Я не ошибся. На фоне летнего неба взгромоздилось нечто массивное. Оно вошло в кабинет, уселось на стул. А усевшись, вытащило носовой платок и принялось утирать им лоб. С весьма озабоченным видом, как я определил, и мое изощренное чутье помогло мне правильно истолковать симптомы. Так ведет себя человек после дружеской встречи с Бринкли.
Профессиональная точность диагноза подтвердилась минуту спустя, когда он на миг опустил платок и обнаружилось, что глаз заплыл и наливается великолепным синяком.
При виде синяка Полина взвизгнула, как и подобает любящей дочери.
– Боже мой, папа, что случилось?
Старик Стоукер бурно пыхтел и отдувался.
– Не удалось мне придушить его, – сказал он с тоскливым сожалением.
– Кого?
– Откуда я знаю. Там во вдовьем флигеле какой-то сумасшедший. Стоял у окна и кидался в меня картофелем. Не успел я постучать в дверь, как он тут же появился у окна и начал кидаться картофелем. Не захотел выйти, как подобает мужчине, и не дал мне придушить себя. Стоял себе и кидался.
Когда я это услышал, я против воли вроде бы даже восхитился этим ублюдком Бринкли, ей-богу. Конечно, мы никогда не будем с ним друзьями, но надо быть справедливым: в критических обстоятельствах в нем иногда просыпаются патриотизм и гражданское мужество. Видимо, стук папаши Стоукера нарушил его похмельный сон, он почувствовал, как мерзко трещит голова, и тотчас же принял соответствующие меры. Все совершенно правильно.
– Считайте, что вам грандиозно повезло, – сказал я, призывая к оптимистическому взгляду на жизнь, – ведь он открыл боевые действия с дальней дистанции. Оружием ближнего боя у него обычно служит либо мясницкий нож, либо топор, и тут требуются хорошие ноги.
Он слишком глубоко погрузился в свои собственные переживания и, по-моему, до сих пор не осознал, что Бертрам-то опять с ним рядом. Во всяком случае, он страшно удивился.
– Привет, Стоукер, – небрежно бросил я, желая помочь ему справиться с замешательством.
Но он продолжал таращиться.
– Вы кто? Вустер? – спросил он, как мне показалось, не без ужаса.
– Он самый, старина Стоукер, – жизнерадостно подтвердил я. – Бертрам Вустер собственной персоной, можете не сомневаться.
Он чуть не с мольбой глядел то на Чаффи, то на Полину, словно ища у них поддержки и утешения.
– Что он такое сделал со своей физиономией?
– Это загар, – объяснил я и перешел к делу, которое мне не терпелось поскорей решить. – Что ж, Стоукер, вы очень кстати сюда заглянули. Я вас искал… ну, может быть, не то чтобы так уж искал, однако рад вас видеть, потому что хотел довести до вашего сознания, чтобы вы перестали мечтать о браке вашей дочери со мной. Выкиньте эту дурь из головы, Стоукер. Все, конец. Поставьте на своих мечтах крест, похороните и забудьте навсегда.
Сколько бы мне ни пели дифирамбов по поводу бестрепетной отваги и твердости, с которой я произнес эту речь, все будет мало. В какой-то миг я даже подумал, не перегнул ли палку, потому что поймал взгляд Полины и прочел в нем такое благоговейное обожание, что испугался: а ведь она, не в силах противостоять власти моего обаяния, чего доброго, вдруг решит, что все-таки ее герой – я, и снова переметнется от Чаффи ко мне. Поэтому я поспешил перейти к следующему пункту повестки дня.
– Она выйдет замуж за Чаффи, то есть за лорда Чаффнела… вот за него, – сказал я и махнул в направлении Чаффи.
– Что?!
– Что слышали. Все уже решено.
Старик Стоукер мощно фыркнул. Он был потрясен.
– Это правда?
– Да, папа.
– Вот, значит, как! Ты собираешься выйти замуж за человека, который назвал твоего отца старым пучеглазым мошенником?
Я был заинтригован.
– Чаффи, ты в самом деле назвал его старым пучеглазым мошенником?
Чаффи рывком вернул на место слегка отвисшую нижнюю челюсть.
– Конечно, нет, – сказал он жалким голосом.
– Назвали, – возразил Стоукер. – Когда я объявил, что отказываюсь покупать эту вашу хибару.
– Может, и назвал, – согласился Чаффи. – Надо же понять человека.
Тут вмешалась Полина. Видно, она почувствовала, что они отклоняются от главной темы, а женщины любят придерживаться конкретного курса.
– Это не имеет значения, папа, я все равно выйду за него замуж.
– Не выйдешь.
– Еще как выйду. Я люблю его.
– Не далее как вчера ты была влюблена в этого вымазанного сажей недоумка.
Я приосанился. Мы, Вустеры, умеем с пониманием отнестись к родительскому горю, но есть границы, которых переходить нельзя.
– Эй, Стоукер, не забывайтесь! Извольте вести дискуссию в рамках приличий. И кстати, это не сажа. Это вакса.
– Не была я в него влюблена! – закричала Полина.
– Сама говорила, что влюблена.
– Мало ли что я говорила.
Старый хрыч Стоукер опять всхрапнул, как лошадь.
– Суть в том, что ты сама не знаешь, чего хочешь, поэтому решать за тебя буду я.
– Можешь говорить что угодно, за Берти я не выйду.
– Но и за нищего английского лорда, этого охотника за приданым, ты тоже не выйдешь, клянусь.
Чаффи так и вскинулся:
– Как вы сказали – нищий английский лорд, охотник за приданым? Что это значит?
– Что сказал, то и значит. У вас ни гроша за душой, а вы хотите жениться на девушке с таким состоянием. Совсем как этот парень из музыкальной комедии, я ее как-то видел… черт, имя забыл… а, лорд Вотвотли.
С побелевших до синевы губ Чаффи сорвался звериный вопль:
– Вотвотли!
– Точная копия. Такая же физиономия, и выражение такое же, и манера говорить. Я давно думал: кого это вы мне напоминаете? И вот теперь понял – лорда Вотвотли.
Снова вмешалась Полина:
– Папа, ты говоришь совершеннейшую чушь. Я тебе сейчас все объясню. Все это время Мармадьюк проявлял слишком большую щепетильность и благородство и не считал возможным сделать мне предложение, пока у него не появятся приличные деньги. Я никак не могла понять, что происходит. А потом ты пообещал купить Чаффнел-Холл, и ровно через пять минут он прибежал ко мне и начал делать предложение. Если ты не собирался покупать замок, не надо было говорить, что собираешься. И кстати, я не понимаю, почему ты раздумал его покупать.
– Я планировал его купить, потому что меня попросил Глоссоп, – объяснил папаша Стоукер. – Но сейчас я так на этого типа зол, что не купил бы ему газетный киоск, сколько бы он у меня в ногах ни валялся.
Я счел необходимым высказать свое мнение:
– Папаша Глоссоп совсем неплохой малый. Я ему симпатизирую.
– Вот и симпатизируйте на здоровье.
– Знаете, что меня к нему расположило? То, как он вчера вечером разобрался с этим малявкой Сибери. Очень правильно подошел к делу, я считаю.
Стоукер уставился на меня левым глазом, правый уже давно закрылся, точно уставший за день цветок. Нельзя было не отдать должное Бринкли, видно, он отличный стрелок, если поразил его с такой ювелирной точностью. Не так-то просто попасть человеку в глаз картофелиной с дальнего расстояния. Уж я-то знаю, не раз пытался. Тут нужна необыкновенная ловкость рук, потому что картофелина имеет неправильную форму, со всякими буграми и выпуклостями, очень неудобно целиться.
– Что вы такое сказали? Глоссоп поколотил мальчишку?
– Всю душу вложил, говорят.
– Ну, провалиться мне на этом месте!
Может быть, вам доводилось видеть такие фильмы, где закоренелый преступник вдруг слышит песенку, которую его мать певала ему в колыбели, потом показывают крупным планом, как преображается его лицо, и он тут же кидается делать добрые дела всем встречным и поперечным. Уж очень это все как-то неожиданно, казалось мне, но даю вам честное слово: подобные душевные просветления и в самом деле случаются, причем в мгновение ока. Сейчас, прямо у нас на глазах, оно происходило с папашей Стоукером.
Только что перед нами был кремень, нержавеющая сталь, и вдруг все это почти очеловечилось. Он глядел на меня и молчал. Потом облизнул губы.
– Вы правду сказали, что Глоссоп его отлупил? Я не ослышался?
– Лично я при этом не присутствовал, но мне рассказывал Дживс, а Дживс слышал от горничной Мэри, а горничная Мэри видела собственными глазами. Он вложил мальчишке ума – кажется, щеткой для волос.
– Ах ты черт!
У Полины глаза снова заблестели. Надежда явно ожила. Не исключено, что она даже захлопала в ладоши, радуясь как ребенок.
– Вот видишь, папа. Ты был к нему несправедлив, на самом деле он прекрасный человек. Ты должен пойти к нему и извиниться за то, что обидел его, и сказать, что покупаешь замок.
Ну зачем, зачем эта дурочка рванула напролом, это была большая ошибка. Там, где требуется тонкость и такт, девицы обязательно все испортят. Дживс вам объяснит, что в таких случаях надо изучить психологию индивидуума, а психология папаши Стоукера понятна и ежу. Ежу, естественно, но не ежихе. Если таким, как он, вдруг покажется, что родные и близкие хотят оказать на них давление, они тут же взбрыкивают. В Писании про них сказано, что, когда им говорят «пойди», они приходят,[28] а когда говорят «приди», они уходят; одним словом, если на двери написано: «От себя», он обязательно дернет ее к себе.
Я оказался прав. Если бы папашу Стоукера оставили в покое, он буквально через полминуты принялся бы вальсировать по комнате и разбрасывать из шляпы розы. Совсем немного – и нам явилось бы воплощение лучезарной доброты, а он вдруг возьми и оледеней, единственный глаз налился злобным упрямством. Спесивому самодуру пришлось не по нраву, что от него чего-то требуют.
– И не подумаю!
– Ну что ты, папа!
– Как ты посмела мне указывать, что я должен делать, а чего не должен?
– Я и не думала ничего указывать.
– Думала, не думала – теперь это не важно.
Дело приняло нежелательный оборот. Папаша Стоукер издавал рыкающие звуки, точно сумрачный бульдог. У Полины был такой вид, будто ей нанесли короткий удар в солнечное сплетение. Чаффи, судя по всему, еще не оправился от обиды, причиненной ему сравнением с лордом Вотвотли. Что касается меня, я считал, что спасти положение может только своевременное выступление дипломата-златоуста, но если ты знаешь про себя, что ты не дипломат и не златоуст, то лучше помалкивать, и потому я молчал.
Так что воцарилась тишина, и эта тишина длилась себе и длилась, становясь все более гнетущей, но вдруг раздался стук в дверь, и в комнате возник Дживс.
– Прошу прощения, сэр, – произнес он, переместившись как бы по воздуху к папаше Стоукеру и предлагая ему конверт на подносе. – Эту телеграмму только что принес с вашей яхты один из матросов, она была получена сегодня утром вскоре после вашего ухода. Капитан судна, полагая, что в ней могут содержаться срочные сообщения, дал ему указание доставить телеграмму сюда в дом. Я принял ее возле людской двери и поспешил сюда, дабы вручить вам лично.
До чего же прекрасно он все это изложил, прямо как в увлекательнейшем детективном романе, где напряжение шаг за шагом нагнетается, интрига закручивается и закручивается все изощреннее, и вот наконец наступает кульминация. Думаете, у папаши Стоукера захватило дух от волнения? Ничего подобного, он недовольно проворчал:
– То есть мне пришла телеграмма.
– Да, сэр.
– Так бы, черт возьми, сразу и сказали, а то развели турусы на колесах, никак остановиться не можете, будто в опере поете. Давайте.
Дживс со сдержанным достоинством передал ему послание и удалился, унося поднос. Стоукер принялся вскрывать конверт.
– Я этому Глоссопу в жизни ничего подобного не скажу, – объявил он, возвращаясь к прерванной дискуссии. – Если он сам пожелает прийти ко мне и извиниться, я, может быть, и…
Он издал звук, похожий на писк игрушечного надувного утенка, когда из него выходит воздух, и умолк. Челюсть отпала, он глядел на телеграмму с таким выражением, как будто вдруг обнаружил, что гладит тарантула. Потом с его уст сорвались слова, которые даже в наше распущенное время я считаю решительно неподходящими для дамского слуха.
Полина порхнула к нему с такой нежной дочерней озабоченностью, чело истерзано страданием и скорбью.[29]
– Папа, что случилось?
Старик с шумом хватал ртом воздух.
– Дождались!
– Да чего дождались-то?
– Чего? Ты спрашиваешь, чего? – Чаффи вздрогнул. – Сейчас объясню. Родственники решили опротестовать завещание Джорджа.
– Не может быть!
– Еще как может. Прочти сама.
Полина вникла в документ, потом растерянно подняла глаза.
– Но если им это удастся, плакали наши пятьдесят миллионов.
– Еще бы не плакали.
– У нас не останется ни цента.
Чаффи дернулся и ожил.
– Повтори! Ты хочешь сказать, вы потеряли все свои деньги?
– Похоже на то.
– Отлично! – вскричал Чаффи. – Великолепно! Грандиозно! Потрясающе! Гениально! Чудесно!
Полина вроде как подпрыгнула.
– Слушай, а ведь и правда!
– Еще бы! У меня ни гроша, у тебя ни гроша. Давай прямо сейчас, не теряя ни минуты, поженимся.
– Давай!
– Ну вот, теперь все встало на свои места. Теперь никто не будет сравнивать меня с лордом Вотвотли.
– Пусть только посмеют!
– После такого известия лорд Вотвотли сразу бы испарился.
– Не сомневаюсь. Только пятки бы сверкали.
– Но это же колоссально!
– Просто чудо какое-то!
– Никогда в жизни мне еще так не везло.
– И мне.
– И главное – в ту самую минуту!
– Именно!
– Потрясающе!
– Гениально!
От их искреннего юного ликованья у папаши Стоукера перекосилась физиономия, будто чирей на скуле вскочил.
– Да прекратите вы этот позорный детский лепет и послушайте, что я скажу. Вы что, совсем спятили? Какую чушь ты несешь – мы потеряли все свои деньги. По-твоему, я буду сидеть сложа руки и не подам апелляцию? У них нет ни малейшего шанса. Старина Джордж был так же нормален, как я, это засвидетельствует мой друг сэр Родерик Глоссоп, величайшее светило английской психиатрии.
– Никакой он тебе не друг.
– Стоит ему только появиться в суде, и всё, что они состряпают, лопнет как мыльный пузырь.
– Не будет сэр Родерик свидетельствовать в твою пользу, ведь ты поссорился с ним.
Папаша Стоукер стал надуваться, как индюк, или, если хотите, как воздушный шар.
– Кто сказал, что я с ним поссорился? Да у нас с сэром Родериком Глоссопом самые сердечные, дружеские отношения, покажите мне недоумка, кто посмеет в этом усомниться. Подумаешь, случилось пустячное минутное недоразумение, с самыми близкими друзьями такое бывает, но все равно мы с ним как родные братья.
– А если он не придет к тебе извиняться?
– Чтобы он пришел извиняться ко мне? Об этом и речи быть не может. Само собой разумеется, приносить ему извинения буду я. Я считаю себя человеком чести, и, если я осознал, что был не прав и обидел своего лучшего друга, я всегда готов это искренне признать. Конечно, я извинюсь перед ним, и он примет мои извинения с тем же великодушием, с той же широтой души, с какой я их принесу. Сэр Родерик Глоссоп чужд мелочности. Через две недели он приедет в Нью-Йорк и потрясет всех своим выступлением в суде. Как называется гостиница, в которой он остановился? «Морские дали»? Сейчас же позвоню ему и договорюсь о встрече.
Пришлось мне вмешаться:
– Его в гостинице нет. Я это доподлинно знаю, потому что Дживс пытался дозвониться до него, но не смог.
– А где же он в таком случае?
– Не могу сказать.
– Но где-то же он должен быть?
– Должен, – согласился я, сочтя логику его рассуждений здравой. – И где-то он, несомненно, находится. Вы хотите знать, где? Очень возможно, что уже в Лондоне.
– Почему в Лондоне?
– А почему нет?
– Он собирался ехать в Лондон?
– Не исключаю такой возможности.
– Вы знаете его лондонский адрес?
– Не знаю.
– Кто-нибудь из вас знает?
– Я – нет, – сказала Полина.
– И я тоже, – сказал Чаффи.
– Никакого от вас от всех толку, – рассвирепел папаша Стоукер. – Ступайте прочь! Мы заняты.
Эти слова были адресованы Дживсу, который снова возник в кабинете. Удивительная у этого человека особенность: вот вы его сейчас видите, и вдруг его нет. Вернее, наоборот: вот его нет, и вдруг вы его видите. Болтаете о том о сем и вдруг ощущаете чье-то присутствие, а это, оказывается, он и есть.
– Прошу прощения, сэр, – сказал Дживс. – Я хотел переговорить с его светлостью, всего минуту.
Чаффи махнул рукой. Вконец расстроился, бедняга.
– После, Дживс.
– Хорошо, милорд.
– Мы сейчас немного заняты.
– Понимаю, милорд.
– Я уверен, найти человека столь известного, как сэр Родерик, не составит никакого труда, – заключил папаша Стоукер. – Его адрес значится в «Кто есть кто». У вас есть «Кто есть кто»?
– Нету, – сказал Чаффи.
Стоукер воздел руки к небесам:
– Ну, знаете!
Дживс кашлянул.
– Прошу простить мою навязчивость, сэр, но я, мне кажется, мог бы вам сообщить, где сейчас находится сэр Родерик. Если я только не ошибся в своем предположении, что вам так необходимо найти именно сэра Родерика Глоссопа.
– Ну конечно, его. Как по-вашему, сколько имеется сэров Родериков среди моих знакомых? Так где же он?
– В парке, сэр.
– То есть в этом парке, здесь?
– Да, сэр.
– Так ступайте к нему и попросите скорее прийти сюда. Скажите, мистер Стоукер желает незамедлительно видеть его по чрезвычайно важному делу. Нет, постойте, не ходите, я сам пойду. Где именно в парке вы его видели?
– Сам я его не видел, сэр. Мне просто сообщили, что видели его в парке.
Папаша Стоукер крякнул от досады.
– В каком именно месте парка, черт возьми, его видели те, кто просто сообщил вам, что просто видели его в парке?
– В сарае садовника, сэр.
– Как вы сказали – в сарае садовника?!
– Да, сэр.
– Что он делает в сарае садовника?
– Сидит, я полагаю, сэр. Как я уже заметил, сэр, я не беседовал с ним лично. Источник полученных мной сведений – констебль Добсон.
– А? Что? Констебль Добсон? Это еще кто такой?
– Полицейский, который вчера вечером арестовал сэра Родерика, сэр.
Дживс слегка поклонился всем корпусом и вышел из комнаты.