Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Тот, кто близко знаком с Бертрамом Вустером, заверит вас, что хоть он порой уклоняется от участия в спортивных соревнованиях, но за шестнадцать лет не пропустил ни одного из ежегодных турниров, которые проводит гольф-клуб «Трутней». Тем не менее, когда я узнал, что в нынешнем году турнир состоится в Бингли-он-си, я, признаться, некоторое время пребывал в сомнениях. Вот и сейчас, стоя у окна моего номера в отеле «Сплендид» и глядя на утренний пейзаж, я не то чтобы трясся, как овечий хвост, но не мог одолеть чувства, что, кажется, совершил опрометчивый шаг.
— Дживс, — сказал я, — теперь, когда мы уже здесь, я задаюсь вопросом, разумно ли мы поступили.
— Бингли очень приятное место, сэр.
— Да, куда ни кинь взгляд, везде чертовски красиво, — согласился я. — Но хотя Бингли нежно овевается свежими морскими ветрами, мы не должны забывать, что именно здесь мисс Маплтон, старинная приятельница тети Агаты, держит школу для девочек. Если тетка узнает, что я в Бингли, она непременно потребует, чтобы я навестил мисс Маплтон.
— Весьма вероятно, сэр. Меня пробрала дрожь.
— Дживс, я видел ее всего один раз, «летним вечером у меня в палатке, после моей победы над нервиями»,[78] то есть за обедом у тети Агаты в прошлом году на празднике урожая. И, уверяю вас, одного раза мне за глаза хватит.
— В самом деле, сэр?
— А кроме того, надеюсь, вы не забыли, что произошло, когда я однажды попал в школу для девочек?
— Не забыл, сэр.
— В таком случае храним тайну и даем обет молчания. Будем считать, что я здесь инкогнито. Если тетя Агата спросит вас, где я был на этой неделе, скажите, что ездил лечиться в Харроугейт.
— Хорошо, сэр. Прошу прощения, сэр, вы предполагаете появиться в обществе, имея на себе данный предмет одежды?
До этого момента наша беседа протекала в дружественной и сердечной обстановке, но сейчас я почувствовал, что между нами пробежала кошка. Я все ждал, когда мои новые брюки-гольф подвергнутся обсуждению, и был готов биться за них, как тигрица за своего детеныша.
— Непременно, Дживс, — сказал я. — Почему бы нет? Они вам не нравятся?
— Нет, сэр.
— Думаете, слишком блестят?
— Да, сэр.
— Режут вам глаз?
— Да, сэр.
— Ну а по мне они великолепны, — твердо заявил я. Так как в атмосфере все равно наметилось некоторое похолодание, я счел уместным подбросить Дживсу информацию, которую до этого времени скрывал от него.
— Гм… Дживс, — сказал я.
— Сэр?
— На днях я случайно встретил мисс Уикем. Мы поболтали о том о сем, и она пригласила меня в свою компанию, которая собирается этим летом посетить Антиб.
— Вот как, сэр?
Дживс скосил глаза в сторону. Дело в том, что, как я уже раньше упоминал, он крайне не одобряет Бобби Уикем.
Наступило, что называется, напряженное молчание. Я решил продемонстрировать знаменитую непреклонность Вустеров. В том смысле, что время от времени необходимо занять твердую позицию. Беда Дживса в том, что он иногда слишком себя переоценивает. Только от того, что он постоянно толпится вокруг меня и, охотно в этом признаюсь, несколько раз помог своему господину выбраться из передряги, он приобрел отвратительную манеру держаться так, будто он опекает Бертрама, как слабоумного ребенка, который, без него, Дживса, давно бы пропал. Меня это возмущает.
— Я принял ее приглашение, Дживс, — сказал я спокойным, ровным голосом и с элегантной небрежностью закурил сигарету.
— Вот как, сэр?
— Вам понравится Антиб.
— Да, сэр?
— Мне тоже.
— Да, сэр?
— Значит, дело решенное.
— Да, сэр.
Я был доволен. Твердая позиция, как я убедился, сделала свое дело. Дживс был раздавлен железной пятой. Если хотите, усмирен.
— Вперед и прямо, Дживс.
— Слушаюсь, сэр.
Я предполагал, что вернусь с турнира только вечером, но обстоятельства сложились таким образом, что я покинул, так сказать, арену, когда еще не пробило и трех. Я уныло слонялся по пирсу, как вдруг передо мной материализовался Дживс.
— Добрый день, сэр, — сказал он. — Я не знал, что вы так скоро вернетесь, иначе непременно ожидал бы вас в отеле.
— Я и сам не думал, что освобожусь так рано, Дживс, — отвечал я со вздохом. — К сожалению, вылетел из игры в первом же раунде.
— В самом деле, сэр? Очень огорчительно это слышать.
— Особенно обидно, Дживс, что меня обыграл болван, который до отвала наелся за завтраком и к тому же был под мухой. Сегодня мне явно не везло.
— Возможно, вы забывали неотрывно смотреть на мяч, сэр?
— Возможно. Как бы то ни было, я бесславно проиграл и… — Я умолк и стал с любопытством вглядываться вдаль. — Ах ты черт! Дживс, посмотрите-ка на барышню, которая идет нам навстречу. Она чрезвычайно похожа на мисс Уикем. Как вы объясните такое невероятное сходство?
— В данном случае, сэр, оно объясняется тем, что эта юная леди — мисс Уикем.
— Да ну?
— Да, сэр. Если изволили заметить, она вам машет.
— Но какого черта она здесь делает?
— Не могу сказать, сэр.
В голосе Дживса послышались ледяные нотки. Наверняка он был уверен: каким бы ветром ни занесло сюда мисс Уикем, хорошего не жди. Он отстал на шаг, всем своим видом выражая тревожную озабоченность, а я снял шляпу и радостно ею помахал.
— Привет! — сказал я.
Бобби стала на якорь рядом со мной.
— Привет, Берти, — сказала она. — Я не знала, что ты здесь.
— А я вот он, — заверил я.
— Ты в трауре? — спросила она, глядя на мои брюки-гольф.
— Отлично сидят, правда? — сказал я, проследив ее взгляд. — А Дживсу не нравятся, но он отъявленный реакционер во всем, что касается брюк. Что поделываешь в Бингли?
— Моя кузина Клементина учится в здешней школе. Сегодня у нее день рождения, и я приехала ее навестить. Сейчас иду к ней. А ты здесь останешься на ночь?
— Да. У меня номер в «Сплендиде».
— Если хочешь, можешь угостить меня там ужином. Дживс стоял позади меня, и я его не видел, но при этих словах почувствовал, как его взгляд предостерегающе вонзился мне в затылок. Я понимал, он хочет мне сообщить, что я искушаю Судьбу, соглашаясь общаться с Бобби Уикем даже в такой безобидной форме, как совместное поедание ужина. Совершенная чушь, решил я. Впутаться с Бобби в головоломную интригу в загородном доме, где может случиться что угодно, — да, тут я молчу. Но рок или несчастье просто не могут подстеречь меня за таким невинным занятием, как сидение с Бобби за одним столом в ресторане. Поэтому я пренебрег сигналами, которые посылал мне Дживс.
— Конечно. Непременно. С удовольствием, — сказал я.
— Вот и славно. Я сегодня обязательно должна вернуться в Лондон, у нас пирушка в Беркли, но я могу немного опоздать, это не страшно. Мы придем около половины восьмого, а после ужина можешь сводить нас в кино.
— Вас?
— Ну да, Клементину и меня.
— Ты хочешь сказать, что приведешь с собой это чудовище — свою кузину?
— Конечно. Неужели ты не хочешь доставить ребенку удовольствие в день его рождения? И она вовсе не чудовище. Напротив, очень милая девчушка. Она совсем не будет нам в тягость. Тебе только придется потом отвести ее в школу. Тебя это, конечно, не затруднит?
Я насторожился.
— В чем заключается процедура отведения ее в школу?
— То есть как — в чем?
— Как-то раз, когда меня залучили в школу для девочек, директриса, знаешь, такая строгая дама с глазами-буравчиками, настояла на том, чтобы я обратился к этим юным озорницам с речью о нравственном совершенствовании и будущем, которое их ждет. Надеюсь, сегодня этого не случится?
— Конечно, нет. Вы подойдете к парадной двери, ты позвонишь, и ее впустят.
Я задумался.
— Кажется, это не выходит за пределы наших возможностей, да, Дживс?
— Я хотел бы надеяться, что вы правы, сэр, — процедил Дживс сквозь зубы. Тон у него был холодный, на лице я прочел выражение: «Если бы вы ко мне прислушались…», которое меня ужасно раздражает. Иногда Дживс становится похож на одну из моих тетушек.
— Хорошо, — сказал я, снова, и на этот раз подчеркнуто, пренебрегая сигналами, которые подавал мне Дживс. — Итак, жду вас в половине восьмого. Не опаздывайте. И проследи, — добавил я, чтобы показать, что под улыбчивой внешностью скрывается твердый характер, — чтобы ребенок помыл руки и чтобы он не шмыгал носом.

Признаюсь честно, я не горел желанием общаться с кузиной Бобби Уикем, Клементиной, но обязан сказать, что она оказалась не такой кошмарной, как можно было ожидать. Я давно заметил, что, знакомясь со мной, маленькие девочки обычно начинают хихикать. Хихикают и таращат глаза. Поднимаю взгляд, а девчушка уставилась на меня с таким видом, будто не верит, что такие люди бывают на свете. Мне кажется, они стараются хорошенько запомнить каждую особенность моих манер, чтобы потом передразнивать меня и смешить подружек.
К Клементине все вышесказанное не имело никакого отношения. Она была спокойным, ангелоподобным ребенком лет тринадцати — вернее, учитывая, что это был как раз день ее рождения, — ровно тринадцати лет. Ее взгляд выражал молчаливое восхищение. Руки были безукоризненно чисты, и носом она не хлюпала. За ужином, во время которого ее поведение оказалось просто безупречным, она сочувственно слушала, глядя мне в рот, когда я с помощью вилки и двух горошин объяснял ей, как сегодня мой соперник загнал меня в угол.
В кино она тоже вела себя выше всяких похвал и в конце вечера мило и искренне поблагодарила меня. Я остался очень доволен ребенком, о чем и сообщил Бобби, помогая ей усесться в ее спортивный автомобиль.
— Я же говорила тебе, что она прелесть, — сказала Бобби, нажимая на стартер и готовясь сломя голову мчаться в Лондон. — Я уверена, что в этой школе ее недооценивают. Там всегда всех недооценивают. Когда я там училась, меня тоже недооценивали.
— Недооценивают? Каким образом?
— Ой, да разные способы существуют. Но чего еще ожидать от такой дыры, как школа Святой Моники?
Я вздрогнул.
— Святой Моники?
— Ну да, так она называется.
— Значит, ребенок из школы Святой Моники?
— А что здесь такого?
— А то, что мисс Маплтон — старинная приятельница моей тетки Агаты.
— Знаю. Именно твоя тетя Агата убедила мою маму отправить меня в эту дыру, когда я была маленькая.
— Послушай, — озабоченно сказал я, — когда ты сегодня днем заходила в школу, ты никому не проговорилась, что встретила меня в Бингли?
— Нет.
— Слава Богу! — облегченно вздохнул я. — Понимаешь, если бы мисс Маплтон узнала, что я здесь, то, конечно, сочла бы, что я должен ее навестить. А так я уеду завтра, и кончено. Да, но, вот проклятье, — сказал я, хлопнув себя по лбу, — как мне быть сегодня?
— А что сегодня?
— Разве я не должен ее повидать? Не могу же я позвонить, втолкнуть ребенка в дверь и смыться. Тетя Агата никогда мне этого не простит.
Бобби посмотрела на меня как-то странно, задумчиво, что ли.
— Кстати, Берти, — сказала она, — я как раз хотела обсудить с тобой этот вопрос. На твоем месте я бы не стала звонить в парадную дверь.
— Да? Почему?
— Ну, понимаешь, тут вот в чем дело. Считается, что Клементина уже спит. Они отправили ее спать как раз перед тем, как я пришла. Подумать только! В день рождения, можно сказать, в самый разгар дня рождения! И за что! Только за то, что девочка кинула кусочек шербета в чернила, чтобы послушать, как они зашипят!
У меня в глазах потемнело.
— Ты хочешь сказать, что паршивая девчонка сбежала без разрешения?
— Да. Вот именно. Улизнула, когда никто не видел. Ей так хотелось вдоволь поесть. Вообще-то я должна была сказать тебе об этом с самого начала, но мне не хотелось портить вечер.
В обхождении с прекрасным полом я, как правило, истинный рыцарь — учтив, добродушен, изыскан. Но бывают обстоятельства, когда я способен произнести язвительные, резкие слова, и сейчас я их произнес:
— Ах так! — сказал я.
— Не волнуйся, все будет хорошо.
— Да уж, лучше некуда, — процедил я сквозь зубы. — Какие тут волнения и тревоги? Я возвращаюсь с ребенком, эта Маплтон буравит меня взглядом сквозь очки в стальной оправе, минут пять приятного общения, я удаляюсь, а эта самая Маплтон бежит к секретеру и строчит подробный отчет тетке Агате. Представить, что за этим последует, мое воображение отказывается. Уверен, что на этот раз тетка Агата побьет все свои прежние рекорды.
Бобби укоризненно поцокала языком.
— Берти, не гони волну. Тебе надо научиться не нервничать по пустякам.
— По пустякам?!
— Все прекрасно устроится, вот увидишь. Правда, тебе придется прибегнуть к небольшой уловке, чтобы впустить Клементину в школу, но это совсем просто, только внимательно выслушай, что я тебе скажу. Первое — ты должен запастись прочной, длинной веревкой.
— Веревкой?
— Да, веревкой. Надеюсь, ты знаешь, что такое веревка. Я надменно фыркнул.
— Естественно, — сказал я. — Ты имеешь в виду веревку.
— Верно. Веревку. Ты берешь ее с собой…
— И, надо полагать, выделываю с ней всякие фокусы, чтобы умилостивить эту Маплтон?
Знаю, мой ответ прозвучал с убийственной язвительностью, но я был возмущен до глубины души.
— Ты берешь веревку с собой, — терпеливо повторила Бобби, — и, войдя в школьный сад, идешь, пока не упрешься в оранжерею около здания школы. Входишь в оранжерею и видишь множество цветочных горшков. Берти, ты сможешь опознать цветочный горшок, если увидишь его?
— Я прекрасно знаю, что такое цветочный горшок. Если ты подразумеваешь горшок, в который сажают цветы.
— Именно о таком горшке я тебе и толкую. Хорошо, идем дальше. Набираешь этих горшков, сколько сможешь унести, выходишь из оранжереи и идешь, пока не упрешься в дерево. Лезешь на него, обвязываешь веревкой один из горшков и устанавливаешь его на подходящей ветке, нависающей над оранжереей. Затем оставляешь Клем у парадной двери, возвращаешься в сад и дергаешь за веревку. Горшок падает, стекло разбивается, в школе слышат этот звон и кто-нибудь выходит посмотреть, что случилось. Итак, дверь открыта, поблизости никого нет, Клементина проскальзывает внутрь и ложится спать.
— А если никто не выйдет?
— Тогда берешь еще один горшок и снова все повторяешь. «Звучит довольно здраво», — подумал я.
— Ты уверена, что все получится?
— Осечки не было ни разу. Когда я училась в Святой Монике, я всегда проникала в школу таким путем. Берти, ты все понял? Давай быстренько повторим все сначала, а то мне уже пора мчаться. Итак, веревка.
— Веревка.
— Оранжерея.
— Или теплица.
— Цветочный горшок.
— Цветочный горшок.
— Дерево. Лезешь на дерево. Ветка. Спускаешься с дерева. Дергаешь. Звон стекла. И вот ты уже идешь баиньки. Запомнил?
— Запомнил. Но, — начал я сурово, — позволь тебе сказать…
— Нет времени. Надо мчаться. Лучше напиши мне, что ты хотел сказать. Желательно на одной странице. Пока.
Она умчалась, а я, проводив ее горящим взглядом, повернулся к Дживсу, который стоял неподалеку и показывал Клементине, как делать кролика из носового платка. Я отвел его в сторонку. По правде сказать, я воспрял духом, ибо осознал, что мне представляется потрясающая возможность поставить Дживса на место и доказать ему, что не он один может похвастаться умом и способностями.
— Дживс, — сказал я, — вы, конечно, будете удивлены, узнав, что существует некоторая загвоздка.
— Нисколько, сэр.
— Нисколько?
— Нисколько, сэр. Когда дело касается мисс Уикем, я, если мне будет позволено сказать, всегда жду недоразумений. Я не раз говорил, сэр, что хоть мисс Уикем очаровательная молодая леди, она склонна к…
— Да-да, Дживс. Я помню.
— Могу я спросить, что случилось на этот раз, сэр? Я объяснил положение вещей.
— Ребенок ушел в самоволку. Ее отправили спать за то, что она кинула кусочек шербета в чернила. В школе думают, что она весь вечер провела у себя в спальне. А она провела время с нами, стрескала в «Сплендиде» обед из восьми блюд, потом отправилась на Марин Плаза и наслаждалась представлением на серебряном экране. Наша задача — вернуть ее в школу так, чтобы никто этого не заметил. Должен упомянуть, Дживс, что школой, где юная пленница отбывает свой срок наказания, руководит мисс Маплтон, старинная приятельница моей тетки Агаты.
— Вот как, сэр?
— Ничего себе проблема, а?
— Да, сэр.
— На самом деле, можно сказать, проблема из проблем, верно?
— Вне всякого сомнения, сэр. Если бы я мог предложить…
Я этого ожидал, и поднял руку.
— Не нуждаюсь ни в каких предложениях, Дживс. Я сам намерен уладить это дело.
— Я только хотел высказаться… Я снова поднял руку.
— Спокойно, Дживс, я владею ситуацией. Хочу реализовать одну свою идею. Возможно, вам интересно знать ход моих мыслей. Пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что в таком заведении, как школа Святой Моники, обязательно должна быть оранжерея, набитая цветочными горшками. И тут, подобно озарению, весь план действий предстал перед моим мысленным взором. Надо обзавестись веревкой, обвязать ею цветочный горшок, установить его на ветке — поблизости от оранжереи, безусловно, имеется дерево с веткой, нависающей над оранжереей, — немного отойти и дернуть за веревку. Вы с ребенком будете ждать у парадной двери, но так, чтобы вас никто не видел. Итак, я дергаю за веревку, горшок падает, стекло разбивается, на шум из дома кто-то выходит, дверь открыта, ребенок проскальзывает в школу и действует там по своему разумению. Ваша задача в данном процессе, заметьте, проще простого и не потребует от вас чрезмерного напряжения. Что вы на это скажете?
— Видите ли, сэр…
— Дживс, я уже высказывался по поводу вашей привычки говорить: «Видите ли, сэр…» всякий раз, как я предлагаю какой-нибудь тонкий стратегический план. Меня все больше и больше раздражает эта ваша привычка. Однако буду рад услышать ваши критические замечания, если таковые имеются.
— Я только хотел высказать мнение, сэр, что план представляется мне немного усложненным.
— В таком сложном деле и план должен быть сложным.
— Не обязательно, сэр. Альтернативная схема, которую я собирался предложить…
Но я не стал его слушать.
— Дживс, в альтернативных схемах нет необходимости. Мы будем следовать намеченному мной направлению. Даю вам десять минут. Вы успеете занять позицию около парадной двери, а я тем временем раздобуду веревку. Затем я приступаю к выполнению самой трудной части плана. Итак, никаких дискуссий. Вперед, Дживс.
— Хорошо, сэр.

Я испытывал довольно сильное и приятное возбуждение, когда взбирался на холм, где стояла школа Святой Моники, когда распахнул калитку и вошел в темный сад. Но стоило мне сделать несколько шагов по газону, как у меня внезапно появилось странное ощущение, будто все кости из моего тела вынули и заменили их макаронами. Я остановился.
Не знаю, случалось ли вам в начале пирушки испытывать нечто вроде лихорадочной веселости, которая потом без всякого перехода вдруг исчезает, будто кто-то щелкнул выключателем. Нечто подобное произошло со мной и сейчас. У меня возникло противное ощущение, сродни тому, которое испытываешь в скоростных лифтах Нью-Йорка, когда, достигнув двадцать седьмого этажа, обнаруживаешь, что легкомысленно оставил все свои внутренности где-то на тридцать втором, и уже поздно — ты не можешь остановиться и водворить их на место.
Истина явилась мне, как льдинка, попавшая за воротник. До меня вдруг дошло, что я очень сильно погорячился. Только для того, чтобы одержать верх над Дживсом, я впутался в историю, которая наверняка обернется для меня самой страшной катастрофой в моей жизни. Чем ближе я подходил к зданию школы, тем сильнее осознавал, что мне не следовало с тупым высокомерием отвергать альтернативную схему Дживса. Единственное, в чем я сейчас нуждался, это — альтернативная схема, причем чем альтернативнее она будет, тем лучше для меня.
Тут я обнаружил, что стою у двери оранжереи. Не прошло и минуты, как я нагреб несколько горшков. Теперь вперед, к дереву «сквозь льды и снега, во весь опор, под знаменем странным — "Эксцельсиор!"».[79]

Дерево было как будто специально посажено для нужной мне цели. Правда, здесь, в саду, принадлежащем близкой подруге тетки Агаты, мои взгляды на главные правила прыгания с ветки на ветку существенных изменений не претерпели; однако должен признаться, что если уж возникла подобная надобность, то, вне всякого сомнения, лезть на данное дерево стоило. Кажется, это был кедр, и не успел я оглянуться, как оказался на самой его верхушке, высоко над миром. Далеко внизу поблескивала стеклянная крыша оранжереи. Я поставил цветочный горшок на колено и принялся обвязывать его веревкой. А сам погрузился в безрадостные размышления о женщинах.
Конечно, в ту минуту я жестоко страдал, оттого что мои бедные нервы подвергались чрезмерному напряжению и, оглядываясь назад, я убеждаюсь, что был в своих суждениях слишком уж суров. Однако меня отчасти может оправдать то, что выносил я их, сидя на ветке в ночной тьме. Конечно, вы вправе думать обо мне, что угодно, но чем чаще мыслящему человеку приходится общаться с женщинами, тем более невероятным ему кажется, что этому полу вообще позволено существовать на свете.
Женщины, намой взгляд, никчемные создания. Возьмем, например, тех, кто замешан в данной истории. Начать с моей тети Агаты, более известной как бич Понт-стрит и черепаха, кусающая людей. Ближайшую подругу тети Агаты, мисс Маплтон, я видел всего один раз, но могу с уверенностью сказать, что она и тетя Агата — два сапога пара. Бобби Уикем коварно втравливает простодушных людей в истории, вроде той, в которую сейчас влип я. А кузина Бобби Уикем, Клементина? Вместо того чтобы прилежно готовить уроки и учиться быть примерной женой и матерью, она проводит свои юные годы, набивая чернильницы шербетом…
Хорошенькая компания! Вернее будет сказать, шайка разбойников!
Только я вогнал себя в состояние крайнего возмущения женской безнравственностью и приготовился продолжать обличительный монолог, как внезапно яркий свет брызнул откуда-то снизу мне в лицо и чей-то голос произнес:
— Хо!
Это был полисмен. Во-первых, потому что при нем был фонарь, во-вторых, потому что он сказал «Хо!». Не знаю, помните ли вы мой рассказ о том, как я вломился в дом Бинго Литтла, чтобы похитить диктофонную запись невыносимо слащавой статьи, которую о нем написала его жена, и нырнул из окна кабинета прямо в лапы полицейских сил? При этом служитель закона произнес «Хо!», и пока мы с ним общались, неустанно повторял это междометие. Очевидно, полисменов специально на это натаскивают в процессе их профессиональной подготовки. В конце концов, в тех обстоятельствах, в которых они обычно общаются с людьми, не так уж и плохо сказать «Хо!», чтобы завязать беседу.
— Эй, вы! Давайте слезайте! — сказал он.
Я слез. Цветочный горшок остался наверху. Я как раз успел установить его на ветке и теперь чувствовал себя так, будто смонтировал дистанционный взрыватель. Теперь все зависело от устойчивости горшка и от того, хорошо ли он уравновешен. Если он не рухнет, то я, разыграв легкую небрежность, может быть, как-то выкручусь из этого деликатного положения. Если рухнет, объясняться будет значительно труднее, это мне было ясно. Но я даже не представлял себе, какое мало-мальски убедительное объяснение можно придумать.
Тем не менее я решил попытаться.
— А, сержант! — сказал я.
Это прозвучало неубедительно. Тогда я повторил то же самое, сделав ударение на «А!», что прозвучало еще неубедительнее. Это было недостойно Бертрама.
— Все в порядке, сержант, — сказал я.
— В порядке?
— О да. В полном порядке.
— Что вы там делали?
— Я?
— Да, вы.
— Ничего, сержант.
— Хо!
Мы оба замолчали, но наше молчание было не спокойным и благостным, которое случается, когда беседуют старые друзья, а тягостным и неловким.
— Пройдемте, — сказал сержант.
Последний раз я слышал подобные слова из уст полицейского на Лестер-сквер в вечер Гребных гонок, когда, по моему совету, мой старый приятель Оливер Рандолф Сипперли пытался стащить полицейскую каску, внутри которой находился полицейский. В тот раз эти слова адресовались Сип-пи, но все равно звучали отнюдь не привлекательно. А сейчас, когда они были обращены непосредственно ко мне, мороз пробрал меня до мозга костей.
— Но послушайте, черт побери! — сказал я.
В эту критическую минуту, когда Бертрам, исчерпав до дна все свои ресурсы, окончательно зашел в тупик, послышались мягкие шаги, и тихий голос нарушил молчание.
— Вы их задержали, сержант? Нет, я вижу. Это мистер Вустер. Полисмен обернулся и посветил фонариком.
— Кто вы такой?
— Я личный камердинер мистера Вустера.
— Чей-чей?
— Мистера Вустера.
— Этого человека зовут Вустер?
— Имя этого джентльмена — мистер Вустер. Я у него служу камердинером.
Думаю, полицейский испытывал благоговейный трепет перед величественной манерой Дживса, но продолжал стоять на своем.
— Хо! — сказал он. — Значит, у мисс Маплтон вы не служите?
— Мисс Маплтон не нуждается в услугах камердинера.
— Тогда что вы делаете у нее в саду?
— Я разговаривал с мисс Маплтон в здании школы, и она пожелала, чтобы я вышел и удостоверился, что мистер Вустер задержал незваных гостей.
— Какие еще незваные гости?
— Подозрительные личности, которые пробирались по саду. Мы с мистером Вустером их заметили, когда вошли в сад.
— А что вы делали в саду?
— Мистер Вустер пришел навестить мисс Маплтон, которая является близким другом семьи мистера Вустера. Мы заметили, что по газону крадутся подозрительные личности. Увидев это, мистер Вустер отправил меня предупредить и успокоить мисс Маплтон, а сам остался, чтобы все разузнать.
— Но он сидел на дереве.
— Если мистер Вустер поднялся на дерево, то я не сомневаюсь, что он руководствовался лучшими побуждениями и действовал исключительно в интересах мисс Маплтон.
Полисмен тяжело задумался.
— Хо! — сказал он. — Значит так. Если хотите знать, я не верю ни слову. Нам в участок позвонили по телефону и сообщили, что кто-то влез в сад к мисс Маплтон, а я обнаружил этого парня на дереве. По мне, так вы оба и влезли в сад, и я намерен отвести вас к леди Маплтон для опознания.
Дживс благосклонно кивнул.
— Я с удовольствием готов вас сопровождать, сержант, если вы этого пожелаете. И я совершенно уверен, что то же самое могу заявить от лица мистера Вустера. Он также, я в этом убежден, не станет чинить препятствий на пути реализации ваших планов. Если вы полагаете, что по вине обстоятельств мистер Вустер оказался в положении, которое может быть названо двусмысленным или даже компрометирующим, то, естественно, его желанием будет реабилитировать себя по возможности…
— Все! — нервно сказал полисмен.
— Сержант?
— Хватит!
— Как скажете, сержант.
— Заткнитесь и пройдемте со мной.
— С удовольствием, сержант.
Должен сказать, я получил удовольствие от этой сцены, но, когда мы шли к парадной двери, на сердце было тяжело. Мне казалось, надо мной навис злой рок, и я с сожалением думал о том, что доблестные усилия Дживса, его отлично аргументированные и логично построенные доводы пропали втуне. Версия, придуманная им, даже мне местами казалась почти правдоподобной. Какая досада, что этот идиот с фонариком не попался на удочку. Вне всяких сомнений, служба в полиции калечит мозги и убивает доверие к ближнему, поэтому у всех у них дурной характер. Тут уж ничего не попишешь.
Признаться, в сложившейся ситуации я не видел ни проблеска надежды. Безусловно, эта самая Маплтон подтвердит, что я племянник ее старой подруги, и значит, не придется идти в полицейский участок и проводить ночь на нарах, однако, если вдуматься, пользы от этого кот наплакал. Ребенок Клементина, по-видимому, все еще прячется где-то в темноте, и когда девчушку приведут и все раскроется, меня ожидает испепеляющий взгляд, пара «теплых» слов и подробное письмо тетке Агате. Пожалуй, отбыть в тюрьме положенный срок — не самый худший вариант для меня.
Когда я, размышляя таким образом о своей участи, переступил нетвердым шагом порог парадной двери, мне показалось, что сердце у меня под тяжестью скорбных дум переместилось куда-то в район пяток. Пройдя коридор, мы вступили в кабинет, где за письменным столом стояла директриса собственной персоной, экипированная очками в стальной оправе, которые сверкали столь же отвратительно, как на обеде у тетки Агаты. Я бросил на нее робкий взгляд и зажмурился.
— Ах! — сказала мисс Маплтон.
Междометие «Ах!», произнесенное определенным образом — сначала помедлить на гласном, затем издать высокую ноту, а потом опуститься в нижний регистр, — может звучать даже более зловеще, чем междометие «Хо!». На самом деле, какое из них эффектнее — вопрос спорный. Но меня потрясло, что мисс Маплтон произнесла свое «Ах!» вовсе не убийственно и не зловеще. Если слух меня не обманул, это было сердечное дружеское «Ах!». Такое «Ах!» услышишь только когда встречаются два близких друга. Совершенно ошарашенный, я, забыв об осторожности, осмелился бросить на нее еще один взгляд. И с губ Бертрама сорвался сдавленный писк.
Этот наводящий ужас экспонат, стоявший передо мной, на самом деле был довольно мал ростом. В том смысле, что почтенная дама не возвышалась над каждым встречным. Но как бы для компенсации недостатка в дюймах, она была наделена тем величественным спокойствием, которое свидетельствовало о категорической нерасположенности терпеть всякие глупости и которым всегда отличаются дамы, руководящие школами. Те же качества я замечал, когда находился in statu pupillari, у директора своей школы. Одного его взгляда всегда было достаточно, чтобы я признался во всех своих прегрешениях. Вышесказанное относится в равной степени и к старшим сержантам, полисменам — регулировщикам уличного движения, а также к некоторым девицам, служащим в почтовых ведомствах. Видимо, все они обучены каким-то особенным образом поджимать губы и смотреть сквозь вас.
Короче говоря, долгие годы, посвященные воспитанию молодых девиц — отчитать Изабель, сделать суровое внушение Гертруде и так далее, — придали мисс Маплтон сходство с укротительницей львов. Именно поэтому я, кинув на нее первый робкий взгляд, зажмурился и прочел про себя короткую молитву. Но сейчас, хоть она и не утратила сходства с укротительницей львов, ее манера удивительным образом преобразилась: сейчас это была доброжелательная укротительница. Укротительница, которая, уложив львов спать, может отдохнуть в обществе друзей.
— Стало быть, вам не удалось их обнаружить, мистер Вустер? — сказала она. — Жаль. Тем не менее я благодарна вам за хлопоты, которые вы на себя взяли. Поверьте, я ценю проявленную вами храбрость. Считаю, что ваше поведение выше всяких похвал.
Я почувствовал, что рот у меня потихоньку открывается и голосовые связки слегка подергиваются, но мне не удалось выдавить из себя ни слова. Я не мог понять, куда она клонит. Я был изумлен. Поражен. Словом, ошарашен.
Полицейский цербер издал звук, напоминающий вой. Как волк, который видит, что русский поселянин от него удрал.
— Вы можете опознать этого человека, мэм?
— Опознать? Что означает «опознать»?
В разговор вступил Дживс:
— Я предполагаю, мадам, что сержант находится под впечатлением, будто мистер Вустер проник в ваш сад с противозаконными целями. Я информировал сержанта о том, что мистер Вустер является племянником вашей подруги миссис Спенсер Грегсон, но сержант отказался мне поверить.
Тут наступила пауза. Мисс Маплтон минуту-другую сверлила констебля взглядом, будто застукала его за сосанием пастилок во время урока закона Божия.
— Вы хотите сказать, сержант, — проговорила она голосом, который пронзил беднягу навылет в районе третьей пуговицы кителя и вышел из спины, — что имели глупость принять мистера Вустера за грабителя и таким образом совершили служебную ошибку, провалив все расследование?
— Он сидел на дереве, мэм.
— Ну и что из этого? Мистер Вустер, вы ведь влезли на дерево, чтобы лучше видеть?
Теперь я мог ответить. Первый шок прошел, и ко мне вернулось самообладание.
— Да. Именно. Так и есть. Конечно. Определенно. Совершенно верно, — сказал я. — Чтобы лучше видеть. И ежу ясно.
— Я взял на себя смелость объяснить это сержанту, но он отказался принять мое объяснение как не соответствующее здравому смыслу.
— Сержант — болван, — изрекла мисс Маплтон. На миг мне показалось, что она ударит его линейкой по пальцам. — Из-за его тупости преступники успели убежать, теперь их и след простыл. Подумать только, за такую работу мы платим местные и государственные налоги.
— Ужасно! — сказал я.
— Чудовищно!
— Позорно!
— Вопиющее безобразие! — сказала мисс Маплтон.
— Страшное дело! — поддакнул я.
Мы все больше и больше напоминали собой пару попугаев-неразлучников, и вдруг в открытое окно ворвался грохот. Как бы я ни старался, писателя из меня не выйдет. В школе, когда приходилось писать очерки или сочинения, в моем табеле успеваемости обычно стояло: «Способности посредственные» или «Способности отсутствуют, но очень прилежен», или что-нибудь в этом роде. Правда, с годами я нахватался от Дживса кое-каких слов, но и теперь мне недостает бойкости пера, чтобы достаточно выразительно описать этот неимоверной силы грохот. Попробуйте представить, что махина Алберт-Холла рухнула на Хрустальный дворец,[80] и вы получите приблизительное представление о том, что произошло.
Мы все четверо, даже Дживс, подскочили на несколько дюймов. Полисмен издал потрясенное «Хо!»
Мисс Маплтон тотчас же вновь обрела свое властное спокойствие.
— Вероятно, кто-то из преступников упал в оранжерею, проломив крышу, — сказала она. — Сержант, может быть, вы хоть сейчас попытаетесь оправдать свое существование, проследуете туда и узнаете, что случилось?
— Да, мэм.
— И постарайтесь на этот раз не провалить все дело.
— Да, мэм.
— В таком случае, пожалуйста, поторопитесь. Или вы собираетесь всю ночь стоять здесь, разинув рот?
— Да, мэм. Нет, мэм. Да, мэм.
До чего приятно было слушать его!
— Странное совпадение, мистер Вустер, — сказала мисс Маплтон, снова становясь общительной, едва отверженный покинул кабинет. — Я только что написала письмо вашей тетушке, а тут вдруг и вы появились. Разумеется, я вскрою конверт, чтобы сообщить ей, какую доблесть вы проявили. Вообще я не слишком высокого мнения о нынешних молодых людях, но вы заставили меня изменить мои взгляды. Преследовать преступников ночью, в саду, без оружия, для этого требуется отчаянная храбрость. И с вашей стороны было необыкновенно любезно навестить меня. Я очень ценю ваше внимание. Надолго ли вы в Бингли?
На этот вопрос я тоже готов был ответить.
— Нет. Боюсь, что нет. Завтра я должен уехать в Лондон.
— Может быть, вы не откажетесь прийти ко мне на обед перед отъездом?
— Боюсь, не смогу. Чрезвычайно вам благодарен. У меня очень важная встреча, которую я не могу отменить. Не правда ли, Дживс?
— Да, сэр.
— Должны успеть на поезд в десять тридцать.
— Непременно, сэр.
— Весьма сожалею, — сказала мисс Маплтон. — Я надеялась, что вы будете столь любезны и скажете несколько слов моим девочкам. Может быть, в следующий раз?
— Вне всяких сомнений.
— Пожалуйста, дайте мне знать, когда снова соберетесь в Бингли.
— Как только соберусь, — сказал я, — непременно дам вам знать.
— Насколько я помню, сэр, в ваши планы не входило посещение Бингли в ближайшее время, сэр.
— Не только в ближайшее время, Дживс.
Парадная дверь за нами затворилась. Я провел ладонью по лбу.
— Дживс, расскажите мне все, — сказал я.
— Сэр?
— Говорю, расскажите мне все. Я ничего не понимаю.
— Все проще простого, сэр. Я взял на себя смелость и под свою ответственность ввел в действие альтернативный план, который, если вы помните, я пытался вам изложить.
— И что же?
— Мне пришло в голову, сэр, что самое разумное — постучать с черного хода и сказать, что я хотел бы поговорить с мисс Маплтон. Как мне казалось, пока служанка пойдет обо мне докладывать, юная леди сумеет проникнуть в здание незамеченной.
— И получилось?
— Да, сэр. Она поднялась по черной лестнице и беспрепятственно прошла в свою спальню.
Я нахмурился. Мысль о Клементине меня покоробила.
— Беспрепятственно! — сказал я. — Чтоб ей пусто было, Дживс, и пусть в воскресенье ее в угол поставят за незнание молитвы. Итак, вы повидались с мисс Маплтон?
— Да, сэр.
— И сказали ей, что я остался в саду один, без оружия и преследую преступников?
— Да, сэр.
— И что собираюсь ее навестить?
— Да, сэр.
— И теперь она занимается тем, что сочиняет постскриптум тете Агате и расписывает мои подвиги, не жалея похвал.
— Да, сэр.
Я глубоко вздохнул. Было слишком темно, и я не мог видеть этого носителя сверхчеловеческого интеллекта, которым, должно быть, светилась каждая черточка его лица. Как я ни пытался в кромешной тьме разглядеть своего спасителя, мне не удалось.
— Дживс, — сказал я, — мне с самого начала надо было руководствоваться вашими советами.
— Это, возможно, избавило бы вас от временных неприятностей, сэр.
— Да еще каких неприятностей! Представляете, едва я в полном мраке установил на ветке цветочный горшок, как вдруг свет фонаря ударил мне в лицо! Я подумал, что мне конец. Дживс!
— Сэр?
— Поездка в Антиб отменяется.
— Я рад это слышать, сэр.
— Если Бобби Уикем ухитрилась втравить меня в историю в таком тихом городке, как Бингли, что она натворит в Антибе, на этом модном курорте, где всегда царит веселье, даже подумать страшно.
— Совершенно верно, сэр. Мисс Уикем, как я уже упоминал, хоть и очаровательная…
— Да-да, Дживс. Не сыпьте соль на раны. С глаз Берти Вустера спала пелена.
Тут я немного замялся.
— Дживс!
— Сэр?
— Эти брюки для гольфа…
— Да, сэр?
— Можете отдать их для бедных.
— Очень вам благодарен, сэр. Я вздохнул.
— Дживс, у меня сердце кровью обливается.
— Я очень ценю вашу жертву, сэр. Но когда минует первая боль, вы почувствуете большое облегчение от того, что расстались с этим предметом верхней одежды, сэр.
— Вы так думаете?
— Я в этом убежден, сэр.
— Будь по-вашему, Дживс, — сказал я. — Вам виднее.