросил я, — что вы мне скажете?

Пока мы шли к дому, я посвятил его в перипетии последних событий, потом оставил его размышлять над ними в поисках выхода, и быстро принял ванну. Теперь я с надеждой глядел на Дживса, как тюлень, ожидающий, что ему кинут кусок рыбы.

— Придумали что-нибудь?

— Увы, сэр, пока нет.

— Вообще ничего?

— Боюсь, что так, сэр.

Я издал жалобный стон и стал натягивать брюки. Этот блестящий ум мгновенно находит идеальное решение для сложнейших головоломок, я так к этому привык, что и представить себе не мог возможность неудачи, особенно в нынешних обстоятельствах. Удар оказался слишком болезненным, и, когда я надевал носки, у меня дрожали руки. Было странное ощущение, будто я весь окоченел, и ход мыслей, и движения тела замедлились; казалось, кто-то положил мои мозги, а заодно с моими мозгами и меня, в холодильник и забыл там на несколько дней.

— Может быть, Дживс, вы недостаточно ясно представляете себе картину в целом? — предположил я. — Я слишком коротко пересказал вам, что произошло, — торопился погрузиться в ванну. Мне кажется, стоит сделать как в детективах. Вы читаете детективы?

— Не слишком часто, сэр.

— Во всех детективах сыщик в какой-то момент обязательно начинает систематизировать данные и для этого составляет список подозреваемых, записывает мотивы преступления, где кто когда был, у кого есть алиби, улики, и прочее. Давайте попробуем и мы. Возьмите бумагу и карандаш, Дживс, будем сводить все воедино. Назовем документ «Вустер Б. Положение дел». Написали?

— Да, сэр.

— Хорошо. Едем дальше. Пункт первый: тетя Далия грозит, что, если я не украду корову и не передам ей, она отлучит меня от своего стола — прощай, кулинарные шедевры Анатоля.

— Да, сэр.

— Пункт второй: если я украду корову и передам ей, Спод превратит меня в отбивную.

— Да, сэр.

— Самое ужасное — это пункт третий: если я украду корову и передам тетке или не украду ее и не передам Гарольду Пинкеру, я не только подвергнусь вышеупомянутой процедуре превращения в отбивную, но Стиффи к тому же отдаст блокнот Финк-Ноттла сэру Уоткину Бассету. И вам, и мне известно, чем это кончится. Так что вот. Таковы мои дела. Вникли?

— Да, сэр. Без сомнения, обстоятельства сложились не слишком благоприятно.

Я выразительно посмотрел на него.

— Дживс, не надо испытывать мое терпение, особенно сейчас. Не слишком благоприятно — это же надо такое придумать! Кого это вы на днях поминали, на чью голову обрушились все невзгоды мира?

— Мону Лизу.

— Знаете, если бы я сейчас встретил эту вашу Мону Лизу, я пожал бы ей руку и сказал, что очень хорошо ее понимаю. Дживс, перед вами лягушка, раздавленная бороной.^[21]

— Да, сэр. Пожалуйста, чуть выше брюки, сэр, на четверть дюйма. В просвете между ботинком и манжетой должен с небрежной элегантностью мелькать носок. Эта тонкость чрезвычайно важна.

— Так?

— Безупречно, сэр. Я вздохнул:

— Бывают минуты в жизни, Дживс, когда человек задает себе вопрос: «А стоят ли брюки такого внимания?»

— Это настроение пройдет, сэр.

— Не с чего ему проходить. Если вы не распутаете этот клубок, всему конец. Конечно, у вас просто не было времени как следует пораскинуть мозгами, — сказал я с некоторой надеждой. — Пока я ужинаю, проанализируйте все еще раз со всех возможных точек зрения. Вдруг на вас снизойдет вдохновение. Такое ведь случается, правда? Вроде как озарит, а?

— Да, сэр. Считается, что древнегреческий ученый Архимед открыл свой знаменитый закон о поддерживающей силе жидкостей и газов совершенно неожиданно для самого себя, когда садился утром в ванну.

— Ну вот видите! И ведь не такой уж был гений. По сравнению с вами, Дживс.

— Необычайно одаренный человек, сэр. Его убил рядовой солдат, и мир до сих пор скорбит о потере.

— Надо же, какая незадача. Но что поделаешь, всякая плоть — трава,^[22] так, кажется?

— Истинно так, сэр.

Я в задумчивости закурил сигарету и, выкинув из головы Архимеда — сейчас не до него, снова стал размышлять о жуткой передряге, в которую попал по милости вероломной Стиффи.

— Знаете, Дживс, — сказал я, — если основательно задуматься, то невольно поразишься, как сильно старается прекрасный пол напакостить мне. Помните мисс Уикем и историю с грелкой?

— Помню, сэр.

— А Гледис — забыл фамилию, — которая уложила в постель своего приятеля со сломанной ногой в моей квартире?

— Да, сэр.

— А Полину Стоукер, которая ворвалась посреди ночи в мой деревенский домик в купальном костюме?

— Помню, сэр.

— Что за странные существа эти женщины, Дживс, что за странные создания! Насколько коварнее и злее мужчин, насколько более жестоки. Но по части жестокости Стиффи их всех переплюнула. Чье это имя ангел вписал в золотые скрижали первым?^[23]

— Праведника Абу бен Эдема, сэр.

— Вот-вот, и Стиффи того же заслуживает. Ее никто не перещеголяет. Что, Дживс?

— Я просто хотел спросить, сэр, когда мисс Бинг грозила передать блокнот мистера Финк-Ноттла сэру Уоткину, ее глаза не поблескивали, может быть, вы случайно заметили?

— Вы имеете в виду лукавый блеск, то есть думаете, она попросту дурачила меня? Нет, Дживс, ни намека на блеск. Поверьте, видел я холодные глаза, много раз видел, но чтобы вместо глаз кусочки льда — не доводилось. Она не шутила, она диктовала условия сделки на полном серьезе. И при том вполне отдавала себе отчет в том, что совершает низкий поступок — даже по меркам женщин, но ей было на это чихать. А корень зла — эмансипация, современные женщины возомнили себя пупом земли и считают, что им все позволено. Разве во времена королевы Виктории такое было мыслимо? Принц-консорт сурово осудил бы девушку, которая ведет себя как Стиффи, что скажете, Дживс?

— Вполне допускаю, что его королевское высочество мог не одобрить поведение мисс Бинг.

— Она бы и пикнуть не успела, как он согнул бы ее пополам и отшлепал по попке лакированным штиблетом. А я бы посоветовал ему подвергнуть той же процедуре и тетю Далию. Кстати, уж раз я ее вспомнил, надо, пожалуй, пойти засвидетельствовать почтение престарелой родственнице.

— Она с большим нетерпением ожидает вас, сэр, хочет побеседовать.

— Признаюсь вам, как на духу, Дживс: я отнюдь не разделяю этого ее желания и без всякого удовольствия думаю о seance.^[24]

— В самом деле, сэр?

— Скорей, наоборот. Видите ли, я перед чаем послал ей телеграмму, в которой сообщил, что отказываюсь красть серебряную корову, а она телеграмму не получила, потому что еще раньше уехала из Лондона. Иными словами, она уверена, что племянник чуть ли не рвется с поводка, желая выполнить ее команду, а племянник будет вынужден признаться, что план лопнул. Ей это ох как не понравится, и я не стыжусь вам признаться, Дживс, что чем больше я думаю о предстоящей беседе с ней, тем ощутимее у меня холодеют ноги.

— Позвольте вам предложить, сэр, — конечно, это всего лишь полумера, — но замечено, что в минуты растерянности и уныния полный вечерний костюм часто помогает обрести душевное равновесие.

— Думаете, мне следует надеть фрак и белую бабочку? Спод говорил — черную и смокинг.

— Считаю, что чрезвычайные обстоятельства оправдывают это небольшое отклонение от этикета.

— Может быть, вы правь.

И, конечно, он оказался прав. По части психологических тонкостей он настоящий дока. Я облачился в полный парадный костюм и сразу же почувствовал себя увереннее. Ноги потеплели, в глазах появился блеск, душа расправилась, будто кто-то накачал ее велосипедным насосом. Я обозревал в зеркале произведенный эффект, легчайшими движениями пальцев поправляя бабочку и мысленно повторяя в уме слова, которые готовился сказать тете Далии, если она вспылит, и тут открылась дверь, и вошел Гасси.

При виде его очкастой физиономии у меня сердце сжалось от сочувствия, потому что с первого взгляда было ясно: он не в курсе последних событий. Человек, которого Стиффи посвятила в свои планы, вел бы себя иначе. Гасси же просто лучился благодушием. Мы с Дживсом обменялись понимающими взглядами. «Если бы он только знал!» — сказал мой взгляд, и в его глазах я прочел те же слова.

— Здорово! — воскликнул Гасси. — Ну ты и вырядился! Здравствуйте, Дживс.

— Добрый вечер, сэр.

— Ну что, Берти, есть новости? Видел ее?

Теперь мое сердце просто разрывалось от сострадания. Я подавил горестный вздох. Какой тяжкий долг мне предстоит выполнить: я должен нанести старому другу удар прямо в солнечное сплетение. Ну почему, почему я? Однако долг есть долг. Буду действовать как хирург — скальпелем.

— Да, — ответил я, — видел. Я ее видел. Дживс, у нас есть бренди?

— Нет, сэр.

— А вы можете принести рюмку?

— Разумеется, сэр.

— Тогда принесите лучше бутылку.

— Хорошо, сэр.

Он исчез, как дух, а Гасси с наивным изумлением уставился на меня:

— Что все это значит? Зачем ты хочешь нахлестаться бренди еще до ужина?

— И в мыслях такого нет. Я попросил принести его для тебя, дружище, несчастный ты страдалец, распятый на кресте мученик.

— Я не пью бренди.

— На сей раз выпьешь, клянусь, и потребуешь еще. Располагайся, Гасси, поболтаем.

Усадил его в кресло и принялся молоть какую-то чушь о погоде и о видах на урожай. Мне не хотелось обрушивать на него жуткое известие, пока под рукой нет воскрешающего напитка. Я что-то плел с похоронным видом в надежде подготовить его к худшему, и вдруг заметил, что он смотрит на меня как-то подозрительно.

— Берти, по-моему, ты пьян.

— Ни в одном глазу.

— Тогда почему ты несешь весь этот бред?

— Заполняю паузу в ожидании Дживса с бренди. Ну вот, Дживс, спасибо.

Я принял из его рук полную до краев рюмку и осторожно зажал пальцы Гасси вокруг ножки.

— Дживс, сходили бы вы к тете Далии и сказали, что я не могу встретиться с ней сейчас. Мне понадобится сколько-то времени.

— Хорошо, сэр.

Гасси вдруг стал похож на озадаченного палтуса.

— Гасси, — сказал я, — выпей бренди и приготовься слушать. У меня дурные новости. По поводу блокнота.

— По поводу блокнота?

— Да.

— Ты хочешь сказать, он не у нее?

— Вот в том-то и загвоздка. Блокнот у нее, и она собирается отдать его папаше Бассету.

Я ожидал взрыва чувств, и взрыв последовал. Глаза Гасси вылезли из орбит и показались за оправой стекол, он вскочил с кресла, содержимое рюмки выплеснулось, и в комнате запахло, как субботним вечером в баре.

— Что???

— Увы, именно так обстоят дела.

— Вот это фокус!

— Да.

— Надеюсь, ты шутишь?

— К сожалению, нет.

— Но почему?!

— У нее есть на то свои причины.

— Она просто не понимает, что за этим последует.

— Все она понимает.

— Но это конец!

— Это уж точно.

— О ужас, ужас!

Многие говорят, что в минуты трагических потрясений проявляется все лучшее, что есть в характере Вустеров. На меня снизошло странное спокойствие. Я похлопал его по плечу:

— Мужайся, Гасси! Вспомни Архимеда.

— На кой черт?

— Его убил рядовой солдат.

— Ну и что?

— Конечно, приятного мало, но я не сомневаюсь, что умер он с улыбкой.

Моя бестрепетность произвела должное воздействие. Он слегка притих. Не стану утверждать, что нас можно было принять за французских аристократов, которых везут в телеге под нож гильотины, но некое отдаленное сходство все же наблюдалось.

— Когда она тебе сказала?

— Не так давно, на террасе.

— Она не разыгрывала тебя?

— Какое там.

— А не было…

— Озорного блеска в ее глазах? Не было. Никакого блеска не было и в помине.

— Слушай, может быть, есть способ ее остановить?

Я знал, что он заведет об этом разговор, но уж лучше бы не заводил. Нам предстояли долгие бессмысленные препирательства.

— Способ есть, — сказал я. — Она обещала, что откажется от своего кошмарного намерения, если я украду у папаши Бассета серебряную корову.

— Это тот сливочник, который он показывал нам вчера за ужином?

— Тот самый.

— Но зачем его красть?

Я объяснил ему положение дел. Он выслушал меня с большим вниманием, и его лицо посветлело.

— Ах, вот оно что! Теперь я все понял. А раньше в толк не мог взять, почему она так себя ведет. Казалось — полная бессмыслица. Ну что ж, отлично. Выход найден.

До чего же тяжко убивать воскресшую надежду! Но что делать, придется.

— Не сказал бы, потому что я к этой проклятой корове и близко не подойду.

— Как? Почему?

— Потому что тогда Родерик Спод превратит меня в отбивную, он мне поклялся.

— Господи, при чем тут Родерик Спод?

— В деле серебряной коровы он выступает ее защитником. Несомненно, из уважения к старикашке Бассету.

— Хм! Не боишься же ты Родерика Спода?

— Представь себе, боюсь.

— Чушь собачья! Не может этого быть, уж я-то тебя знаю.

— Ничего ты не знаешь.

Он заходил по комнате туда-сюда.

— Берти, ну почему надо бояться Спода? Здоровенная туша, пока он повернется, тебя и след простыл.

— Не имею ни малейшего желания состязаться с ним в беге.

— И главное — тебе вовсе не обязательно потом здесь оставаться. Сделал дело — и тут же смывайся. Пошли священнику записку после ужина, вели в полночь быть в условленном месте, и с Богом. Рассчитаем время. От двенадцати пятнадцати до двенадцати тридцати ты крадешь корову. Нет, накинем еще десять минут — мало ли что, — это будет без двадцати час. Без четверти ты уже в конюшне и заводишь автомобиль. Без десяти — мчишься как ветер по дороге в Лондон, все прошло без сучка и задоринки. Не понимаю, чего ты боишься? Мне кажется, все так просто, маленький ребенок справится.

— И все равно…

— Ты отказываешься?

— Отказываюсь.

Он подошел к каминной полке и принялся вертеть в руках статуэтку — кажется, это была пастушка.

— И это говорит Берти Вустер?

— Да.

— Тот самый Берти Вустер, которым я так восхищался в школе, которого все звали Сорвиголова Берти?

— Да, тот самый.

— В таком случае, говорить нам больше не о чем.

— Ты прав, не о чем.

— Единственное, что нам остается, это изъять блокнот у интриганки Бинг.

— Как ты предполагаешь это осуществить?

Он нахмурился и стал думать. Клетки серого вещества пришли в движение.

— Придумал! Слушай. Этот блокнот для нее сейчас большая ценность, так ведь?

— Так.

— А раз так, она будет носить его с собой, как я носил.

— Скорее всего.

— Возможно, в чулке. Вот и великолепно.

— Что же тут великолепного?

— А ты не догадываешься, куда клонится ход моих мыслей?

— Не догадываюсь.

— Тогда слушай. Ты затеешь с ней шутливую возню, вы станете носиться друг за другом, увертываться, и ты сможешь очень естественно… ну, как бы в шутку схватить ее за ногу…

Я резко оборвал его. Есть границы, которые нельзя переходить, и мы, Вустеры, свято их чтим.

— Гасси, ты предлагаешь мне схватить Стиффи за ногу?

— Ну да.

— Ни за что.

— Но почему?

— Не будем углубляться в причины, — ледяным тоном отрезал я. — Несомненно, ты принял меня за кого-то другого.

Он с укором посмотрел на меня своими выпученными глазами — наверное, так глядел на него умирающий тритон, которому он забыл вовремя поменять воду. Потом вроде как шмыгнул носом.

— До чего же ты изменился, — сказал он, — совсем не тот, что был в школе. Вконец деградировал. Ни прежнего задора, ни лихости, ни страсти к авантюрам. Спился, надо полагать.

Он вздохнул и шваркнул пастушку об пол. Мы подошли к двери, я открыл ее, и тут он снова оглядел меня.

— Ты это что, к ужину так разоделся? Галстук-то белый зачем нацепил?

— Дживс посоветовал, для бодрости духа.

— Будешь чувствовать себя идиот идиотом. Старый хрыч Бассет ужинает в вельветовой домашней куртке, весь перед в пятнах от супа. Так что лучше переоденься.

Пожалуй, он прав. Зачем выделяться, это дурной тон. Рискуя потерять твердость духа, я принялся стаскивать фрак. И тут внизу в гостиной раздалось пение, звонкий молодой голос исполнял под аккомпанемент фортепьяно старинную английскую народную песню. Так мне показалось, и показалось правильно, если судить по внешним симптомам. Певица то и дело выкрикивала «Эх, нанни, нанни!» и прочие «Тра-ля-ля!».

У Гасси от этих оглушительных звуков глаза за стеклами очков начали дымиться. Чувствовалось, что эта последняя капля переполнила чашу его терпения.

— Стефани Бинг! — с горечью произнес он. — И она еще поет!

Он фыркнул и убежал. Я надел черный галстук, и тут появился Дживс.

— Миссис Траверс, — официально доложил он.

— О, черт! — невольно вырвалось у меня.

Я и раньше знал, что она придет, еще до того, как Дживс о ней возвестил, но ведь и несчастный прохожий, попавший под бомбежку, знает, что его убьют, однако, когда бомба на него падает, ему от этого ничуть не легче.

Тетка была чрезвычайно возбуждена — вернее сказать, просто не в себе, и я поспешил со всей любезностью усадить ее в кресло и начал извиняться:

— Простите меня, дражайшая старушенция, ради Бога простите: я просто не мог прийти к вам. Мы с Гасси Финк-Ноттлом обсуждали дела, которые кровно затрагивают и его, и мои интересы. С тех пор как мы с вами расстались, произошло немало событий, и положение мое еще больше осложнилось — печально, но должен в этом признаться. Образно говоря, передо мной разверзлась адская бездна. И это не преувеличение, вы согласны, Дживс?

— О да, сэр.

Она лишь отмахнулась от моих излияний.

— Стало быть, у тебя тоже неприятности? Не знаю, что стряслось у вас здесь, но на меня обрушилась трагедия, иначе не назовешь. Потому я сразу и примчалась сюда. Нужно действовать немедленно, мой дом в опасности.

Наверное, даже на Мону Лизу не сваливалось столько несчастий разом. Да уж, поистине, пришла беда — отворяй ворота.

— Почему? Что случилось?

У нее перехватило горло. Наконец она с трудом выговорила одно-единственное слово:

— Анатоль!

— Анатоль? — Я сжал ее руку, стараясь успокоить. — Не надо так волноваться, вы не в себе, дорогая тетушка, по-моему, бредите, но рассказывайте, рассказывайте, я совсем сбит с толку. При чем тут Анатоль?

— Надо срочно принимать меры, иначе я его потеряю. Словно чья-то ледяная рука сдавила мне сердце.

— Потеряете?!

— Да.

— Ведь вы же удвоили ему жалованье?

— Удвоила, и тем не менее. Выслушай меня, Берти. Перед тем как мне уехать сегодня днем из дома, Том получил письмо от сэра Уоткина Бассета. Я сказала «Перед тем как мне уехать из дома», но на самом деле я и уехала из-за этого письма. Знаешь, что в нем было написано?

— Что?

— В нем содержалось предложение обменять серебряную корову на Анатоля, и Том сейчас обдумывает это предложение!

— Что?! Помышлить невозможно!

— Помыслить, сэр.

— Благодарю вас, Дживс. Помыслить невозможно. Не верю. Чтобы дядя Том хоть на миг всерьез отнесся к такой несусветной наглости? Никогда.

— Говоришь, никогда? Плохо ты его знаешь. Помнишь дворецкого, который служил у нас до Сеппинга? Помроя?

— Еще бы мне его не помнить. Настоящий аристократ.

— Сокровище.

— Ему цены нет. До сих пор не понимаю, зачем вы его отпустили.

— Том уступил его Бессингтон-Копам в обмен на шоколадницу в форме яйца на трех изогнутых ножках.

Я пытался справиться с захлестнувшим меня отчаянием.

— Неужели этот старый маразматик, этот осел — простите, дядя Том — пожертвует Анатолем ради такой мерзости?

— Нет ни малейших сомнений: пожертвует.

Она поднялась и нервно подошла к каминной полке. Я видел, она ищет, что бы такое разбить: надо дать выход накопившимся чувствам — Дживс назвал бы такое действие суррогатным, — и я галантно указал ей на терракотовую статуэтку молящегося пророка Самуила.^[25] Она деловито поблагодарила меня и запустила пророка в противоположную стену.

— Поверь мне, Берти, настоящий коллекционер — одержимый, он пойдет на все, лишь бы заполучить вожделенный экземпляр. Знаешь, что сказал мне Том, когда просил прочесть письмо сэра Уоткина? Он сказал, что с наслаждением содрал бы со старого хрена Бассета шкуру живьем и собственноручно сварил его в кипящем котле, однако альтернативы не видит, придется уступить. Он бы тут же и написал ему, что согласен на сделку, да я помешала: заверила его, что ты поехал в «Тотли-Тауэрс» специально для того, чтобы украсть корову, и что с минуты на минуту она будет в его руках. Расскажи, Берти, как твои успехи? Ты разработал план? Продумал каждую деталь? Нам нельзя терять время. Дорога каждая минута.

Ноги у меня стали ватные. Но надо открыть ей все, а там будь что будет. Моя тетка — грозная старуха, не дай Бог вывести ее из себя, вон как она расправилась с пророком Самуилом.

— Я как раз собирался поговорить с вами об этом, — сказал я. — Дживс, у вас документ, который мы составили?

— Вот он, сэр.

— Благодарю вас, Дживс. По-моему, будет очень кстати, если вы принесете еще одну рюмку бренди.

— Слушаюсь, сэр.

Он исчез, а я подал ей лист бумаги и попросил внимательно прочесть. Она быстро пробежала глазами написанное:

— Что за чепуха?

— Сейчас поймете. Обратите внимание на заголовок: «Вустер Б. Положение дел». В этих словах заключена вся суть. Здесь объясняется, — сказал я, отступая назад, чтобы в случае необходимости легче было дать деру, — здесь объясняется, почему я решительно отказываюсь красть корову.

— Отказываешься?

— Сегодня днем я послал вам телеграмму и сообщил об этом, но вы и телеграмма, конечно, разминулись.

Она глядела на меня с мольбой, как трепетно обожающая мать глядит на своего слабоумного сына, который отмочил нечто выдающееся по степени идиотизма.

— Берти, голубчик, ты что же, пропустил мой рассказ мимо ушей? Не понял, что речь идет об Анатоле?

— Все я понял, не сомневайтесь.

— Берти, у тебя помрачение рассудка? Я говорю «помрачение», потому что…

Я поднял руку, прося внимания:

— Позвольте мне объяснить вам, дражайшая тетушка. Как вы, несомненно, помните, я говорил вам, что за последние несколько часов произошло немало важных событий, и расстановка сил изменилась. Первое: сэр Уоткин Бассет знает о вашем замысле украсть корову и следит за каждым моим шагом. Второе: он поделился своими подозрениями с приятелем — этого приятеля зовут Спод. Может быть, вас с ним познакомили, когда вы приехали?

— Это такая квадратная туша?

— Верно, туша, хотя гора было бы точнее. Так вот, сэр Уоткин Бассет, как я уже сказал, поделился своими подозрениями со Сподом, и Спод пригрозил мне лично, что, если корова исчезнет, он собственными руками сделает из меня отбивную. Вот почему нам не на что надеяться.

Наступило довольно продолжительное молчание. Я видел, что она обдумывает услышанное и неохотно соглашается, что Бертрам Вустер отказывается помочь ей в трудную минуту не из пустого каприза. Она поняла, в какую опасную ловушку я угодил, и содрогнулась от ужаса, — а может, мне только так показалось. В детстве я частенько получал от этой дамы по шее, если она считала, что я провинился, и в последнее время я постоянно чувствовал, что ее подмывает обойтись со мной как в старину. Но хоть она и не скупилась на подзатыльники, в груди ее, я знаю, бьется доброе сердце, а своего племянника Бертрама она любит глубоко и нежно и ни за что не пожелает, чтобы ему подбили глаз и расквасили его красивый породистый нос.

— Понятно, — наконец произнесла она. — Да, это, конечно, сильно осложняет дело.

— Безумно осложняет. Если вы назовете положение тупиковым, я тотчас соглашусь с вами.

— Говоришь, грозился сделать из тебя отбивную?

— Именно так и сказал. Да еще повторил — чтобы я лучше усвоил.

— Нет, я ни за что на свете не допущу, чтобы этот хулиган тебя избил. Тебе с таким громилой не тягаться. Ты и охнуть не успеешь — он из тебя дух вышибет. Разорвет на части, потом их не соберешь.

Мне стало слегка не по себе.

— Зачем же в таких красочных подробностях?

— Он серьезно говорил, ты уверен?

— Еще бы.

— Может быть, он из тех, кто просто любит хорохориться…

Я печально улыбнулся:

— Вижу, вижу, тетя Далия, куда вы клоните. Сейчас еще спросите, а не заметил ли я в его глазах лукавого блеска. Нет, никакого блеска не заметил. Поверьте, Родерик Спод будет неукоснительно следовать тактике, о которой информировал меня во время нашей последней встречи, и все свои угрозы выполнит.

— Тогда плохи наши дела. Если только Дживс нас не спасет. — Это она адресовала моему дворецкому, который как раз появился с рюмкой бренди, — не очень-то он спешил, Я уже начал удивляться, что это его так долго нет? — Дживс, мы говорим о мистере Споде.

— Да, мадам?

— Мы с Дживсом уже обсуждали, какой сильный и опасный враг Спод, — горестно вздохнул я, — и он признался, что не находит решения. Впервые этот выдающийся ум спасовал. Дживс обдумал положение всесторонне, но выхода не видит.

Тетя Далия с благодарностью выпила бренди, и ее лицо слегка оживилось.

— А знаешь, что мне сейчас пришло в голову!? — спросила она.

— Поделитесь со мной, кровная моя родственница, — ответил я все так же безнадежно. — Уверен, ваша идея гроша ломаного не стоит.

— А вот и ошибаешься, племянничек. Может быть, я нашла ключ. Я подумала, а вдруг у этого негодяя Спода есть какая-нибудь позорная тайна? Дживс, вы о нем что-нибудь знаете?

— Нет, мадам.

— При чем тут тайны?

— Найти бы его уязвимое место и нацелить в него удар, он тут же присмиреет. Помню, когда я была девчонкой, я нечаянно увидела, как твой дядя Джордж целует мою гувернантку, и ты не представляешь, какая у меня после этого началась райская жизнь: только ей вздумается оставить меня после уроков выписывать основные статьи импорта и экспорта Великобритании, как я тут же… Словом, вы меня понимаете. Предположим, мы узнали, что Спод застрелил лису из ружья, вместо того чтобы забить арапником. По-твоему, на этом нельзя сыграть? — спросила она, потому что я в сомнении скривил физиономию.

— Умозрительно я это приветствую. Но существует одно непреодолимое препятствие: нам ничего неизвестно.

— Да, ты прав. — Она поднялась. — Впрочем, я просто так сказала. Чего только не придет в голову. Пойду-ка я к себе в комнату, смочу виски одеколоном. Голова раскалывается — боюсь, разлетится на тысячу осколков.

Дверь закрылась. Я опустился в кресло, в котором она сидела, и вытер лоб.

— Уф, пронесло, — сказал я с облегчением. — Она перенесла удар лучше, чем я думал. «Куорн» отлично дрессирует своих дочерей. Держалась она великолепно, но все равно чувствовалось, что она ранена в самое сердце, и бренди пришелся очень кстати. Между прочим, где это вы столько времени пропадали? Собака-поводырь принесла бы в десять раз быстрее.

— Вы правы, сэр. Прошу прощения. Я задержался, потому что беседовал с мистером Финк-Ноттлом.

Я посидел, подумал.

— А знаете, Дживс, тетя Далия высказала неплохую мысль: узнать о Споде что-то компрометирующее. По-моему, мысль на редкость здравая. Если Споду есть что скрывать и мы его уличим, враг будет в тот же миг устранен. Но вы говорите, что ничего о нем не знаете.

— Нет, сэр, не знаю.

— Да я и сомневаюсь, что он что-то скрывает. Есть типы до того правильные, что просто тошнит, сроду ни на шаг от дозволенного, их с первого взгляда узнаешь, так вот, подозреваю, даже среди них Родерик Спод — пример для подражания и восхищения. Боюсь, самые скрупулезные расследования всего, что касается этой персоны, не выявят ничего более криминального, чем эти его усики, а он, естественно, не против, чтобы весь мир сосредоточил на них внимание, иначе не вырастил бы на лице такую мерзость.

— Вы совершенно правы, сэр. Однако дознание все же провести стоит.

— Да, но где?

— Я подумал о «Юном Ганимеде»,^[26] сэр. Это клуб для камердинеров на Керзон-стрит, я уже довольно давно в нем состою. Не сомневаюсь, что слуга джентльмена, занимающего столь заметное положение в обществе, как мистер Спод, тоже в него входит, и уж, конечно, сообщил секретарю немало сведений о своем хозяине, которые и занесены в клубную книгу.

— Как вы сказали?

— Согласно параграфу одиннадцатому устава заведения, каждый вступающий в клуб обязан открыть клубу все, что он знает о своем хозяине. Из этих сведений составляется увлекательное чтение, к тому же книга наталкивает на размышления тех членов клуба, кто задумал перейти на службу к джентльменам, чью репутацию не назовешь безупречной.

Меня пронзила некая мысль, и я вздрогнул. Чуть ли не подпрыгнул.

— А что было, когда вы вступали?

— Простите, сэр?

— Вы рассказали все обо мне?

— Да, конечно, сэр.

— Как, все?! Даже тот случай, когда я удирал с яхты Стокера и мне пришлось для маскировки намазать физиономию гуталином?

— Да, сэр.

— И о том вечере, когда я вернулся домой после дня рождения Понго Твистлтона и принял торшер за грабителя?

— Да, сэр. Дождливыми вечерами члены клуба с удовольствием читают подобные истории.

— Ах вот как, с удовольствием? А если однажды дождливым вечером их прочтет тетушка Агата? Вам это не приходило в голову?

— Вероятность того, что миссис Спенсер Грегсон получит доступ к клубной книге, чрезвычайно мала.

— Надеюсь. Однако события, произошедшие под крышей этого дома не далее как вчера, несомненно, продемонстрировали вам, каким способом женщины получают доступ к книгам.

Я погрузился в молчание, дивясь открывшейся мне картине жизни заведений, подобных «Юному Ганимеду», о которых я до сих пор и понятия не имел. Конечно, я знал, что после скромного ужина Дживс надевает свой неизменный котелок и исчезает за углом, но мне почему-то казалось, что направляется он в бар какого-нибудь ресторанчика по соседству. О существовании клубов на Керзон-стрит я и не предполагал.

Еще меньше я мог предположить, что в клубной книге записаны самые скандальные из всех курьезных проделок Бертрама Вустера. Вспомнился Абу бен Эдем и ангелы со скрижалями, на душе было погано, я даже нахмурился.

Но изменить что-либо было не в моей власти, и потому я вернулся к тому, что непосредственно относится к делу, как определил бы полицейский Оутс.

— Что вы задумали? Обратиться к секретарю за сведениями о Споде?

— Да, сэр.

— Вы думаете, он раскроет их вам?

— Конечно, сэр.

— То есть как, он готов раздавать эти сведения, чрезвычайно интимные и важные, сведения, которые могут погубить человека, если попадут в руки врага, — он готов раздавать их направо и налево?!

— Только членам клуба, сэр.

— Когда вы можете с ним связаться?

— Могу позвонить ему прямо сейчас, сэр.

— Так звоните, Дживс, и постарайтесь записать разговор на счет сэра Уоткина Бассета. Пусть телефонистка предупреждает вас: «Три минуты истекли» — не обращайте внимания, говорите сколько нужно, плевать на расходы. Ваш секретарь должен понять — обязательно должен, — что сейчас все, кто способен испытывать сострадание, просто обязаны кинуться нам на помощь.

— Надеюсь, я сумею убедить его, что это случай чрезвычайной важности, сэр.

— Если вам не удастся, свяжите с ним меня.

— Хорошо, сэр.

И он пошел выполнять благородную миссию спасения.

— Кстати, Дживс, — сказал я, когда он уже открыл дверь, — вы, кажется, сказали, что говорили с Гасси?

— Да, сэр.

— У него есть какие-нибудь новости?

— Да, сэр. Судя по всему, мисс Бассет порвала с ним отношения. Помолвка расторгнута.

Он выплыл из комнаты, а я чуть не к потолку подскочил. Это довольно трудно из положения сидя, но я умудрился.

— Дживс!!! — завопил я. Но его уже и след простыл.

Внизу неожиданно раздался звук гонга, сзывавшего к ужину.

Персонажи

Идея текста

Сюжет

План действий

Заметки

Дополнительные поля
Дополнительные поля отсутствуют