Должен признаться, я терпеть не могу истории, где автор все время перескакивает, пропуская огромные сюжетные куски, а вы извольте сами догадываться, что произошло в промежутке. Например, десятая глава кончается тем, что героя заманивают в логово преступников в подземелье и ловушка захлопывается, а в начале одиннадцатой он уже очаровывает всех светской любезностью на веселом балу в испанском посольстве. Поэтому, мне кажется, я должен самым подробным образом, шаг за шагом описать все перипетии приключения, в результате которого я оказался и на воле, и на свободе, – надеюсь, вы понимаете разницу.
Впрочем, когда за дело берется такой мудрый стратег, как Дживс, подобная необходимость отпадает, зачем попусту тратить время. Если Дживс взялся доставить вас из пункта А в пункт Б, например, из каюты на яхте старого хрыча Стоукера на берег возле вашего коттеджа, он вас просто туда доставит. И никаких трудностей, препятствий, никаких волнений, суеты. Описывать решительно нечего. Вы просто протягиваете руку, берете первую попавшуюся банку ваксы, мажете лицо, прогуливаетесь в свое удовольствие по палубе, неторопливо спускаетесь по трапу, сердечно машете на прощанье членам команды, которые в это время стоят возле борта и плюют в воду, садитесь в лодку и через десять минут, вдыхая прохладный ночной воздух, ступаете на берег. Ювелирная работа.
Я сказал об этом Дживсу, когда мы причалили к пристани, и он ответил, что это чрезвычайно любезно с моей стороны.
– При чем тут любезность, Дживс? Повторяю: ювелирная работа, я вами горжусь.
– Благодарю вас, сэр.
– Это я вас благодарю, Дживс. Однако что же теперь?
Мы отошли от пристани и сейчас стояли на дороге возле калитки моего сада. Тишина. Над головой сверкали звезды. Мы были наедине с Природой. Даже сержант полиции Ваулз и констебль Добсон не подавали признаков жизни. Выражаясь высоким штилем, Чаффнел-Риджис спал. Однако, взглянув на часы, я обнаружил, что всего начало десятого. Помнится, я страшно удивился. Испытав все сопряженные с пленом эмоциональные состояния и побывав на дыбе – позволю себе эту метафору – нравственных мучений, я думал, что прошло очень много времени, наверняка уже второй час, а то и больше.
– А теперь-то что, Дживс? – повторил я.
Я заметил на его породистом лице легкую улыбку, и она мне не понравилась. Конечно, я благодарен ему, он спас меня от участи, которая похуже смерти, но надо уметь держать себя в руках. Я смерил его надменным взглядом, как я это умею, и холодно спросил:
– Вас что-то рассмешило, Дживс?
– Прошу простить меня, сэр. Я не хотел этого показывать, но ничего не смог с собой поделать. У вас и правда не совсем обычный вид, сэр.
– У кого угодно будет не совсем обычный вид, если его намазать ваксой.
– Конечно, сэр.
– Даже у Греты Гарбо.[20]
– Совершенно справедливо, сэр.
– Или у Ральфа Инджа.[21]
– Вы, безусловно, правы, сэр.
– Тогда избавьте меня от обидных замечаний, Дживс, и ответьте на мой вопрос.
– Боюсь, сэр, я забыл, о чем вы меня спрашивали.
– Я вас спросил и снова спрашиваю – а теперь-то что?
– Вы желаете получить от меня совет касательно ваших дальнейших действий, сэр?
– Ну да.
– Я бы посоветовал вам пойти в коттедж, сэр, и отмыть лицо и руки.
– Ну что ж, разумно. Я и сам собирался.
– После чего, если вам будет угодно выслушать мое мнение, сэр, вам стоило бы первым же поездом уехать в Лондон.
– Опять-таки разумно.
– Как только вы окажетесь в Лондоне, я порекомендовал бы вам отправиться на континент, в какой-нибудь большой город, например в Париж или в Берлин, а может быть, даже и дальше – в Италию.
– Или в солнечную Испанию?
– Да, сэр, можно и в Испанию.
– А то и в Египет?
– В это время года, сэр, вы сочтете, что в Египте слишком жарко.
– И вполовину не так жарко, как в Англии, если папаша Стоукер меня снова сцапает.
– Справедливо, сэр.
– Это же бандит, Дживс! Разбойник! Такие с хрустом разгрызают бутылки и прибивают себе воротнички сзади прямо к телу гвоздями.
– Мистер Стоукер, без сомнения, очень властный человек, сэр.
– А ведь когда-то, Дживс, я считал сэра Родерика Глоссопа людоедом. А тетю Агату людоедкой. Но куда им до него, дряхлые, беззубые шавки. В связи с чем возникает необходимость задуматься о вашей службе. Вы планируете вернуться на яхту и продолжать поддерживать отношения с этим отвратительным субъектом?
– Нет, сэр. Вряд ли мистер Стоукер окажет мне радушный прием. Обнаружив, что вы совершили побег, джентльмен столь острого ума легко сообразит, что это я помог вам покинуть яхту. Я вернусь на службу к его светлости, сэр.
– Представляю, как он обрадуется.
– Вы очень добры, сэр.
– Да ничуть, Дживс. Любой бы обрадовался.
– Благодарю вас, сэр.
– Стало быть, вы вернетесь в замок?
– Да, сэр.
– Ну что ж, от души желаю вам доброй ночи. Я вам напишу, Дживс, сообщу, где я и как все сложилось.
– Спасибо, сэр.
– Да это вам спасибо, Дживс. В конверт будет вложено небольшое доказательство моей благодарности.
– Вы чрезвычайно щедры, сэр.
– Это я-то щедр? Дживс, если б не вы, я бы сейчас томился в заточении на этой пиратской яхте! Я вам так благодарен, неужели вы не понимаете?
– Как же, сэр.
– Кстати, есть сегодня поезд на Лондон?
– Есть, сэр. В 22.21. Вы свободно успеете на него. Боюсь, это не экспресс.
Я махнул рукой:
– Любой годится, Дживс, лишь бы двигался, лишь бы колеса крутились и станции проползали мимо. Доброй ночи.
– Доброй ночи, сэр.
Я вошел в коттедж в приподнятом настроении. И радость моя ничуть не уменьшилась, когда я обнаружил, что Бринкли до сих пор не вернулся. Как хозяин я имел полное право посмотреть косо на то, что эту скотину отпустили на один вечер, а он прихватил ночь, а заодно и день, но в качестве частного лица с густым слоем ваксы на физиономии я его отсутствие только приветствовал. В таких случаях, любит повторять Дживс, что может быть дороже уединенья?
Я скорей в спальню, налил в таз воды из кувшина, потому что в сельских коттеджах Чаффи ванные комнаты были не предусмотрены. Окунул лицо в воду и хорошенько намылил, потом тщательно ополоснул и подошел к зеркалу. Вообразите же мое смятение, когда я увидел, что по-прежнему чернехонек, как негр, будто и не умывался. Порой жизнь вынуждает нас шевелить извилинами, и я довольно скоро набрел на разгадку: вспомнил, что слышал от кого-то или где-то читал, что ваксу можно удалить сливочным маслом. Только я хотел спуститься вниз и взять масленку, как вдруг услышал шум.
А когда человек в моем положении, которое можно сравнить лишь с положением загнанного оленя, слышит в доме шум, он должен очень и очень хорошо подумать, какой шаг ему следует предпринять. Вполне возможно, размышлял я, что это бежит по следу Дж. Уошберн Стоукер, он заглянул в каюту, увидел, что она пуста, и, естественно, первым делом кинулся к моему коттеджу. Поэтому покинуть спальню я покинул, но не как разъяренный лев, вырвавшийся из своего логова, а скорее как робкая улитка, чуть высунувшая во время грозы рожки из раковины. Я просто встал на пороге и чутко вслушивался.
А в доме происходило что-то очень любопытное. Не знаю, кто устроил этот шум, но устроил он его в гостиной, и, как мне показалось, там крушили мебель. Сообразив, что, даже охотясь за мной, папаша Стоукер, человек умный и практичный, не стал бы терять время на такую глупость, я собрался наконец с силами, подкрался на цыпочках к перилам и глянул одним глазком вниз.
Это я только говорю – гостиная, на самом деле это был просто холл. Холл был довольно прилично обставлен: стол, высокие стоячие часы, диван, два стула, несколько стеклянных витрин с чучелами птиц. С того места, где я стоял возле перил и глядел вниз, вся композиция лежала передо мной как на ладони. Внизу было темно, но я все видел, потому что на каминной полке горела керосиновая лампа. В ее свете мне удалось разглядеть, что диван перевернут, стулья торчат из окна, витрины с чучелами птиц разбиты, и последний штрих – в дальнем углу какая-то смутная тень вела борцовский поединок со стоячими часами.
Я не мог бы с уверенностью сказать, кто из них одерживает победу. Почувствуй я спортивный азарт, я бы, пожалуй, все-таки поставил на часы, но никакого спортивного азарта не было и в помине. В положении участников вольного поединка произошло неожиданное изменение, и я увидел лицо смутной тени. Это был Бринкли. Можете себе представить, какое возмущение меня охватило! Этот большевистский выродок вернулся домой, точно паршивая овца, прошлявшись где-то больше суток, к тому же мертвецки пьяный.
Во мне мигом проснулся владелец собственности. Я забыл о том, что не надо мне показываться людям на глаза, во мне пылал праведный гнев: как смеет этот слабоумный изобретатель пятилеток разрушать жилище Вустера!
– Бринкли! – рявкнул я.
Наверное, сначала он подумал, что голос исходит из часов, потому что набросился на них с удвоенной злобой.
Потом вдруг увидел меня, оторвался от часов и застыл в удивлении. Часы покачались вправо-влево, с резким толчком встали в вертикальное положение и, пробив тринадцать ударов, замолкли.
– Бринкли! – снова крикнул я и хотел добавить «Черт вас подери!», но тут глаза его заблестели – именно так блестят глаза у человека, когда он все понял. Бринкли еще с минуту постоял, выпучившись, потом как завопит:
– Господи помилуй! Сатана!
И, схватив мясницкий нож, который он положил на каминную полку, видимо, считая, что такую вещь всегда полезно иметь под рукой, он прыжками кинулся вверх по лестнице.
Да, жизнь моя была на волоске. Если у меня когда-нибудь будут внуки – сейчас мне, впрочем, кажется, что вряд ли, – и они захотят, собравшись возле моих колен, чтобы я рассказывал им на ночь сказки, я расскажу им, как влетел в спальню на сотую долю секунды раньше этого убийцы с ножом. И если после моего рассказа они станут биться ночью в судорогах и без конца просыпаться с криком, они получат лишь слабое представление о том, что пережил тогда их дряхлый дед. Утверждать, что Бертрам почувствовал себя в безопасности, когда захлопнул за собой дверь, заперся на ключ, приставил к двери кресло, а к креслу придвинул кровать, было бы намеренным искажением. Вы поймете, каково было в тот миг мое душевное состояние, если я признаюсь: загляни сейчас ко мне Дж. Уошберн Стоукер, я обрадовался бы ему как родному брату.
Бринкли через замочную скважину уговаривал меня выйти из комнаты, ему непременно нужно посмотреть, какого цвета у меня внутренности. И знаете, что было особенно страшно в этом безумии? Он обращался ко мне очень почтительно, точно так же, как и всегда. Даже все время называл «сэр», что уж было полным абсурдом. Представьте ситуацию: вы просите человека выйти из комнаты, чтобы разрезать его на части мясницким ножом, какой смысл добавлять чуть не к каждому слову «сэр»? Одно с другим плохо согласуется.
Тут мне подумалось, что для начала следует развеять явное заблуждение, которое возникло в его мозгу.
И я приблизил губы к двери.
– Бринкли, да вы успокойтесь.
– Успокоюсь, если вы выйдете из комнаты, сэр, – ответил он вежливо.
– Поймите, я вовсе не Сатана.
– Нет, сэр, вы Сатана.
– Да нет же, говорю вам.
– Вы Сатана, сэр.
– Я – мистер Вустер.
Он издал истошный вопль:
– У него там мистер Вустер!
Нынче не принято произносить вслух монологи, находясь наедине с самим собой, не то что в старину, поэтому я заключил, что он адресуется к какому-то третьему лицу. И конечно же, услышал зычный, одышливый, аденоидный голос:
– Что там такое происходит?
Мой вечно бодрствующий сосед, сержант полиции Ваулз!
Осознав, что рядом находится представитель Закона, я почувствовал невыразимое облегчение. Конечно, мне далеко не все нравится в этом бдительном служаке – к примеру, его привычка совать нос в чужие гаражи и садовые сараи, однако привычки привычками, а в такой ситуации его появление, без всякого сомнения, может оказаться чрезвычайно полезным. Не всякий справится с допившимся до белой горячки лакеем, тут нужен сильный характер и присутствие духа, а этими качествами наш необъятных размеров хранитель мира и спокойствия обладал в полной мере. И я только собрался призвать его к выполнению долга соответствующими криками из-за двери, как вдруг какой-то голос шепнул мне, что благоразумнее промолчать.
Беда в том, что эти ревностно несущие службу полицейские сержанты непременно должны задержать вас и допросить. Обнаружив Бертрама Вустера, который расхаживает по дому в подозрительном виде с черной от ваксы физиономией, сержант Ваулз вряд ли просто посмеется и уйдет, не тот это человек. Как я уже сказал, он задержит меня и станет допрашивать. Вспомнив наши с ним встречи прошлой ночью, он проявит особую настороженность. Непременно захочет отвести меня в полицейский участок, пошлет кого-нибудь к Чаффи и попросит его прийти и посоветовать, что со мной делать. Вызовут врачей, начнут прикладывать лед. И в конечном итоге продержат меня в околотке бог весть сколько, старый хрыч Стоукер успеет обнаружить, что моя каюта пуста, постель не смята, и ринется на берег, чтобы изловить беглого жениха и снова водворить на яхту.
Так что, хорошенько подумав, я решил молчать. И затаил дыхание.
Из-за двери доносился оживленный диалог, и даю вам честное слово: не знай я с высшей степенью достоверности, как сильно пьян этот страннейший тип Бринкли, подумал бы, что он из отряда девочек-скаутов, вообще капли в рот не берет. Если вселенская пьянка и оказала на него какое-то действие, то оно ощущалось лишь в необыкновенной ясности речи и кристальной четкости артикуляции, будто серебряный колокольчик звенел.
– Там, в комнате, – Сатана, сэр, он сейчас убивает мистера Вустера, – говорил Бринкли, и клянусь, я ни у кого не слышал таких богатых модуляций в голосе, разве что у дикторов радио.
Думаю, вы сочли бы такого рода сообщение в достаточной мере сенсационным, однако ум сержанта Ваулза откликнулся на него не сразу. Сержант был из тех педантов, которые любят делать все строго по порядку и расставлять по своим местам. Сейчас, судя по всему, его интерес был сосредоточен исключительно на мясницком ноже.
– Почему у вас в руках этот нож? – спросил он.
Сколько уважения прозвучало в ответе Бринкли, какая почтительность, превзойти его было просто невозможно!
– Я его взял, сэр, чтобы сражаться с Сатаной.
– С каким таким Сатаной? – спросил сержант Ваулз, обращаясь к следующему пункту из списка актуальных вопросов.
– С черным Сатаной, сэр.
– С черным?
– Да, сэр. Он в этой комнате, убивает мистера Вустера.
Теперь, когда они наконец добрались до этого сообщения, сержант Ваулз проявил интерес и к нему.
– В этой комнате?
– Да, сэр.
– Убивает мистера Вустера?
– Да, сэр.
– Мы не можем этого допустить, – сурово произнес сержант Ваулз и прищелкнул языком, я это слышал.
В дверь властно постучали.
– Эй!
Я продолжал благоразумно молчать.
– Извините меня, сэр, – это сказал Бринкли, и, судя по звуку шагов на лестнице, я понял, что он покинул наше небольшое общество, вероятно, для того, чтобы еще раз вступить в единоборство с часами.
Снова раздался стук.
– Эй, вы, там!
Я воздержался от комментария.
– Мистер Вустер, это вы там, в комнате?
Я понимал, что беседа носит несколько односторонний характер, но изменить положение не мог. Приблизился к окну и выглянул, просто так, без всякой цели, и только сейчас – не знаю, поверите вы мне или нет, – в голове вдруг мелькнула мысль, что ведь можно и улизнуть подальше от этой отвратительной сцены. До земли было недалеко, я сразу почувствовал великое облегчение и принялся связывать простыни, чтобы потом дать деру к калитке.
И тут сержант Ваулз вдруг снова подал голос:
– Эй!
И снизу ему ответил Бринкли:
– Да, сэр?
– Вы там поосторожней с лампой.
– Да, сэр.
– Смотрите не опрокиньте ее.
– Да, сэр.
– Эй!
– Да, сэр?
– Вы сейчас дом подожжете!
– Да, сэр.
Где-то разбилось стекло, и сержант Ваулз поскакал вниз. И тотчас же раздался звук, который позволил мне заключить, что Бринкли исчерпал все свои возможности, выбежал из парадной двери и захлопнул ее за собой. Потом дверь еще раз хлопнула, наверное, сержант тоже устремился в сад. А в замочную скважину стала вползать тонкая струйка дыма.
До чего же славно горят наши старые сельские коттеджи! Вы просто подносите к ним спичку – или роняете в холле керосиновую лампу, как в нашем с вами случае, – и они вспыхивают, как хворост. Не прошло и минуты, как я услышал веселое потрескиванье, а пол в углу комнаты вдруг жизнерадостно запылал.
Для Бертрама этого оказалось довольно. Только что я спокойно связывал простыни, надеясь отбыть, что называется, с большой пышностью, не спешил, не суетился и вообще делал все в свое удовольствие. Но теперь времени терять нельзя, тут не до вальяжности, не до праздного комфорта. Дальше все понеслось таким темпом, что кошки на раскаленной крыше могли бы научиться у меня многим полезным приемам.
Помню, мне как-то встретился в газете такой психологический тест под названием: «Что вы станете спасать, если в доме начнется пожар?» Кажется, среди предложенных на выбор ответов фигурировал грудной младенец, картина несметной ценности и, если не ошибаюсь, парализованная тетушка. Богатый выбор, я понимаю, вам рекомендовалось сосредоточиться и всесторонне обдумать каждый вариант.
Но я сейчас не стал и думать. Банджо! Где оно? Черт, я же оставил его в гостиной! Надеюсь, вы поймете мое горе, когда я это вспомнил. Но бежать вниз за дорогим сердцу музыкальным инструментом было невозможно. Задорно пляшущий огонь быстро распространялся, так что я вообще имел верные шансы зажариться, как фазан. Горестно вздохнув, я кинулся к окну и пал на землю, как роса.[22]
Или дождь? Вечно забываю. Вот Дживс, тот все помнит.
Я благополучно приземлился, тихонько пробрался сквозь живую изгородь в том месте, где мой сад за домом граничит с крошечным участком сержанта Ваулза, и давай Бог ноги, пока не оказался в небольшом лесу примерно в полумиле от бурлящего центра событий. Небо было охвачено заревом, я слышал, как там, вдали, местная пожарная команда тушит пожар.
Я сел на пенек и стал обдумывать положение, в котором оказался.
По-моему, Робинзон Крузо, когда жизнь переставала гладить его по головке, – а может, это был не Робинзон Крузо, а кто-то другой, – имел обыкновение составлять что-то вроде расчета прибылей и убытков, чтобы понять, в выигрыше он находится в данный момент или в проигрыше. Я считаю, он очень правильно поступал.
Вот и я тоже сделал сейчас такой расчет. В уме, конечно, и настороженно оглядываясь по сторонам, не появились ли преследователи.
Вот что у меня получилось:
Прибыль
Что ж, я вроде бы жив.
Убытки
Да, но твой дурацкий дом сгорел.
Прибыль
Не мой, а Чаффи.
Убытки
Знаю, но в нем были все твои вещи.
Прибыль
Ничего ценного.
Убытки
А банджо?
Прибыль
Ах ты черт! Верно.
Убытки
Мог бы и пораньше вспомнить.
Прибыль
Не сыпь соль на рану.
Убытки
Разве я сыплю? Я просто говорю, что твое любимое банджо превратилось в кучку пепла.
Прибыль
Ты предпочел бы, чтобы я сам превратился в кучку пепла?
Убытки
Довольно убогая логика.
Прибыль
Ладно, по крайней мере от Стоукера я избавился.
Убытки
Почему ты решил, что избавился?
Прибыль
Он меня пока не поймал.
Убытки
Не поймал, но может и поймать.
Прибыль
Я еще могу успеть на поезд 22.21.
Убытки
Дуралей, у тебя физиономия в ваксе, кто тебя пустит в поезд.
Прибыль
Ваксу можно стереть сливочным маслом.
Убытки
Но у тебя нет сливочного масла.
Прибыль
Я могу купить.
Убытки
На что? Разве у тебя есть деньги?
Прибыль
В общем, нет.
Убытки
То-то и оно.
Прибыль
Масло я могу у кого-нибудь попросить.
Убытки
У кого?
Прибыль
У кого? Ну конечно, у Дживса. Нужно только пойти в замок, рассказать все Дживсу и попросить его помочь. И все, больше волноваться не о чем, Дживс принесет тонну сливочного масла. Видишь, как все легко и просто, нужно только уметь шевелить извилинами и никогда не терять голову.
И клянусь, записать что-нибудь против этого пункта в графу «Убытки» было нечего. Я тщательно его проанализировал, пытаясь найти в нем хоть какой-нибудь изъян, но через пять минут увидел, что счет убытков в этой строчке так и останется пуст. Я в несомненном выигрыше.
Конечно, размышлял я, подумать бы мне об этом решении с самого начала. Ну что может быть проще, рассудите сами. Дживс, конечно, сейчас уже в замке, нужно только пойти туда и найти его, он принесет на роскошном подносе сколько угодно сливочного масла. И не только принесет масла, но и одолжит денег, чтобы купить билет до Лондона, и, может быть, даже еще останется на молочную шоколадку, они есть в автомате на станции. Ура, я спасен.
Я поднялся со своего пенька в довольно бодром настроении и двинулся в путь. Спасая свою жизнь, если можно так сказать, я слегка заблудился, но, в общем, довольно скоро вышел на дорогу и через какие-нибудь четверть часа постучал в дверь, где находились людские помещения замка.
Ее отперла небольшого роста особа женского пола – как я определил, судомойка, – и, увидев меня, в ужасе ахнула, потом с пронзительным визгом шлепнулась навзничь и принялась кататься, колотя по полу пятками. Очень может быть, что изо рта у нее шла пена.