Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Бертрам Вустер не из тех, кого можно обвести вокруг пальца, спросите у кого угодно в «Трутнях». Глаз у меня наметанный. Я наблюдаю и делаю заключение. Взвешиваю свидетельские показания и делаю выводы. Поэтому не прошло и двух минут, как я, так сказать, раскусил дядюшку Джорджа. Я такие вещи за версту вижу.
И то, что я увидел, показалось мне чудовищной нелепостью. Впрочем, судите сами.
Помнится, еще в то время, когда я начал ходить в школу, толстяк дядя Джордж по праву считался одной из самых гротескных личностей в Лондоне. Тогда он был просто тучный, но с тех пор, день ото дня набирая вес, достиг таких размеров, что его портной снимает с него мерку вместо гимнастики. Дядюшка Джордж — известный завсегдатай лондонских клубов, один из тех страдающих одышкой джентльменов, которые в облегающих визитках и серых цилиндрах, слегка задыхаясь на подъеме, прогуливаются в хорошую погоду по Сент-Джеймс-стрит. Пустите ищейку в любой фешенебельный клуб от Пиккадилли до Пелл Мелл, и вы вспугнете сразу с полдюжины дядей Джорджей.
Обычно он проводит время в «Собаках» и между обедом и ужином, потягивая виски с содовой, дремлет в курительной. Если находит благодарного слушателя, то начинает ему жаловаться на пищеварение. Примерно дважды в год печень дядюшки Джорджа заявляет ему официальный протест, и он отбывает на воды в Харроугейт или Карлсбад. Потом возвращается, и все идет по-старому. Короче говоря, никому и в голову бы не пришло, что дядюшка Джордж может пасть жертвой нежной страсти. Однако, уверяю вас, все ее признаки были налицо.
В тот день старый греховодник ворвался ко мне ни свет, ни заря, я еще даже не успел после завтрака сигарету выкурить.
— О, Берти! — сказал он.
— Что?
— Послушай, эти твои галстуки… Скажи, где ты их покупаешь?
— У Блачера, в Берлингтонском пассаже.
— Благодарю.
Он подошел к зеркалу и стал себя разглядывать с самым серьезным видом.
— Соринка в глаз попала? — вежливо поинтересовался я.
Тут я вдруг заметил, что у него на лице играет ужасно глупая самодовольная улыбка. Признаться, у меня даже мороз по коже пошел. Надо сказать, физиономия дядюшки Джорджа и так-то глаз не радует, а уж с этой ухмылкой она производила прямо-таки удручающее впечатление.
— Ха! — сказал он.
Потом издал протяжный вздох и повернулся ко мне. Как раз вовремя, не то бы зеркало не выдержало и пошло трещинами.
— А я не так стар, — задумчиво проговорил он.
— Не стар для чего? — сказал я.
— Собственно говоря, я в расцвете лет. Кроме того, молодой и неопытной девушке нужен мужчина солидный и в летах, на которого можно положиться. Крепкий дуб, а не молодое деревце.
Как я уже сказал, тут-то до меня и дошло.
— Господи, Боже мой, дядя Джордж! Уж не собираетесь ли вы жениться?
— Кто не собирается? — сказал он.
— Вы.
— Собираюсь. Почему бы мне не жениться?
— Но, послушайте…
— Статус женатого человека весьма почетен.
— Да, конечно.
— В браке человек становится лучше, Берти.
— Кто вам сказал?
— Это я говорю. Брак превращает человека из легкомысленного шалопая в… э-э… нелегкомысленного шалопая. Да, Берти, я намерен жениться, черт побери, и если Агата начнет совать нос не в свое дело, я… я… в общем, уж я знаю, как мне поступить.
Он удалился с надменным видом, а я позвонил Дживса. На мой взгляд, положение требовало обстоятельного разговора.
— Дживс, — сказал я.
— Сэр?
— Вы ведь знаете моего дядюшку Джорджа?
— Да, сэр. Вот уже несколько лет, как его светлость мне знаком.
— Я не то хотел спросить. Я хотел спросить, знаете ли вы, что дядя Джордж надумал?
— Его светлость собирается заключить брачный союз, сэр.
— Боже мой! Он сам вам об этом сказал?
— Нет, сэр. По чистой случайности я имею удовольствие знать невесту его светлости.
— Вы знакомы с этой девушкой?
— Да, я знаком с этой юной особой, сэр. От ее тетки, с которой она вместе проживает, я и узнал о том, что его светлость предполагает вступить в брак.
— Кто эта юная особа?
— Некая мисс Платт, сэр. Мисс Рода Платт. Проживает в небольшом доме под названием «Глициния», Китченер-роуд, Восточный Далвич.
— Молоденькая?
— Да, сэр.
— Вот старый дурень!
— Да, сэр. Конечно, я бы никогда не позволил себе употребить подобное выражение, но, должен признаться, его светлость поступает опрометчиво. Однако следует помнить, что нередко джентльмены, достигшие определенных лет, поддаются сентиментальным порывам. Вероятно, они впадают в состояние, которое я бы назвал чем-то вроде бабьего лета или золотой осени, когда у них временно наступает вторая молодость. Насколько мне известно, подобный феномен чаще всего наблюдается в Соединенных Штатах Америки, в частности, среди наиболее богатых граждан города Питтсбурга. Общеизвестно, как мне говорили, они, если их не остановить, рано или поздно порываются жениться на хористках. Отчего это происходит, я затрудняюсь объяснить, но…
Я понял, что Дживс сел на своего конька, и перевел разговор в другую плоскость.
— По тому, как дядюшка себя вел, когда заговорил о том, как тетя Агата примет эту новость, я догадался, что мисс Платт — особа невысокого звания.
— Да, сэр. Она официантка, служит в клубе его светлости.
— Боже мой! Пролетарка!
— Буржуазка, сэр.
— Да, возможно, с некоторой натяжкой. Но вы меня понимаете.
— Да, сэр.
— Удивительно, Дживс, — задумчиво сказал я, — почему сейчас так модно жениться на официантках? Если помните, мистер Литтл, пока не остепенился, несколько раз порывался отколоть этот номер.
— Да, сэр.
— Странно!
— Да, сэр.
— Что ж, мода есть мода. Вопрос, который надо немедленно обсудить, состоит вот в чем — как тетя Агата посмотрит на это дело? Вы ее знаете, Дживс. Она совсем на меня не похожа. Я человек широких взглядов. Если дядюшка желает жениться на официантке — пусть женится. В конце концов, место не красит человека… как там дальше?
— Не место красит человека, а человек место, сэр.
— Ладно, пусть так. Хотя не понимаю, какая разница. Несмотря на все это, как говорится, девушка есть девушка.
— Как говорится, девица есть девица, сэр. Так написал поэт Бернс в одном из своих…
— Хорошо, пусть девица, если вам так больше нравится.
— Я не отдаю предпочтение какому-либо из этих двух вариантов, сэр. Дело в том, что поэт Бернс…
— Довольно о поэте Вернее.
— Хорошо, сэр.
— Забудьте о поэте Вернее.
— Хорошо, сэр.
— Выбросьте поэта Бернса из головы.
— Немедленно выкину, сэр.
— Нам необходимо поговорить не о поэте Вернее, а о тетушке Агате. Она устроит скандал.
— Весьма вероятно, сэр.
— И хуже всего, что она непременно втянет меня в эту историю. Нам остается единственный выход. Упакуйте мою зубную щетку, и давайте, пока не поздно, смоемся, не оставив адреса.
— Слушаюсь, сэр.
В этот момент в парадную дверь позвонили.
— Ха! — сказал я. — Кто-то пожаловал.
— Да, сэр.
— Может, дядюшка Джордж вернулся. Я открою, а вы идите укладывать вещи.
— Хорошо, сэр.
Я, беззаботно насвистывая, отворил дверь и узрел тетю Агату. Собственной персоной. Да, сюрприз не из приятных.
— А-а, здравствуйте, — выдавил я. Говорить ей, что я уезжаю и вернусь не раньше чем через два месяца, не было никакого смысла.
— Берти, я хочу поговорить с тобой, — выпалило проклятие семьи. — Я чрезвычайно встревожена.
Она влетела в гостиную и спланировала в кресло. Я плелся следом за ней и с грустью думал, что Дживс уже, наверное, пакует вещи. Теперь нам чемоданы вряд ли понадобятся. Я знал, зачем ко мне пожаловала тетя Агата.
— Я только что говорил с дядей Джорджем, — начал я, сразу переходя к делу, раз уж этого все равно не избежать.
— Я тоже, — сказала тетя Агата, театрально передернув плечами. — Представляешь, я еще не успела встать с постели, а он звонит и сообщает, что намерен жениться на какой-то невозможной девице из Южного Норвуда.
— Из Восточного Далвича, по сведениям весьма информированного лица.
— Хорошо, пусть из Восточного Далвича, такая же дыра. А кто тебе сказал?
— Дживс.
— Скажите на милость! Откуда он знает?
— Тетя Агата, на свете мало такого, чего Дживс не знает, — убежденно проговорил я. — Он знаком с этой девицей.
— Кто она?
— Официантка из клуба «Собаки».
Мое сообщение, как я и ожидал, возымело действие. Тетка пронзительно взревела, как Корнуэльский экспресс, мчащийся через железнодорожный переезд.
— Насколько я понял, тетя Агата, вы хотите помешать этому браку.
— Само собой разумеется!
— В таком случае есть только один способ. Позвольте мне позвать Дживса и спросить его совета.
Тетка немедленно приняла чопорный вид, вылитая grande dame старого regime.
— Неужели ты всерьез предлагаешь обсуждать наши семейные дела с твоим слугой?
— Разумеется. Дживс найдет выход из положения.
— Берти, я всегда знала, что ты глуп, — заявила родственница ледяным, — думаю, не выше трех градусов по Фаренгейту, — тоном. — Но надеялась, что у тебя сохранился хоть намек на чувство собственного достоинства и уважения к обществу, к которому ты принадлежишь.
— Тетя Агата, знаете ли вы, что сказал по этому поводу поэт Бернс?
Она бросила на меня уничтожающий взгляд.
— Совершенно ясно, что у нас только один выход, — сказала она, — предложить девице деньги.
— Деньги?
— Разумеется. Уже не в первый раз твой дядя вынуждает нас действовать подобным образом.
Мы умолкли и предались тягостным размышлениям. При воспоминании о юношеской влюбленности дяди Джорджа у нас в семье всегда предаются тягостным размышлениям. Я тогда был еще слишком юн и не вникал в подробности, но потом я много раз слышал эту историю от всех, включая самого дядю Джорджа. Стоит ему подвыпить, и он готов без конца об этом рассказывать. Она служила официанткой в баре, в «Крайтерионе», а он еще не был титулованной особой. Ее звали Моди, и он страстно в нее влюбился, но семья и слышать о ней не желала. В конце концов родственники раскошелились и дали ей отступного. Весьма банальная история.
Я далеко не был уверен, что план тети Агаты удастся.
— Как хотите, конечно, — сказал я, — но вы очень рискуете. Судя по романам и пьесам, тот, кто становится на этот путь, всегда садится в лужу. Девица, гордо выпрямившись во весь рост, смотрит на него своим чистым неподкупным взором, а он чувствует себя последним подонком. И каждый раз симпатии зрителей оказываются на стороне девушки. На вашем месте я бы просто стоял на своем, а остальное предоставил Природе.
— Я тебя не понимаю.
— Ну, сами подумайте, на что похож дядя Джордж. Прямо скажем, не Грета Гарбо. Я бы дал девице возможность хорошенько к нему присмотреться. Тетя Агата, я знаю человеческую натуру, поверьте, и убежден, что нет на свете женщины, которая, постоянно видя перед собой дядю Джорджа в этих его ужасных жилетах, сама не даст ему от ворот поворот. К тому же учтите, что девице придется смотреть, как дядя Джордж ест, а когда он чуть не с головой зарывается в пищу, зрелище не для…
— Берти, если тебя не затруднит, перестань нести околесицу, я буду тебе очень обязана.
— Как скажете, тетенька. И все же, по-моему, вы попадете в крайне неловкое положение, если станете предлагать девушке деньги.
— А я и не собираюсь. Переговоры с ней будешь вести ты.
— Я?
— Разумеется. Думаю, сотни фунтов будет предостаточно. На всякий случай я дам тебе незаполненный чек, и если возникнет необходимость, ты проставишь большую сумму. Главное — вызволить твоего дядю, сколько бы это ни стоило.
— Значит, вы хотите спихнуть это дело на мои плечи?
— В кои-то веки и ты можешь что-нибудь сделать для семьи.
— А когда она, гордо выпрямившись, посмотрит на меня чистым неподкупным взором, что я скажу на «бис»?
— Хватит рассуждать на эту тему. Через полчаса ты будешь в Восточном Далвиче. Поезда идут один за другим. Я останусь здесь, дождусь тебя, и ты обо всем отчитаешься.
— Но послушайте!
— Берти, ты немедленно отправишься к этой женщине.
— Пропади все пропадом!
— Берти! Я сдался.
— Ох, ну ладно, если вы так настаиваете.
— Настаиваю.
— Ладно, будь по-вашему.

Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь ездить в Восточный Далвич и предлагать незнакомке презренный металл, чтобы она отступилась от вашего дяди Джорджа. Если не приходилось, могу вас уверить, что на свете полно занятий куда более приятных. Я чувствовал себя скверно, когда ехал на вокзал. Я чувствовал себя скверно, трясясь в поезде. Мне было скверно, когда я шел по Китченер-роуд. Но совсем скверно я себя почувствовал, когда нажал на кнопку звонка у парадного крыльца и неопрятная горничная, открыв дверь, провела меня по коридору в комнату с розовыми обоями, фортепиано в углу и множеством фотографий на каминной полке. Ничто так не подавляет дух, как такая вот убогая гостиная где-нибудь в захолустном пригороде, за исключением разве что приемной дантиста, на которую эта комната была похожа. Обычно хозяева страстно порываются загромоздить ее столиками, на которых стоят чучела птиц в стеклянных ящиках. Чувствительный человек, поймав на себе холодный, укоризненный взгляд куропатки или еще какой-нибудь птахи, из которой вынули внутренности и набили ее опилками, способен потерять сознание.
В гостиной «Глицинии» стояло три таких стеклянных ящика, и, куда ни кинь взгляд, непременно упрешься в чучело. В двух ящиках сидело по одной птице, а в третьем — целая семья: снегирь-папа, снегирь-мама и маленький мастер Снегирь. Причем выражение лица у него было, как у малолетнего преступника, и он отравил мне настроение больше, чем все остальные чучела, вместе взятые.
Чтобы не встречаться взглядом с этим чудовищем, я подошел к окну и принялся рассматривать герань. В этот момент дверь отворилась и, обернувшись, я узрел особу, которую ни при каких обстоятельствах нельзя было принять за девушку. Наверное, ее тетка, мелькнула у меня мысль.
— О! Гм… Доброе утро, — с трудом выдавил я, потому что чувствовал себя так, будто меня оглушили. Комната вдруг показалась мне маленькой-маленькой, а тетушка такой огромной, что мне стало нечем дышать. Бывают люди, от которых нормальному человеку сразу становится тесно, и тетка явно принадлежала к их числу. Вся она состояла из огромных, вздымающихся округлостей. Должно быть, в свое время она была очень недурна, хотя и весьма упитанна. Но к тому времени, когда она появилась в моей жизни, вес у нее далеко выходил за все мыслимые пределы. Она была похожа на оперную певицу восьмидесятых годов прошлого века. Оранжевые волосы и платье пурпурного цвета усиливали сходство.
Тетушка показалась мне необыкновенно добродушной. Похоже, она обрадовалась Бертраму и расплылась в улыбке. — Наконец-то! — сказала она. Я ничего не понял.
— А?
— Но к племяннице, я думаю, лучше зайти попозже. Она только что уснула.
— О, в таком случае…
— Жалко ее будить, правда?
— Да, конечно, — с облегчением сказал я.
— Если подхватишь инфлюэнцу, то всю ночь не спишь, только утром задремлешь, ну и, конечно, жалко будить, правда?
— У мисс Платт инфлюэнца?
— Мы с ней думаем, что да. Но точно сказать можете только вы. Не будем терять времени. Раз уж вы пришли, посмотрите мое колено.
— Ваше колено?
Я ничего не имею против колен, но все в свое время и, можно сказать, в соответствующем месте. Сейчас, на мой взгляд, момент был неподходящий. Однако дама стояла на своем.
— Ну, что вы думаете о колене? — спросила она, поднимая завесу над святая святых.
Хочешь не хочешь, но вежливость — прежде всего.
— Ужас! — сказал я.
— Не поверите, какую боль оно мне причиняет.
— В самом деле?
— Так и стреляет, так и стреляет. Потом вроде проходит. И знаете, что самое смешное?
— Что? — сказал я, радуясь возможности посмеяться.
— В последнее время точно так же у меня болит вот здесь, в низу позвоночника.
— Не может быть!
— Честно. Будто раскаленной иголкой колет. Хочу, чтобы вы там тоже посмотрели.
— Что? Позвоночник?
— Да.
Я покачал головой. Вообще-то я большой любитель всяких забав, обожаю богемные шуточки и все такое прочее. Но всему есть предел, и мы, Вустеры, его не переходим.
— Это невозможно, — строго сказал я. — Никаких позвоночников. Колени — да. Позвоночники — нет.
Она удивилась.
— Ну и ну, — проговорила она. — Странный вы доктор, вот что я вам скажу.
Как вам уже известно, я очень быстро соображаю, и тут до меня начало доходить, что, должно быть, произошло какое-то недоразумение.
— Доктор?
— Вы ведь доктор?
— Вы приняли меня за доктора?
— А разве вы не доктор?
— Нет. Совсем не доктор.
Наконец все объяснилось. Пелена спала у нас с глаз. Мы поняли, что к чему. Я с самого начала подумал, что она веселая и добродушная. Сейчас моя догадка подтвердилась. Никогда не слышал, чтобы женщина так искренне смеялась.
— Хорошенькое дельце! — проговорила она, заливаясь хохотом и вытирая глаза носовым платком, который я ей одолжил. — Он не доктор! А кто же вы такой?
— Мое имя Вустер. Я пришел повидать мисс Платт.
— Зачем?
В этот момент я, безусловно, должен был достать чек и взять быка за рога. Но почему-то не смог. Понимаете, каково мне было? Предлагать деньги за то, что от твоего дядюшки отступятся, дело, мягко говоря, довольно скверное, а при сложившихся обстоятельствах и вовсе невозможное.
— Да так, знаете ли, просто хотел навестить. — Внезапно меня осенило. — Мой дядюшка слышал, что она нездорова, и просил меня повидаться с ней и узнать, как она себя чувствует, — сказал я.
— Ваш дядюшка?
— Лорд Яксли.
— Ой, значит, вы племянник лорда Яксли?
— Вот именно. Наверное, он у вас частый гость.
— Нет. Я его здесь ни разу не видела.
— Не видели?
— Нет. Признаться, у Роди он с языка не сходит, это верно, но почему-то она никак не решится пригласить его на чашку чая.
Я начал догадываться, что эта Роди, видно, блюдет свой интерес. Будь я девицей, имеющей жениха, и знай, что дома у меня существует экспонат, подобный этой тетушке, я бы тоже призадумался, стоит ли приглашать упомянутого жениха до того, как совершится церемония бракосочетания и он поставит в указанном месте свою подпись. Несомненно, эта тетушка — добрая душа и золотое сердце, но она особа совсем не того разбора, чтобы явить ее до времени своему Ромео.
— Вот, наверное, вы удивились, когда про все узнали? — сказала она.
— Еще бы.
— Хотя ничего окончательно не решено.
— Вы так считаете? Я полагал…
— Ой, нет. Роди пока думает.
— Понимаю.
— Она, конечное дело, понимает, что это большая честь. Но порой сомневается, не староват ли он для нее.
— Моя тетушка Агата того же мнения.
— Но, как ни крути, титул есть титул.
— Да, верно. А что вы сами об этом думаете?
— Ой, кому интересно, что я думаю. С нынешними девушками сладу нет.
— Да уж.
— Вот и я говорю, ничего путного у них не выйдет. Вот так-то.
— Вы совершенно правы.
Мне показалось, что нет особого смысла вести эту бесконечную беседу. У тетушки был такой вид, будто она готова болтать весь день. Но тут как раз вошла горничная и доложила, что приехал доктор.
Я поднялся.
— Ну что ж, мне пора.
— Уже уходите?
— Да, пойду, пожалуй.
— Ну пока.
— Счастливо оставаться, — сказал я и вышел на свежий воздух.

Зная, что меня ожидает дома, я бы, конечно, предпочел пойти в клуб и провести там остаток дня. Однако, чему быть, того не миновать.
— Ну? — сказала тетя Агата, когда я с опаской просочился в гостиную.
— В общем, и да, и нет, — отвечал я.
— Что это значит? Она отказалась от денег?
— Не совсем.
— Взяла?
— Ну не то чтобы взяла…
Мне пришлось объяснить ей, что произошло. Я не ждал аплодисментов и правильно делал, потому что их не было. По мере того, как я рассказывал, теткины замечания становились все более смачными, а когда я закончил, она презрительно фыркнула с такой силой, что стекла задребезжали. Мне послышалось что-то вроде «Чтоб!» Наверное, она собиралась сказать: «Чтоб тебе лопнуть!», но вовремя затормозила, вспомнив о своем аристократическом происхождении.
— Очень досадно, — пробормотал я. — Что сказать в свое оправдание? Мужество мне изменило. Я дрогнул, потому что не мог пренебречь нравственными правилами, внушенными мне с детства. От этого никто не застрахован.
— В жизни не встречала такого беспозвоночного ничтожества.
Я вздрогнул, как воин, которому напомнила о себе старая рана.
— Тетя Агата, я был бы вам чрезвычайно благодарен, если бы вы не упоминали слово «позвоночник». Оно пробуждает во мне воспоминания.
Дверь отворилась, и вошел Дживс.
— Сэр?
— Да, Дживс?
— Мне показалось, вы звонили, сэр.
— Нет, я не звонил.
— Прошу прощения, сэр.
Бывают минуты, когда даже под оком тети Агаты я могу проявить твердость. Увидев светящиеся умом глаза Дживса, я вдруг понял, что свалял дурака. Из-за глупых предрассудков тети Агаты, не желающей обсуждать семейные дела с прислугой, я не приник к этому благородному источнику, изливающему на меня целительный бальзам и покой. Пусть тетушка снова швыряет мне в лицо свое «Чтоб!», но я решил сделать то, что мы обязаны были сделать с самого начала — поручить дело Дживсу.
— Дживс, — сказал я, — речь идет о дядюшке Джордже.
— Да, сэр.
— Вам известны обстоятельства этого дела?
— Да, сэр.
— Вы знаете, чего мы хотим.
— Да, сэр.
— В таком случае дайте нам совет. Причем быстро. С ходу.
Я слышал, что тетя Агата глухо урчит, как вулкан перед извержением, но остался тверд. В глазах Дживса уже вспыхнул свет, означающий, что решение вот-вот будет найдено.
— Насколько я понял, вы уже навестили юную особу у нее дома, сэр?
— Да, я только что оттуда.
— В таком случае вы, несомненно, видели ее тетушку?
— Кроме нее, я никого не видел.
— Тогда, вероятно, план, который я собираюсь предложить, вам понравится, сэр. Я бы посоветовал вам устроить встречу его светлости с этой тетушкой. Она всегда выражала желание остаться жить с племянницей, когда та выйдет замуж. Встретившись с тетушкой и узнав о ее планах, его светлость призадумается. Вы, вероятно, заметили, сэр, что тетушка весьма добродушная особа, но крайне вульгарная.
— Дживс, вы совершенно правы! Кроме всего прочего, эти оранжевые волосы!
— Совершенно верно, сэр.
— Не говоря уж о пурпурном платье.
— Безусловно, сэр.
— Я приглашу ее на обед завтра и познакомлю с дядей Джорджем. Видите, — сказал я, обращаясь к тете Агате, которая все еще продолжала бурлить где-то на заднем плане, — мы сразу получили готовое решение. Я ведь вам говорил…
— Вы свободны, Дживс.
— Благодарю вас, мадам.
Несколько минут после его ухода тетя Агата, явно пренебрегая существом вопроса, разглагольствовала по поводу того, что Вустер роняет престиж семьи, позволяя лакеям задирать нос. Потом она все-таки изволила вернуться к главной теме.
— Берти, — сказала она, — завтра же ты снова пойдешь к этой девице и на этот раз сделаешь то, что я тебе велела.
— Да пропади все пропадом! У нас есть блестящий альтернативный план, основанный на тонком понимании психологии индивидуума…
— Довольно! Ты слышал, что я сказала? Мне пора. До свидания.
Она умчалась, не подозревая, что Бертрамом Вустером нельзя помыкать. Едва дверь за ней закрылась, я призвал Дживса.
— Дживс, — сказал я, — эта моя тетка и слышать не хочет о вашем прекрасном альтернативном плане, но я собираюсь неукоснительно ему следовать. По-моему, это гениальный план. Вы можете завтра привести эту женщину сюда обедать?
— Да, сэр.
— Отлично. А я тем временем телефонирую дяде Джорджу. Мы сделаем для тети Агаты доброе дело вопреки ее желанию. Дживс, что сказал по этому поводу поэт?
— Поэт Бернс, сэр?
— Нет, не Бернс. Кто-то другой. О добрых делах, которые совершаются втайне.
— «Деяния благие, что вершатся втайне… Кто их помнит!»,[85] сэр?
— Вот именно, Дживс.

Я-то думал, свершение благих деяний украдкой должно приносить человеку радость, однако не могу сказать, что предстоящая пирушка очень меня радовала. Дядюшка Джордж и сам по себе довольно неприятный сотрапезник. Обычно он завладевает застольной беседой и принимается описывать свои патологические симптомы; он и мысли не допускает, что окружающие совсем не жаждут выслушивать разные подробности, касающиеся несварения желудка. Присоедините к дядюшке Джорджу тетушку мисс Платт, и у вас получится такая компания, которая способна привести в уныние самого стойкого. Когда я проснулся на следующий день, у меня возникло предчувствие надвигающейся беды, и все утро это ощущение, постепенно усиливаясь, черной тучей нависало надо мной. К тому времени, когда Дживс принес коктейли, я совсем пал духом.
— Пропадаю ни за грош, Дживс, — сказал я. — Послать бы эту затею к черту и податься в «Трутни».
— Я могу себе представить, какое тяжелое испытание вам предстоит, сэр.
— Откуда вы знаете этих людей, Дживс?
— Я с ними познакомился через моего приятеля, камердинера полковника Мейнуоринга-Смита, сэр. Когда у моего приятеля возникло взаимопонимание с юной особой, он пожелал, чтобы я поехал с ним в «Глицинию» и познакомился с его избранницей.
— Они обручились?
— Не совсем, сэр. Просто у них возникло взаимопонимание.
— А почему они поссорились?
— Они не поссорились, сэр. Когда его светлость начал ухаживать за юной особой, она, естественно, была польщена и теперь не может сделать выбор между любовью и честолюбием. Она до сих пор официально не отказалась от взаимопонимания.
— В таком случае, если наш план удастся осуществить и дядя Джордж самоустранится, дела вашего приятеля пойдут на лад?
— Да, сэр. Сметерст — его зовут Сметерст — готов будет воскликнуть: «Это ли не цель желанная!».
— Хорошо сказано, Дживс. Сами придумали?
— Нет, сэр. Это эвонский лебедь, сэр, Шекспир.
В эту минуту чья-то невидимая рука робко позвонила в дверь и я, скрепя сердце, приготовился играть роль хозяина. Застольное испытание приближалось.
— Миссис Уилберфорс, сэр, — доложил Дживс.
— Ну как мне удержаться от смеха, когда ты, стоя у меня за спиной, будешь говорить: «Мадам, не желаете ли картофеля?», — говорила тетушка мисс Платт, вплывая в гостиную.
Мне она показалась еще неохватней, еще розовее и добродушней, чем в прошлый раз.
— Понимаете, мы с ним знакомы, — пояснила она мне, тыча в Дживса пальцем. — Он к нам заходил на чашку чая.
— Да, он мне об этом говорил.
Тетушка окинула гостиную быстрым внимательным взглядом.
— А у вас здесь шикарно, — сказала она. — Хотя по мне так лучше всего розовые обои. Они такие веселенькие. Что тут у вас? Коктейли?
— Мартини и чуть-чуть абсента, — сказал я, наполняя стакан.
Она громко вскрикнула, совсем как девочка.
— Ой! Не вздумайте поить меня этой гадостью! Знаете, что со мной творится, если я только пригублю что-то подобное? Умираю от боли. Все эти коктейли — настоящий яд для желудка.
— Я, право, не знаю…
— А я знаю. Если бы вы прослужили официанткой в баре столько лет, как я, вы бы тоже знали.
— О! Э-э… вы служили официанткой?
— Да, в «Крайтерионе». Я тогда была молоденькая. Я уронил шейкер на пол.
— Вот! А все потому, что пьете эту гадость, — нравоучительным тоном сказала тетушка мисс Платт. — У вас руки дрожат. Я всегда говорила мальчикам: «Только портвейн! Он полезный. Я и сама люблю выпить немного портвейна. Но эта новомодная американская гадость — нет и нет!» Но они никогда меня не слушали.
Я с тревогой уставился на нее. Конечно, в «Крайтерионе» в свое время служили десятки официанток, и тем не менее меня пробрала легкая дрожь. Много лет прошло с тех пор, как дядя Джордж отколол это коленце с попыткой мезальянса — он тогда еще не носил титула, — но до сих пор при упоминании о «Крайтерионе» все Вустеры содрогаются.
— Э-э… когда вы служили в «Крайтерионе», — начал я, — не встречался ли вам молодой человек с такой же фамилией, как у меня?
— Да разве я упомню фамилии? Я ужасно тупа на имена.
— Вустер.
— Вустер! А когда вы давеча заходили, мне послышалось Фостер. Вустер! Встречался ли мне молодой человек по имени Вустер! Ну и дела! Ведь Джордж Вустер — Поросеночек, как я его называла, — и я, мы собирались пожениться, только его семья про это прослышала и вмешалась. Они мне предложили кучу денег, только бы я от него отказалась, и я, как последняя дура, пошла у них на поводу. Сколько раз я о нем вспоминала! Интересно, что теперь с ним сталось? Он вам родственник?
— Пожалуйста, извините меня, — сказал я. — Хочу дать кое-какие распоряжения Дживсу.
Я пошел в буфетную.
— Дживс!
— Сэр?
— Знаете, что случилось?
— Нет, сэр.
— Эта женщина…
— Сэр?
— Это же официантка дядюшки Джорджа.
— Сэр?
— Черт побери, вы должны были слышать о дядюшкиной официантке. Вы же знаете нашу семейную историю. Это та самая официантка, на которой дядюшка хотел жениться много лет назад.
— Ах, да, сэр.
— Она единственная женщина, которую он любил. Он сам сто раз мне об этом рассказывал. После четвертой порции виски с содовой он впадает в сентиментальность и со слезами вспоминает об этой особе. Какое невезение, пропади все пропадом! Напоминание о прошлом найдет живой отзвук у него в сердце. Я это чувствую, Дживс. И она как раз в его вкусе. Едва войдя в гостиную, принялась рассказывать про свой желудок. Дживс, вы понимаете, что за этим кроется? Страшная вещь! Ведь у дяди Джорджа любимая тема — его желудок. Это означает, что они родственные души. Эта женщина и дядя Джордж просто…
— Созданы друг для друга, сэр?
— Совершенно верно.
— Весьма тревожное положение, сэр.
— Что делать?
— Не могу сказать, сэр.
— Ну тогда я скажу, что я намерен делать — телефонирую дяде Джорджу и скажу, что обед отменяется.
— Едва ли это возможно, сэр. Кажется, его светлость уже звонит в дверь.
Так и было. Дживс его впустил, и он поплелся по коридору в гостиную. Я направился за ним следом. Когда он вошел, наступило ошеломленное молчание, потом раздались удивленные восклицания, как бывает, когда старые друзья встречаются после долгой разлуки.
— Поросеночек!
— Моди!
— Вот это да!
— Моди! Будь я проклят!
— Неужто это ты!
— Господи, помилуй!
— Ты теперь лорд Яксли, подумать только!
— Стал носить титул вскоре после того, как мы расстались.
— Подумать только!
— Слушай, я просто глазам не верю!
Я отошел в сторонку и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Они, я бы сказал, в упор меня не видели, будто Бертрам Вустер уже отошел в мир иной и лишился своей телесной оболочки.
— Моди, черт побери, ты совсем не изменилась!
— Ты тоже, поросеночек.
— Как ты жила все эти годы?
— Очень хорошо. Вот только желудок дает о себе знать.
— Господи, Боже мой! Что ты говоришь? У меня тоже нелады с желудком.
— Как поем, так сразу чувствую тяжесть.
— И я, как поем, тоже чувствую тяжесть. Что ты принимаешь?
— Пищеварительный бальзам Перкинса.
— Дорогая моя девочка, он не помогает! Совершенно бесполезная вещь! Я сам его принимал много лет, и никакого толку. Знаешь, единственное, что помогает…
Когда дядюшка Джордж, усевшись рядом с тетушкой мисс Платт на диван, принялся что-то назойливо гудеть ей в ухо, я выскользнул из комнаты.
— Дживс, — сказал я, нетвердым шагом входя в буфетную.
— Сэр?
— Подавайте обед на двоих. Я не в счет. Если они заметят, что меня нет, скажите, что мне телефонировали и я ушел по срочному делу. Бертрам больше не контролирует ситуацию, Дживс. Если во мне возникнет надобность, я в «Трутнях».
— Хорошо, сэр.
Вечером, уже довольно поздно, когда я рассеянно разыгрывал снукер,[86] в бильярдную вошел один из официантов и сообщил, что тетя Агата желает говорить со мной по телефону.
— Берти!
— Да?
Признаться, я был поражен — она говорила таким тоном, будто наше дело устроилось как нельзя лучше. Она щебетала, как птичка.
— Берти, чек, который я тебе дала, все еще у тебя?
— Да.
— Порви его. Он больше не нужен.
— А?
— Я говорю, он не нужен. Твой дядюшка мне телефонировал. Он не женится на этой особе.
— Да?
— Да. Очевидно, он еще раз все обдумал и понял, что она ему не пара. Но — самое удивительное — он все-таки женится!
— Женится?
— Да, на своей давнишней знакомой, некой миссис Уилберфорс, женщине, вполне подходящей, по его словам, по возрасту. Интересно, из каких она Уилберфорсов? Есть две основные ветви этой фамилии — эссекские Уилберфорсы и кумберлендские Уилберфорсы. Помнится, существует еще младшая ветвь где-то в Шропшире.
— И еще одна в Восточном Далвиче.
— Что ты сказал? Я не расслышала.
— Ничего, — ответил я и повесил трубку.
У меня было такое чувство, будто меня пыльным мешком из-за угла стукнули.
— Дживс, — сказал я, вернувшись домой, — итак, вы полагаете, все прекрасно уладилось?
Я бросил на него осуждающий взгляд.
— Да, сэр. Между десертом и сыром его светлость официально объявил о помолвке.
— Так и объявил?
— Да, сэр.
Я сурово взглянул ему прямо в глаза.
— Дживс, по-моему, вы ничего не поняли, — сказал я спокойным холодным тоном. — После того, что здесь произошло, ваши акции значительно упали в цене. Я привык смотреть на вас, как на советника, которому нет равных. Я ловил каждое ваше слово. И посмотрите, что вы натворили. А все ваш хваленый план, основанный на психологии индивидуума. Я думаю, Дживс, бывая в обществе этой женщины, сидя с ней за чашкой чая, вы должны были догадаться, что она официантка дяди Джорджа.
— Я догадался, сэр.
— Что!?
— Я был об этом осведомлен, сэр.
— В таком случае вы должны были знать, что произойдет, когда они встретятся.
— Да, я знал это, сэр.
— Черт возьми, это уж слишком!
— Если позволите, я объясню, сэр. Молодой человек по имени Сметерст, который чрезвычайно привязан к известной вам молодой особе, — мой близкий друг. Недавно он обратился ко мне в надежде, что я смогу сделать так, чтобы указанная молодая особа следовала тому, что говорит ей сердце, и не позволила соблазнить себя богатством и знатностью его светлости. Теперь ничто не мешает союзу этих молодых людей.
— Понимаю. «Деяния благие, что вершатся в тайне», так?
— Совершенно верно, сэр.
— А как же дядя Джордж? По вашей милости он угодил из огня да в полымя.
— Нет, сэр, если я могу взять на себя смелость возразить вам. Как мне представляется, миссис Уилберфорс будет идеальной женой для его светлости. Если в образе жизни его светлости имеется некий изъян, то он связан с несколько чрезмерной приверженностью к застольным удовольствиям…
— В том смысле, что он обжирается, как свинья?
— Я бы никогда не позволил себе употребить подобное выражение, сэр, но оно передает существо дела. Его светлость также имеет склонность употреблять спиртные напитки в количествах, которые доктор его светлости вряд ли одобрит. Холостяки почтенных лет, весьма состоятельные и не знающие, чем себя занять, довольно часто предаются подобным излишествам. В этом смысле будущая леди Яксли сможет благотворно повлиять на его светлость. Подавая рыбу, я слышал, как ее светлость сама об этом говорила. Она заметила некоторую одутловатость лица его светлости, которой не было в прежние годы, и сказала, что за его светлостью нужен уход. Как мне представляется, сэр, этот союз окажется весьма благодетельным для его светлости.
Все это звучало… как бы это сказать?., вполне убедительно, но я все же покачал своей черепушкой.
— Однако, Дживс!
— Сэр?
— Она ведь, как вы сами недавно сказали, принадлежит к низшему сословию.
Он посмотрел на меня с упреком.
— Скорее к крепкому среднему сословию, сэр, к мелкой буржуазии со средним достатком.
— Гм!
— Сэр?
— Я сказал «Гм!», Дживс.
— Кроме того, сэр, поэт Теннисон сказал: «Сердце доброе дороже всех регалий».
— Кто из нас сообщит новость тете Агате?
— Если бы я мог внести предложение, сэр, я бы посоветовал пока не вступать в общение с миссис Спенсер Грегсон. Я уже почти кончил паковать чемоданы. Пригнать автомобиль из гаража — дело нескольких минут и…
— Умчаться прочь, туда, где счастлив человек?
— Вот именно, сэр.
— Дживс, — сказал я, — не уверен, что полностью разделяю вашу точку зрения на последние события. Вы считаете, что всех осчастливили. Не уверен. Однако с вашим последним предложением могу вас поздравить. Внимательно его рассмотрев, я не нашел в нем изъяна. Что хорошо, то хорошо. Немедленно иду за автомобилем.
— Очень хорошо, сэр.
— Помните, что сказал поэт Шекспир?
— Что, сэр?
— «Поспешно уходит, преследуемый медведем». Найдете это в одной из его пьес. Помню, когда учился в школе, я изобразил эту картинку на полях книги.