Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

— Ну-ну, Дживс! — сказал я, входя в комнату, где он бродил по колено в чемоданах, рубашках, зимних костюмах, как морской котик в прибрежных скалах. — Пакуете вещи?
— Да, сэр, — отвечал достойный малый, ибо у нас с ним нет секретов друг от друга.
— Пакуйте, пакуйте, — одобрительно сказал я. — Тщательно пакуйте. Помните, что приближается Рождество. — Кажется, я добавил что-то вроде «Тра-ля-ля!», потому что у меня было превосходное настроение.
Каждый год, начиная с середины ноября, владельцев аристократических поместий Англии охватывают тревога и дурные предчувствия по поводу того, кому придется на Рождество оказать гостеприимство Бертраму Вустеру. Жертвой может стать любой из них. Как говорит моя тетушка Далия, знал бы, где упадешь, подостлал бы соломки.
Однако в этом году я принял решение рано. К десятому ноября десятка полтора достойных английских аристократов вздохнули с облегчением, узнав, что несчастливый жребий вытянул сэр Реджиналд Уитерспун, баронет, Бличинг-корт, Верхний Бличинг, графство Гемпшир.
Принимая решение отдать предпочтение этому самому Уитерспуну, я руководствовался несколькими соображениями, не считая того, что, женившись на Кэтрин, младшей сестре мужа тетушки Далии, он доводился мне чем-то вроде дядюшки. Во-первых, баронет живет на широкую ногу, и кухня и винные погреба у него отменные. Затем, что тоже немаловажно, в его конюшнях держат превосходных лошадей для верховой езды. И в-третьих, в Бличинг-корте вы избавлены от опасности быть втянутым в компанию любителей-христославов, которые бродят по окрестностям под дождем, распевая «Когда пастухи стерегли стадо в ночи…» или просто «Рождество! Рождество!»
Все перечисленные мной соображения сыграли свою роль, но главная причина, которая, как магнит, влекла меня в Бличинг-корт, была уверенность, что там будет гостить Таппи Глоссоп.
Я наверняка уже рассказывал вам об этом злокозненном типе, но для достоверности позволю себе повториться. Именно Таппи, если помните, пренебрег нашей многолетней дружбой, а ведь он не единожды ел мои хлеб-соль. Однажды вечером в «Трутнях» он поспорил со мной, что я не смогу перебраться через плавательный бассейн с помощью колец и веревок, и выказал самое низкое вероломство, закинув последнее кольцо за поручень. В результате я вынужден был прыгнуть в бассейн, испортив таким образом один из самых изящных фраков в Лондоне.
С тех пор мною владеет страстное желание должным образом отомстить Таппи.
— Дживс, вы не упустили из виду, — сказал я, — что в Бличинг приедет мистер Глоссоп?
— Нет, сэр.
— И, следовательно, не забыли упаковать большой водяной пистолет.
— Нет, сэр.
— А фосфоресцирующего кролика?
— Нет, сэр.
— Отлично! Я очень верю в фосфоресцирующего кролика. Мне его расхваливали на все лады. Его нужно завести и сунуть ночью в чью-нибудь спальню. Он будет светиться в темноте и подпрыгивать, издавая при этом дикие вопли. Если хорошо все рассчитать, фосфоресцирующий кролик до полусмерти напугает мистера Глоссопа.
— Весьма вероятно, сэр.
— Если же кролик подведет, пустим в ход водяной пистолет. Надо сделать все, чтобы подложить Таппи хорошую свинью, — сказал я. — На карту поставлена честь Вустеров.
Я бы продолжал развивать эту тему, но в парадную дверь позвонили.
— Я отворю, — сказал я. — Наверное, это тетя Далия. Она телефонировала, что приедет сегодня утром.
Однако оказалось, что это не тетя Далия, а мальчик-посыльный с телеграммой. Я ее вскрыл, прочитал и, нахмурив брови, вернулся в спальню.
— Дживс, — сказал я, — тут какая-то странная телеграмма. От мистера Глоссопа.
— Вот как, сэр?
— Я вам прочту. Отправлена из Верхнего Бличинга. Послушайте, что здесь написано: «Когда приедешь завтра, привези мои футбольные бутсы. Кроме того, приложи все силы и достань ирландского спаниеля. Срочно. Привет. Таппи». Что вы об этом думаете, Дживс?
— Насколько я могу понять из данного документа, сэр, мистер Глоссоп просит вас привезти его футбольные бутсы, когда вы завтра приедете. Кроме того, приложить все силы и достать ирландского спаниеля. Мистер Глоссоп намекает на то, что дело срочное, и передает вам привет.
— Да, мне тоже так показалось. Но зачем ему футбольные бутсы?
— Возможно, мистер Глоссоп желает играть в футбол, сэр. Я поразмыслил над тем, что сказал Дживс.
— Да, — сказал я. — Возможно, это ответ на вопрос. Но почему человек, спокойно отдыхающий в загородном имении, вдруг возжаждал играть в футбол?
— Не могу сказать, сэр.
— И при чем здесь ирландский спаниель?
— Боюсь, я и тут не могу взять на себя смелость высказать какое-либо предположение, сэр.
— Интересно, что представляет собой этот ирландский спаниель?
— Вероятно, разновидность спаниеля, выведенная в Ирландии, сэр.
— Вы так думаете?
— Да, сэр.
— Что ж, возможно, вы правы. Но с какой стати я по прихоти Таппи должен гонять по всему Лондону и выискивать собаку, какой бы национальности она ни была? Наверное, он считает, что я Санта-Клаус? Или думает, что после того случая в «Трутнях» я горю желанием его облагодетельствовать? Ирландский спаниель, подумать только. Тьфу!
— Сэр?
— Тьфу, Дживс.
— Очень хорошо, сэр.
Вновь зазвонили у парадной двери.
— Сумасшедшее утро, Дживс.
— Да, сэр.
— Ладно, я открою.
На этот раз пришла тетя Далия. Она ввалилась с озабоченным видом и с порога загудела своим набатным голосом, от которого дребезжат оконные стекла и падают вазочки:
— Берти, я хочу поговорить с тобой об этом оболтусе Глоссопе.
— Все в порядке, тетя Далия, — успокоил я тетушку. — Я ситуацию контролирую. Водяной пистолет и фосфоресцирующий кролик уже упакованы.
— Не понимаю, о чем ты толкуешь, думаю, ты и сам не понимаешь, — довольно бесцеремонно заявила родственница, — но, если ты прекратишь нести чепуху, я объясню, в чем дело. Я получила от Кэтрин очень тревожное письмо. Об этом мерзком мальчишке. Само собой, Анджеле я ни словом не обмолвилась. Она бы к потолку подлетела.
Анджела — дочь тети Далии. Вообще-то считается, что она и Таппи более или менее помолвлены, хотя «Морнинг Пост» пока об этом умалчивает.
— Почему? — спросил я.
— Что «почему»?
— Почему Анджела должна подлететь к потолку?
— Интересно, а ты бы не подлетел к потолку, если бы был почти помолвлен с этим монстром, а тебе бы сказали, что он уехал погостить в загородное имение и там флиртует с какой-то девицей, помешанной на собаках?
— С кем с кем?
— С девицей, свихнувшейся на собаках. Одна из этих чертовых эмансипе, этакая модная спортивная штучка, ходит в грубых башмаках и сшитых на заказ твидовых костюмах. Таких теперь полно развелось в сельской местности, обычно они разгуливают в сопровождении своры собак разных пород. Я в молодости и сама такая была, поэтому знаю, как опасны подобные девицы. Ее имя — Далглиш. Она дочь полковника Далглиша. Живут неподалеку от Бличинга.
Я увидел проблеск света.
— Так, вот, значит, в чем дело. Я только что получил телеграмму от Таппи, он просит привезти ему ирландского спаниеля. Тут и думать нечего — хочет сделать рождественский подарок этой девице.
— Возможно. Кэтрин пишет, она совсем вскружила ему голову. Он за ней ходит, как собака, не разговаривает, а блеет овцой, а уж ласков — прямо ручной котенок.
— Целый домашний зоопарк.
— Берти! — сказала тетя Далия, и я сразу понял, что добрая старушенция до крайности раздражена, — еще одна такая шуточка, и я забуду, что я твоя тетка, и всыплю тебе по первое число.
Я сразу угомонился и начал ее успокаивать.
— Послушайте, тетенька, я бы не стал так огорчаться, — сказал я. — Думаю, слухи о безумствах Таппи сильно преувеличены. Все это и яйца выеденного не стоит.
— Ты так считаешь? Знаешь ведь, на что он способен. Помнишь, как мы переволновались, когда он вздумал волочиться за певичкой.
Да, я все помнил. Вы можете об этом прочитать в моих записках. Певичку звали Кора Беллинджер. Она обучалась с тем, чтобы потом петь в опере, и Таппи ее боготворил. Однако, к счастью, во время концерта, организованного Бифи Бингемом в клубе на Бермондси-ист и призванного возвышать души простых тружеников, она засветила Таппи в глаз, и любовь умерла.
— Кроме того, я еще не все тебе сказала, — продолжала тетя Далия. — Перед самым его отъездом в Бличинг они с Анджелой поссорились.
— Что вы говорите?
— Да. Сегодня утром Анджела мне об этом рассказала. Бедная девочка все глаза выплакала. Ссора началась из-за ее новой шляпки. Насколько я поняла, он сказал, что Анджела в ней похожа на китайского мопса, тогда она заявила, что не желает его больше видеть ни в этом мире, ни в ином. Он сказал: «Вот и прекрасно!» и усвистал в Бличинг. Ясно, что за этим последовало. Собачница воспользовалась моментом и прибрала его к рукам, и если не принять самых срочных мер, может случиться что угодно. Так что изложи все это Дживсу, и пусть он примет меры, как только вы окажетесь в Бличинге.
Меня всегда немного задевает, когда тетушка высказывается в таком духе, что без Дживса, видите ли, в важных случаях не обойтись. Поэтому мой ответ прозвучал довольно решительно.
— Услуги Дживса не потребуются. Я сам улажу это дело. После того, что я устрою Таппи, ему будет не до амуров. При первом же удобном случае я намерен подсунуть к нему в комнату фосфоресцирующего кролика, который светится в темноте, подпрыгивает и издает дикие вопли. Для Таппи они прозвучат, как голос его совести. Уверен, одного сеанса будет достаточно, чтобы на пару недель упечь Таппи в частную психиатрическую клинику. К концу лечения он и не вспомнит об этой проклятой собачнице.
— Берти, — сказала тетя Далия ледяным тоном, — ты законченный болван. Послушай меня. Только потому, что я тебя люблю и у меня большие связи среди членов Комиссии по делам душевнобольных, тебя еще несколько лет назад не упрятали в обитую войлоком палату. Попробуй только загуби мне это дело, и я мигом лишу тебя своего покровительства. Неужели ты не понимаешь, что положение слишком серьезно, и твои дурацкие шуточки тут неуместны? На карту поставлено счастье Анджелы. Делай, что тебе говорят. Изложи дело Дживсу, и пусть он действует.
— Как скажете, тетя Далия, — сухо проговорил я.
— Уже сказала. Иди. Я вернулся в спальню.
— Дживс, — сказал я, не скрывая своей досады, — мы не возьмем с собой фосфоресцирующего кролика.
— Хорошо, сэр.
— И водяной пистолет тоже.
— Хорошо, сэр.
— И тот и другой подверглись уничтожающей критике, и мой пыл сошел на нет. И вот что еще, Дживс.
— Сэр?
— Миссис Траверс желает, чтобы вы по приезде в Бличинг-корт вызволили мистера Глоссопа из лап этой собачницы.
— Слушаюсь, сэр. Я непременно уделю этому вопросу самое пристальное внимание и приложу все усилия, чтобы быть вам полезным.

На следующий день я понял, что тетя Далия отнюдь не преувеличивала опасность. Мы с Дживсом отправились в Бличинг в моем спортивном двухместном автомобиле. На полпути между деревней и Бличинг-кортом мы неожиданно заметили впереди целое море собак, среди которых резвился Таппи, увиваясь вокруг статной, взращенной на деревенских хлебах девицы. Он благоговейно склонялся к ней, и даже на расстоянии было видно, как горят у него уши. Короче, все безошибочно указывало, что болван из кожи вон лезет, чтобы ей понравиться. Когда мы подъехали ближе и я увидел на девице сшитый на заказ твидовый костюм и грубые башмаки, у меня не осталось сомнений.
— Видели, Дживс? — многозначительно сказал я.
— Да, сэр.
— Та самая девица.
— Да, сэр.
Я слегка посигналил и издал дружелюбный клич. Они обернулись, и я понял, что Таппи не в восторге от нашей встречи.
— А-а, Берти, привет, — сказал он.
— Привет, — отвечал я.
— Мой друг, Берти Вустер, — сказал Таппи, обращаясь к девице, как мне показалось, извиняющимся тоном.
— Привет, — сказала девица.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Привет, Дживс, — сказал Таппи.
— Добрый день, сэр, — сказал Дживс.
После этого наступило напряженное молчание.
— Ну, Берти, до свидания, — сказал Таппи. — Должно быть, тебе пора.
Мы, Вустеры, понимаем намеки не хуже всякого другого.
— Увидимся, — сказал я.
— Да, конечно, — сказал Таппи. Я тронулся, и мы укатили.
— Зловещий признак, Дживс, — сказал я. — Вы заметили, этот тип похож на надутую лягушку.
— Да, сэр.
— Не выразил никакого желания, чтобы мы остановились и поболтали с ними.
— Да, сэр.
— По-моему, опасения тети Далии не напрасны. Дело очень серьезное.
— Да, сэр.
— В таком случае, шевелите мозгами, Дживс.
— Очень хорошо, сэр.
С Таппи мы увиделись только вечером, когда я переодевался к ужину. Он просочился ко мне в комнату.
— Привет, — сказал я, поправляя галстук.
— Привет, — ответил Таппи.
— Кто эта девушка? — как бы случайно бросил я, маскируя коварство вопроса нарочито небрежным тоном.
— Некая мисс Далглиш, — ответил Таппи и заметно покраснел.
— Она здесь гостит?
— Нет. Она живет как раз в том доме, который стоит перед въездом в поместье. Ты мне привез футбольные бутсы?
— Да. Дживс их куда-то сунул.
— А ирландского спаниеля?
— А спаниеля — нет. Прости великодушно.
— Черт! Какая досада. Она спит и во сне видит ирландского спаниеля.
— А тебе-то какое дело?
— Хотел ей подарить.
— С какой стати?
Таппи надулся. Кинул на меня холодный, укоризненный взгляд.
— Полковник и миссис Далглиш, — сказал он, — все это время были чрезвычайно ко мне добры. Они не раз принимали меня у себя дома. Естественно, мне было бы приятно отблагодарить их за гостеприимство. Я совсем не хочу, чтобы они сочли меня одним из современных дурно воспитанных молодчиков, про которых пишут в газетах и которые только все берут и ничего не дают взамен. Если тебя приглашают то на обед, то на чай, то еще на что-нибудь, как не сделать им маленький подарок в знак благодарности.
— Ладно, подари им футбольные бутсы. Между прочим, зачем тебе понадобились эти проклятые бутсы?
— Собираюсь участвовать в матче в четверг.
— Где? Здесь?
— Да. Верхний Бличинг против Хокли-на-Местоне. Здесь это важное событие.
— Как тебя втянули в это дело?
— Да вот, на днях в разговоре я обмолвился, что в Лондоне по субботам играю за «Старых Августинцев». Мисс Далглиш живо этим заинтересовалась и сказала, что я мог бы помочь их команде.
— Какой команде?
— Ну, разумеется, Верхнему Бличингу.
— Ага, стало быть, будешь играть за Хокли?
— Не издевайся, Берти. Может, ты этого не знаешь, но на футбольном поле мне сам черт не брат. А-а, Дживс!
— Сэр? — сказал Дживс, заходя справа по центру.
— Мистер Вустер сказал, что мои бутсы у вас.
— Да, сэр. Я отнес их вам в комнату.
— Благодарю. Дживс, хотите заработать немного денег?
— Да, сэр.
— Тогда в следующий четверг, когда состоится футбольный матч, поставьте на Верхний Бличинг, — сказал Таппи, важно выпятил грудь и удалился.
— Мистер Глоссоп в четверг собирается участвовать в матче, — объяснил я, когда дверь за Таппи закрылась.
— Мне об этом сообщили в людской, сэр.
— Да? И как там настроены?
— Насколько я мог понять, сэр, все считают, что мистер Глоссоп поступает опрометчиво.
— Почему?
— Мистер Малреди, дворецкий сэра Реджиналда, информировал меня, сэр, что данное состязание в некотором отношении отличается от обычной игры в футбол. Вследствие того обстоятельства, что уже много лет между этими двумя деревнями наблюдается весьма ощутимая враждебность, состязания проводятся в соответствии с более свободными и примитивными правилами, чем это обычно принято в тех случаях, когда встречаются дружественно настроенные противники. Как мне объяснили, главная цель игроков заключается не в том, чтобы увеличить счет, а в том, чтобы нанести противнику оскорбление действием.
— Господи, Боже мой, Дживс!
— Дело обстоит именно так, сэр. Подобная игра может представлять интерес разве что для собирателя древних обычаев. Впервые игра здесь проводилась при короле Генрихе Восьмом на поле размером в несколько квадратных миль и продолжалась от полудня до захода солнца. При этом погибли семь человек.
— Семь человек!
— Не считая двух зрителей, сэр. Однако в последние годы потери ограничиваются переломами конечностей и прочими незначительными травмами. По мнению прислуги, со стороны мистера Глоссопа было бы более разумным воздержаться от участия в этом мероприятии.
Признаться, я был ошеломлен. В том смысле, что хоть и считал делом всей своей жизни отомстить Таппи за его подлый поступок, у меня все еще оставались некоторые слабые рудименты — по-моему, это слово тут подходит — да, рудименты старой дружбы и детской привязанности. Кроме того, месть местью, но всему есть предел. Как ни глубоко сидит во мне чувство обиды на Таппи за нанесенное мне оскорбление, я не хочу видеть, как он, не подозревая ничего дурного, выйдет на поле, а дикие аборигены растерзают его в клочья. Напугать его до полусмерти фосфоресцирующим кроликом — да. Самое милое дело, можно сказать, и счастливый конец. Но быть свидетелем того, как останки Таппи по частям уносят на носилках — нет и еще раз нет. Не приведи, Господи. Такого и в дурном сне не увидишь.
Само собой, надо пока не поздно предупредить Таппи. Я бросился к нему в комнату. Этот дурень с мечтательным выражением на лице любовался своими футбольными бутсами.
Я объяснил ему положение вещей.
— Самое разумное, что ты можешь сделать, — кстати, и вся прислуга так считает, — накануне матча прикинуться, что подвернул ногу.
Он как-то дико на меня посмотрел.
— Послушай, Берти, что ты мне предлагаешь? Мисс Дал-глиш в меня верит, полагается на меня, с надеждой и детским воодушевлением ждет, что я помогу ее деревне выиграть, а я вместо этого подло ее предам?
Я был очень доволен, что он так быстро сообразил, что к чему.
— Вот именно, старина.
— Тьфу! — сказал Таппи. По-моему, я еще никогда не слышал, чтобы он говорил «Тьфу!».
— Что значит «Тьфу!»? — спросил я.
— Берти, то, что ты рассказал, еще больше раззадоривает меня. Чем отчаяннее будет игра, тем лучше. Мне по душе спортивный азарт соперников. Грубые приемы меня радуют. Я смогу показать, на что способен. Как ты не понимаешь, ведь на меня будет смотреть Она! — Лицо его лихорадочно пылало. — Знаешь, что я испытываю, когда об этом думаю? Я чувствую себя рыцарем, сражающимся в поединке на глазах у своей возлюбленной. Неужели ты допускаешь, что сэр Ланселот или сэр Галахад, зная, что в ближайший четверг состоится турнир, стали бы притворяться, будто подвернули ногу, потому что испугались грубой игры?
— Не забывай, что в царствование короля Генриха Восьмого…
— Послушай, мне сейчас не до короля Генриха Восьмого. Меня больше занимает вот что: в этом году Верхний Бличинг играет в цветной форме, значит, я смогу надеть футболку «Старых Августинцев», светло-голубую с широкими оранжевыми полосами. Представляешь, какой у меня будет вид!
— Ну и что?
— Берти, — начал Таппи, который, похоже, окончательно свихнулся, — я хочу тебе сказать, что наконец-то я влюбился. Это настоящее чувство. Я нашел свою пару, свою половину. Всю жизнь я мечтал встретить прелестную девушку, вобравшую в себя красоту и гармонию природы, и вот я ее нашел. Берти, как непохожа она на этих оранжерейных, неестественных лондонских девиц! Разве они пойдут зимой, в слякоть и грязь, на футбольный матч? Разве они знают, что делать, если заболеет восточноевропейская овчарка? Могут ли они прошагать десять миль по полям и при этом выглядеть, как благоуханный цветок?
— А зачем им шагать десять миль?
— Берти, на эту игру в четверг я ставлю все. Сейчас она, по-моему, смотрит на меня как на слабосильного неженку, потому что на днях я натер ноги, и мне пришлось возвращаться из Хокли автобусом. Но когда она увидит, что я, как ветер, мчусь сквозь ряды этих грубых деревенских парней, разве она не задумается? Разве у нее не откроются глаза? Что?
— Что?
— Я говорю «Что»?
— А я говорю, что «что?».
— В смысле, откроются или нет?
— Еще бы!
Тут очень кстати прозвучал гонг к ужину.

Справки, которые я предусмотрительно навел в следующие два дня, убедили меня в том, что прислуга Бличинг-корта слов на ветер не бросает. Таппи, родившемуся и воспитанному в тепличной лондонской атмосфере, действительно следовало держаться подальше как от местных распрей, так и от футбольного поля, на которое они будут перенесены. Взаимная неприязнь двух деревень достигла, так сказать, наивысшей точки.
Всем известно, что такое случается в сельской глуши. Жизнь течет медленно и спокойно. Что делать долгими зимними вечерами? Слушать радио да размышлять о том, какой обжора ваш сосед. Или вспоминать, как бессовестно вас надул фермер Джайлс, когда вы продавали свинью. А фермер Джайлс, сидя у камина, в свою очередь, без конца перебирает нанесенные ему обиды. Он еще не забыл, как ваш сын Эрнест перед Великим постом, в воскресенье, запустил кирпичом в его кобылу. Ну и пошло, и поехало. Мне неведомо, с чего именно началась вражда Хокли и Верхнего Бличинга, но сейчас, перед Рождеством, когда всюду должны царить мир и благоволение, она была в полном разгаре. В Верхнем Бличинге только и разговору было, что о предстоящей в четверг игре, вся деревня, казалось, кровожадно предвкушает это событие. В Хокли-на-Местоне царило такое же злобное оживление.
В среду я прогулялся в Хокли, чтобы посмотреть, что за люди там живут и насколько они опасные противники. Надо сказать, я пришел в ужас, потому что каждый второй из них мог бы сойти за кузнеца. Мускулы на ручищах стальные, а от разговорчиков о предстоящем соревновании, которые они вели в «Зеленой свинье», куда я инкогнито заглянул пропустить кружку пива, кровь у меня в жилах заледенела, как у всякого, чей друг собирается ввязаться в эту драку. Парни в пивной навели меня на мысль об Аттиле и гуннах, которые обсуждают подробности предстоящего набега.
Я вернулся домой и направился к Дживсу в самом решительном настроении.
— Дживс, — начал я, — вы без конца чистите и утюжите мою одежду и потому лучше, чем кто-либо, понимаете, как я пострадал от рук Таппи Глоссопа. Думаю, я вправе радоваться тому, что небесный гнев вскоре разразится над ним, так что мало не покажется. Но, по-моему, в данном случае Небеса слегка перестарались. Я не согласен с ними насчет наказания для Таппи. Даже в минуту самого страшного гнева я не желал, чтобы его прикончили. А в Хокли-на-Местоне, насколько я понял, намерены позаботиться о том, чтобы завалить работой местного гробовщика. Один парень, этакий рыжий громила, которого я сегодня видел в «Зеленой свинье», по-моему, просто состоит в компаньонах у этого гробовщика. Дживс, мы должны действовать, действовать немедленно и энергично. Мы должны спасти Таппи вопреки его воле.
— Какой план вы предлагаете, сэр?
— Сейчас скажу. Он не желает внять голосу рассудка и отказаться от участия в этой дурацкой затее, потому что на матч собирается прийти его пассия, и этот несчастный ловелас вообразил, что блеснет своей игрой и произведет на нее неизгладимое впечатление. Поэтому мы должны пойти на хитрость. Дживс, вы сегодня же поедете в Лондон и завтра отправите телеграмму, подписанную «Анджела». Текст будет такой. Записывайте. Готовы?
— Да, сэр.
— «Прости…», — я задумался. — Как вы думаете, Дживс, что может написать девушка, желающая помириться со своим возлюбленным после того, как устроила ему скандал, когда он сказал, что в новой шляпке она похожа на китайского мопса?
— Я полагаю, сэр, она могла бы написать: «Прости, я была не права».
— Думаете, это сильно сказано?
— Возможно, если добавить обращение «дорогой», оно придаст тексту необходимую правдоподобность, сэр.
— Вы правы. Итак, записывайте. «Прости, я была не права, дорогой…» Нет, Дживс, подождите. Вычеркните. Мы взялись за дело не с того конца. У нас есть шанс попасть прямо в яблочко. В конце должно стоять не «Анджела», а «Траверс».
— Хорошо, сэр.
— Лучше даже «Далия Траверс». А текст следующий: «Пожалуйста, возвращайтесь как можно скорее».
— «Немедленно» было бы более экономно, сэр. Всего одно слово. И звучит убедительно.
— Точно. Пишите. «Пожалуйста, возвращайтесь немедленно. Анджела в ужасном состоянии».
— Я бы предложил: «Тяжело больна», сэр.
— Правильно. «Тяжело больна». «Анджела тяжело больна. Все время зовет вас и говорит, что насчет шляпки вы были совершенно правы».
— Если позволите предложить, сэр…
— Валяйте.
— Как мне представляется, было бы уместно написать следующим образом. «Пожалуйста, возвращайтесь немедленно. Анджела тяжело больна. Высокая температура. Бред. Жалобно повторяет ваше имя и твердит о какой-то шляпке. Говорит, что вы были совершенно правы. Пожалуйста, приезжайте первым же поездом. Далия Траверс».
— Звучит убедительно.
— Да, сэр.
— Вы считаете, что «жалобно»? Может, лучше «беспрестанно»?
— Нет, сэр. «Жалобно» — mot juste.[87]
— Хорошо. Вам лучше знать. Отправьте телеграмму с таким расчетом, чтобы она пришла сюда в два тридцать.
— Слушаюсь, сэр.
— В два тридцать, Дживс. Здесь чертовски тонкий расчет, понимаете?
— Нет, сэр.
— Сейчас объясню. Если телеграмма придет раньше, Тап-пи ее получит до начала игры. А к двум тридцати он уже выйдет на поле. Я вручу ему телеграмму, когда в игре наступит перерыв. К этому времени, надеюсь, до него дойдет, что такое футбольный матч между Верхним Бличингом и Хокли-на-Местоне, и телеграмма сделает свое дело. Уверен, тот, кто немного поиграет в футбол с этими головорезами, которых я видел вчера в Хокли, будет рад любому предлогу, чтобы удрать с поля. Вы понимаете?
— Да, сэр.
— Вперед, Дживс.
— Слушаюсь, сэр.

На Дживса можно положиться. Я сказал «в два тридцать», и телеграмма пришла минута в минуту. Сунув ее в карман, я пошел к себе в комнату, чтобы переодеться в теплый твидовый костюм. Потом сел в автомобиль и покатил к игровому полю. Я приехал как раз в тот момент, когда команды построились на поле. Минуту спустя раздался свисток, и битва началась.
По разным причинам — начать с того, что ни в школе, ни в колледже мы в футбол, регби не играли — я совсем не разбираюсь в тонкостях этой игры. Основные принципы мне, конечно, понятны. Я знаю, например, что главная задача — как-нибудь загнать мяч за линию в конце поля, и чтобы достичь этой цели, игрокам позволено наносить друг другу оскорбления действием и выкидывать такие фортели, за которые, соверши вы их в любом другом месте, судья не только отчитает вас самым суровым образом, но и упечет на две недели в каталажку без права замены наказания штрафом. Все, больше я об этой игре ничего не знаю. Теоретическая, если можно так сказать, ее сторона для Бертрама Вустера — тайна за семью печатями. Впрочем, как объясняли мне знатоки, в этой игре ни о каких теоретических положениях и правилах говорить не приходится.
Последние несколько дней шел проливной дождь, и дороги совсем развезло, а о поле и говорить нечего — по-моему, даже обычное болото, и то суше. Рыжий громила, которого я приметил в «Зеленой свинье», подгреб к центру поля и начал игру под одобрительные вопли народных масс. Мяч устремился прямехонько к Таппи, который в своем оранжево-голубом одеянии ярко выделялся на фоне прочих игроков. Таппи ловко его поймал и отбил обратно. В следующую минуту я понял, что матч Верхний Бличинг — Хокли-на-Местоне таит в себе некоторые особенности, которых обычно не увидишь на футбольном поле.
Таппи, внеся в игру свою лепту, стоял со скромным видом, как вдруг раздался тяжелый топот огромных бутсов, и рыжий верзила налетел на него, схватил за шею, повалил наземь и упал на него сверху. Я мельком увидел физиономию Таппи, на которой были написаны растерянность, ужас и недоумение — несчастный, видно, никак не предполагал подобного развития событий, — потом он исчез из виду под грудой тел. Когда Таппи вынырнул на поверхность, дерущаяся толпа переместилась на другой конец поля. Две группы ражих детей природы, нагнув головы, усердно толкались вокруг мяча.
Таппи сгреб с лица жирные комья гэмпширской грязи, изумленно оглянулся и, узрев на другом конце поля беспорядочную толпу, ринулся к ней. Он подоспел как раз вовремя: пара тяжеловесов подхватила его, и Таппи схлопотал еще один сеанс грязелечения. Третий тяжеловес, конечно, не мог упустить восхитительной возможности и пнул Таппи под ребра бутсой размером с футляр для скрипки. Рыжий снова рухнул на Таппи. Должен вам сказать, что если смотреть на игру по сю сторону барьера, она впечатляла темпом, размахом и красочностью.
Теперь я понял, в чем была беда Таппи: зря он так разоделся. В подобных ситуациях куда безопаснее выглядеть незаметным, а его оранжево-полосатая футболка была, что называется, вырви глаз. Спокойный бежевый тон, сливающийся с цветом земли, — вот что посоветовали бы Таппи его лучшие друзья. Кроме того, я думаю, парни из Хокли-на-Местоне восприняли сам факт присутствия чужака на поле как грубое оскорбление. Они, бесспорно, сочли, что эта столичная штучка вмешивается в их личные дела и вообще сует нос куда не следует.
Во всяком случае, мне было совершенно ясно, что Таппи привлекает к себе особенное внимание. После каждого топтания вокруг мяча, о котором я уже упоминал, куча человеческих тел беспорядочно валилась в жидкую грязь, и Таппи всегда поднимался последним. В редких случаях, когда ему удавалось ненадолго встать во весь рост, кто-нибудь — как правило, рыжий, — неизменно набрасывался на него все с той же целью — сбить несчастного с ног.
Мне уже стало казаться, что трюк с телеграммой сорвется и мне не удастся спасти жизнь Таппи, но тут в игре неожиданно наступил перерыв. Борьба разворачивалась рядом с тем местом, где я стоял. Вскоре все, как обычно, повалились в кучу, и Таппи, конечно, снова оказался в самом низу. Но на этот раз, когда все поднялись на ноги и начали подсчитывать потери, выяснилось, что один здоровенный парень в футболке, которая когда-то была белой, остался лежать на земле. Из сотни глоток вырвался ликующий вопль — Верхний Бличинг пустил первую кровь.
Жертву унесли с поля боя двое соратников, а остальные игроки сели, стали подтягивать гольфы и размышлять о смысле жизни. Я подумал, что настал момент вытащить Таппи из этой abattoir,[88] перепрыгнул через канат и прошлепал к тому месту, где сидел мой незадачливый друг. Вид у него был такой, будто его пропустили через соковыжималку, а в глазах, едва видных сквозь слой гэмпширской земли, покрывавшей лицо, светился странный затаенный огонь. Грязь, как короста, покрывала его с ног до головы, и было понятно, что обычной ванной тут не обойдешься. Чтобы Таппи снова мог занять свое место в цивилизованном обществе, его следовало отдать в химическую чистку, хотя на самом деле, вопрос спорный — может, проще было бы выкинуть его на свалку.
— Таппи, старина, — сказал я.
— А?
— Тебе телеграмма.
— А?
— У меня телеграмма, которую принесли после того, как ты ушел из дома.
— А?
Я потыкал в него наконечником трости, и он, кажется, вернулся к жизни.
— Осторожней, осел. Что ты делаешь? — сказал он, едва ворочая языком. — На мне живого места нет. Что за чушь ты несешь?
— Тебе телеграмма. Наверное, что-то важное. Он пренебрежительно фыркнул.
— Думаешь, у меня есть время читать телеграммы?
— А если это что-то срочное? Вот, прочти.
Я сунул руку в карман, но телеграммы там не оказалось. Не понимаю, как я мог так опростоволоситься. Скорее всего, переодеваясь, я оставил ее в другом пиджаке.
— О Господи! Забыл ее дома!
— Неважно.
— А по-моему, очень важно. Думаю, тебе непременно надо ее прочитать. И немедленно. Я бы на твоем месте распрощался с этой командой головорезов и помчался домой.
Таппи нахмурился. Во всяком случае, короста у него на лбу пришла в движение, будто под ней что-то пошевелилось.
— Ты, кажется, вообразил, — сказал он, — что я могу улизнуть с поля на глазах у Нее? Господи, Боже мой! А кроме того, — продолжал он спокойным, размеренным тоном,
— нет на земле силы, которая заставила бы меня уйти, пока я не вышибу дух из этого рыжего громилы. Ты заметил, что он все время на меня набрасывается, даже если мяч у кого-то другого?
— Разве это не по правилам?
— Конечно, нет. Ну ничего, Берти, сейчас я на нем отыграюсь. С меня довольно. Пришло время показать, на что я способен.
— Послушай, Таппи, я довольно плохо представляю себе правила этой игры, — сказал я. — Например, ты имеешь право его укусить?
— Попробую. Посмотрим, что получится. Вообще-то мысль неплохая, — сказал Таппи, заметно приободрившись.
В это время вернулись парни, уносившие тело, и война вновь разгорелась по всему фронту.

Немного отдохнуть или, если хотите, посидеть, сложа руки — лучшее средство, чтобы освежить потерявшего товарный вид спортсмена. И после короткой передышки безобразная бойня на поле возобновилась с удвоенной силой, так что было на что посмотреть. И душой команды теперь стал Таппи.
Понимаете, если встречаешься с человеком за обедом, на скачках, гостишь с ним вместе у друзей в загородных домах, невозможно себе представить, какие глубины в нем кроются. Спроси меня кто-нибудь до сегодняшнего дня, я бы сказал, что Таппи Глоссоп, в общем, человек мирный, с тигром, обитающем в джунглях, у него нет ничего общего. И вот сейчас, на моих глазах он, как дикий зверь, метался туда-сюда, извергая из ноздрей пламя и наводя ужас на окружающих.
Да, можете мне поверить, именно так. Вдохновленный тем, что судья то ли исповедовал принцип «живи и дай жить другим», то ли не прочистил свисток, забитый грязью, и поэтому взирал на игру с отрешенным спокойствием, Таппи пустился во все тяжкие. Даже мне, не имеющему понятия о тонкостях этой игры, было ясно, что если парни из Хокли-на-Местоне хотят выиграть, они должны как можно скорее устранить Таппи. И я скажу, они старались изо всех сил, причем особенно усердствовал рыжий. Но Таппи оказался крепким орешком. Каждый раз, когда отчаянный соперник валил его в грязь и усаживался ему на голову, он, поднимаясь с земли, обретал удесятеренные силы. Дошло до того, что падать начал рыжий верзила.
Не могу точно описать, как это случилось, потому что стало смеркаться и лег довольно густой туман, только вижу, мчится со всех ног рыжий и в ус не дует, как вдруг откуда ни возьмись Таппи. Он будто несется по воздуху и вцепляется рыжему в шею. Они сшибаются, так что искры летят, и несколько минут спустя рыжего, прыгающего на одной ноге, — видно, вывихнул лодыжку, — уводят его друзья.
Что к этому добавить? Футболисты Верхнего Бличинга чрезвычайно оживились и заиграли еще напористей. Они лавиной обрушились на противника и оттеснили его к краю поля, а затем, подобно приливной волне, хлынули за линию ворот. Когда толпа рассыпалась, шум и крики стихли, все увидели Таппи, лежащего на мяче. На этом все кончилось, если не считать еще нескольких изувеченных в последние пять минут.
Домой я вернулся в меланхолическом настроении. Что случилось, то случилось, но, как мне казалось, все это следовало хорошенько обдумать. В холле я встретил кого-то из слуг и попросил принести мне в комнату виски с содовой, да покрепче. Следовало взбодрить мозги. Минут через десять в дверь постучали, и явился Дживс с подносом в руках.
— Привет, Дживс, — удивленно сказал я. — Вы уже вернулись?
— Да, сэр.
— Когда?
— Совсем недавно, сэр. Интересная была игра, сэр?
— В некотором смысле, да, Дживс, — сказал я. — Зрелище, конечно, весьма захватывающее. Однако, боюсь, из-за моей рассеянности случилось такое, что хуже не придумаешь. Я оставил телеграмму в другом пиджаке, и поэтому Таппи играл до конца матча.
— Его покалечили, сэр?
— Хуже, Дживс. В этой игре он был звездой. Думаю, сейчас во всех деревенских пивнушках поднимают в честь него тосты. Он так великолепно играл, так блестяще дрался с соперниками, что, по-моему, девица не сможет остаться равнодушной. Уверен, когда они встретятся, она воскликнет: «О мой герой!» — и бросится этому балбесу на шею.
— Вы так считаете, сэр?
Мне совсем не понравилось, как Дживс это сказал. Слишком спокойно. Без всякого выражения. Я ожидал, что он сильно огорчится, то есть у него, например, чуть дрогнет левая бровь, а он как каменный. Я собрался было отчитать Дживса за такую бесчувственность, но тут дверь отворилась, и в комнату, тяжело хромая, ввалился Таппи.
Поверх футбольной формы на нем было накинуто широкое длинное пальто. Признаться, я немного удивился, по-моему, Таппи сначала следовало прямиком отправиться в ванную, а потом уже наносить визиты. Он жадно уставился на мой стакан.
— Виски? — хрипло сказал он.
— С содовой.
— Дживс, принесите и мне стакан, — сказал Таппи. — Большой.
— Хорошо, сэр.
Таппи побрел к окну и стал смотреть, как сгущаются сумерки. И тут я понял, что ему худо. Если с вами что-то неладно, это всегда видно по вашей спине. Она у вас сгорблена, согбенна под тяжестью печалей и разочарований.
— Старина, что с тобой? — спросил я.
Таппи горестно усмехнулся.
— Ах, право, ничего особенного, — сказал он. — Просто моя вера в женщин умерла, вот и все.
— Умерла?
— Окончательно. Можешь быть уверен, Берти. Они для меня больше не существуют. Отныне и навсегда. Все они ничтожества.
— А эта твоя, как бишь ее, Доглишь, что ли, тоже?
— Ее имя Далглиш, — сухо сказал Таппи, — если, конечно, тебя интересует. И позволь довести до твоего сведения, что она — хуже всех остальных.
— Что ты говоришь?!
Таппи отвернулся от окна. Даже под коркой грязи было видно, как побледнело и осунулось у него лицо.
— Берти, ты знаешь, что произошло?
— Что?
— Она не пришла.
— Куда?
— Вот осел! На стадион, конечно!
— Не пришла на стадион?
— Не пришла.
— В смысле, ее не было среди этого скопища одержимых?
— Ну, разумеется. Или ты думаешь, я ожидал увидеть ее среди игроков?
— Но я считал, что ты все это затеял для…
— Я тоже так считал. Боже мой! — сказал Таппи и снова горько рассмеялся. — Я для нее готов был расстаться с жизнью. Ради нее я допустил, чтобы толпа головорезов и маньяков пинала меня под ребра и шваркала бутсами мне по физиономии. И вот, когда я претерпел такие мучения, которым предпочел бы смерть, и все только для того, чтобы доставить ей удовольствие, я узнаю, что она не потрудилась прийти на стадион. Ей кто-то телефонировал из Лондона, что отыскал для нее ирландского спаниеля. Она тут же вскочила в свой автомобиль и умчалась в Лондон, а я остался в дураках. Мы с ней только что виделись возле ее дома, и она мне все рассказала. Больше всего она досадует на то, что съездила в Лондон впустую. Ей, видишь ли, подсунули самого заурядного английского спаниеля. Подумать только! И я воображал, что люблю эту особу. Хорошая же из нее подруга жизни! «Когда же боль моя и муки непомерны, являешься ты мне, как ангел милосердный…» — вот уж это не про нее. Если тебя поразит смертельный недуг, разве подобная девица станет поправлять тебе подушку и подносить стакан воды? И не мечтай. Она помчится покупать какую-нибудь сибирскую гончую бельдюгу. Все, с женщинами покончено.[89]
Я понял, что настала минута вытащить на свет Божий побитую молью добрую старую любовь.
— Моя кузина Анджела совсем не дурна, — сказал я тоном умудренного жизнью старшего брата. — Если честно, она вполне достойная девица. Я надеялся, что вы с ней… И знаю, тетя Далия тоже надеялась.
Таппи презрительно усмехнулся, от чего короста у него на лице пошла трещинами.
— Анджела! — рявкнул он. — Не напоминай мне о ней. Если хочешь знать, твоя Анджела — это «тряпки, кость и пучок волос»[90] и вдобавок Божья кара, какую во всей Англии не сыщешь. Она меня выставила. Да-да, выставила. Только за то, что я посмел чистосердечно высказаться насчет кошмарной кастрюли, которую она имела глупость выдавать за шляпку. Она в ней была вылитый китайский мопс, и я ей сказал, что она похожа на мопса. Думал, она придет в восторг от моей искренности, а она выставила меня вон. Тьфу!
— Неужели выставила?
— Как миленького, — сказал Таппи. — В четыре часа шестнадцать минут пополудни, во вторник, семнадцатого.
— Кстати, старик, — сказал я. — Я нашел телеграмму.
— Какую телеграмму?
— О которой я тебе говорил.
— А, ты о той телеграмме?
— Ну да.
— Ладно, давай сюда эту чертову телеграмму.
Я протянул ему листок и стал внимательно за ним наблюдать. Внезапно лицо его выразило крайнее замешательство. Я понял, что он потрясен. Потрясен до глубины души.
— Что-то важное? — спросил я.
— Берти, — начал Таппи голосом, дрожащим от волнения, — забудь все, что я говорил о твоей кузине Анджеле. Вычеркни из памяти. Выброси из головы. Считай, что я тебе ничего не говорил. Берти, Анджела — само совершенство. Ангел в человеческом облике, торжественно тебе заявляю. Берти, я должен вернуться в Лондон. Анджела больна.
— Больна?
— Высокая температура, бред. Телеграмма от твоей тетушки. Она хочет, чтобы я немедленно вернулся. Можно я возьму твой автомобиль?
— Конечно.
— Спасибо, — бросил Таппи и умчался.
Не прошло и минуты, как в комнату вошел Дживс, держа в руках поднос с тонизирующей жидкостью.
— Дживс, мистер Глоссоп уехал.
— Вот как, сэр?
— В Лондон.
— Да, сэр?
— На моем автомобиле. Чтобы навестить кузину Анджелу. В небесах снова сияет солнце, Дживс.
— Чрезвычайно отрадная новость, сэр.
Я бросил на него многозначительный взгляд.
— Послушайте, Дживс, это вы телефонировали мисс Как-ее-там, что якобы нашли для нее ирландского спаниеля?
— Да, сэр.
— Я так и думал.
— Да, сэр?
— Да, Дживс. Едва мистер Глоссоп сказал мне, что этой собакоманке, — чтобы ей пусто было! — телефонировали по поводу ирландского спаниеля, я сразу все понял. Узнал вашу руку, Дживс. Вы для меня — открытая книга. Признайтесь, ведь вы были уверены, что малахольная девица тут же рванет в Лондон?
— Да, сэр.
— И вы предвидели, как себя поведет Таппи. Его дама сердца не является на матч! Такого не потерпит ни один рыцарь.
— Да, сэр.
— Однако, Дживс.
— Сэр?
— Тут есть одна загвоздка. Что скажет мистер Глоссоп, когда увидит кузину Анджелу, живую и здоровую?
— Эта сторона дела не ускользнула от моего внимания, сэр. Я взял на себя смелость телефонировать миссис Траверс и все ей объяснить. Миссис Траверс должным образом подготовится к приезду мистера Глоссопа.
— Дживс, — сказал я, — вы ничего не упустили из виду.
— Благодарю вас, сэр. Поскольку мистер Глоссоп отбыл, не пожелаете ли вы осушить этот стакан виски с содовой?
Я покачал головой.
— Нет, Дживс, только один человек этого достоин. Я говорю о вас. Вы честно заслужили глоток бодрящего напитка. Осушите стакан и шваркните им об пол на счастье.
— Очень вам благодарен, сэр.
— Ваше здоровье, Дживс!
— Ваше здоровье, сэр, если позволите.