Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Каждый год наступает ужасное время, обычно оно приходится на начало августа, когда Дживс принимается настойчиво поговаривать об отпуске — вот лодырь! — и уматывает недели на две куда-нибудь на морской курорт, а я остаюсь один. Сейчас наступило такое время, и мы стали обсуждать, что делать с Бертрамом.
— У меня сложилось впечатление, сэр, — сказал Дживс, — что вы намеревались принять приглашение мистера Сипперли погостить в его Гэмпширском поместье.
Я засмеялся. Горьким, безнадежным смехом.
— Верно, Дживс, намеревался. Но Провидение сжалилось надо мной, и я вовремя проник в коварные замыслы Сиппи. Знаете, что он задумал?
— Нет, сэр.
— Как донесли мои шпионы, там будет невеста Сиппи, мисс Мун. А также мамаша невесты, миссис Мун, и маленький брат невесты, мастер Мун. Понимаете, какое дьявольское вероломство скрывается за этим приглашением? Понимаете, какие коварные замыслы у этого человека? Совершенно очевидно, что мне уготована роль развлекать миссис Мун и маленького Себастьяна Муна, пока Сиппи со своей малахольной девицей целыми днями будут бродить по живописным окрестностям и щебетать о том о сем. К счастью, мне удалось выскользнуть из западни. Вы помните маленького Себастьяна?
— Да, сэр.
— Помните, какие у него глазищи? И золотые кудри?
— Да, сэр.
— Не знаю, почему, ноя не выношу златокудрых детишек. При виде такого ребенка меня подмывает его поколотить или уронить что-нибудь ему на голову.
— Многие сильные личности подвержены подобным состояниям, сэр.
— Итак, никаких Сиппи. Кажется, звонят в дверь?
— Да, сэр.
— Наверное, кто-то пришел.
— Да, сэр.
— Надо пойти посмотреть.
— Да, сэр.
Дживс исчез и через мгновение явился, держа в руках поднос с телеграммой. Я ее вскрыл, и легкая улыбка заиграла у меня на губах.
— Поразительно, иногда не успеешь чего-нибудь пожелать, а желание уже исполнилось. Телеграмма от тети Далии. Она меня приглашает в свое поместье, в Вустершир.
— Чрезвычайно удачно, сэр.
— Да. Как это я, подыскивая приют, упустил из вида тетю Далию, не понимаю. Это же райский уголок. Кругом пейзажи один другого живописнее, купание и лучший повар во всей Англии. Вы ведь не забыли Анатоля?
— Нет, сэр.
— И главное, в доме тети Далии почти не бывает этих кошмарных детишек. Правда, ее сын Бонзо приехал туда на каникулы, но против него я не возражаю. Дживс, шпарьте на почту и отправьте телеграмму, что я принимаю приглашение.
— Да, сэр.
— Потом уложите вещи, не забудьте клюшки для гольфа и теннисную ракетку.
— Очень хорошо, сэр. Я рад, что все так удачно устроилось.
Кажется, я уже раньше упоминал, что в зловещем полку моих тетушек имеется одно приятное исключение — тетя Далия. Таких, как она, поискать, к тому же не лишена веселого спортивного духа. Она, если вы помните, вышла замуж за старину Тома Траверса. И она же с помощью Дживса переманила у миссис Бинго Литтл ее повара-француза Анатоля. Гостить у тети Далии — сплошное удовольствие. В ее доме собирается шумное, оживленное общество, и если обычно загородные дома печально славятся тем, что вас ни свет, ни заря поднимают к завтраку, то здесь такая нелепость никому не придет в голову.
И вот с ничем не омраченной радостью в душе я втиснул свой спортивный автомобиль в гараж Бринкли-Корта, графство Вустершир, и неспешно направился к дому по обсаженной кустарником аллее, мимо теннисного корта, чтобы оповестить хозяйку о своем прибытии. Когда я шел по газону, из окна курительной комнаты высунулась голова и дружелюбно мне засияла.
— А-а, мистер Вустер, — сказала голова. — Ха-ха!
— Хо-хо! — ответил я, не позволяя голове превзойти меня в вежливости.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы опознать голову. Я понял, что она принадлежит побитому молью семидесятилетнему джентльмену по имени Анструтер, старинному другу покойного отца тети Далии. Я его раза два видел в теткином лондонском доме. Довольно приятный старикашка, но временами страдает нервным расстройством.
— Только что прибыли? — спросил он, продолжая сиять.
— Сию минуту, — сказал я, сияя в ответ.
— Полагаю, вы найдете нашу милую хозяйку в гостиной.
— Спасибо, — сказал я и, посияв еще немного на всякий случай, пошел к дому.
Тетя Далия, которая действительно оказалась в гостиной, очень мне обрадовалась, чем доставила мне большое удовольствие. Она тоже сияла. Наверное, день такой выдался, когда все сияют.
— А-а, это ты, — сказала она, — привет, урод. Слава Богу, явился.
Такой прием меня вполне устраивал, вот если бы и остальные члены нашего семейного клана так меня встречали, особенно тетя Агата.
— Я всегда получаю необыкновенное удовольствие от вашего гостеприимства, тетя Далия, — сказал я с искренней теплотой. — Уверен, что прекрасно проведу время в вашем доме. Вижу, у вас гостит мистер Анструтер. Кто-нибудь еще?
— Ты знаком с лордом Снеттишэмом?
— Встречал на скачках.
— Он здесь вместе с леди Снеттишэм.
— И Бонзо, конечно?
— Да. И Томас.
— Дядя Томас?
— Нет, он в Шотландии. Твой кузен Томас.
— Вы говорите об этом изверге Тосе, сыне тети Агаты?
— Конечно! Сколько, по-твоему, у тебя кузенов Томасов, олух Царя небесного? Агата уехала в Гамбург и подкинула ребенка мне.
Я встревожился.
— На как же так, тетя Далия! Вы понимаете, что вы наделали? Вы хоть отдаленно представляете, какие бедствия навлекли на свой дом? В обществе Тоса может дрогнуть даже самый бесстрашный мужчина. Это же сущий дьявол в человеческом облике. Он способен на любую пакость.
— Я и сама всегда так считала, — сказала тетя Далия. — Но сейчас, черт его возьми, он ведет себя, как герой святочного рассказа. Видишь ли, бедный мистер Анструтер в последнее время сильно сдал, и когда ему стало известно, что в доме гостят два мальчугана, он немедленно принял меры. Предложил награду в пять фунтов тому, кто будет лучше себя вести. И как ты думаешь, что из этого последовало? У Томаса за плечами выросли большие белые крылья. — На лицо тетушки легла тень, будто что-то ее огорчило. — Маленький расчетливый негодник, — сказала она. — В жизни своей не видела такого тошнотворно благонравного ребенка. Одного этого достаточно, чтобы разочароваться в людях.
Я не совсем ее понимал.
— Но разве такие перемены в нем не во благо?
— Нет.
— Почему, не понимаю? Ведь благонравный Тос лучше, чем Тос, который носится по всему дому и чинит безобразия. По-моему, это очевидно.
— Совсем не очевидно. Понимаешь, Берти, эта награда за хорошее поведение все запутала. Создалась сложная ситуация. Вмешалась Джейн Снеттишэм, ее охватил спортивный азарт, и она настояла на том, чтобы заключить пари.
Наконец-то я врубился. Теперь мне стало ясно, к чему клонит тетушка Далия.
— А! — воскликнул я. — Понял! Догадался. Уразумел. Она поставила на Тоса, правда?
— Да. И, естественно, зная Тоса, я решила, что мое дело в шляпе.
— Конечно.
— Мне и в голову не пришло, что я могу проиграть. Видит Бог, я не питаю иллюзий по поводу моего дорогого Бонзо. Он с колыбели был отчаянный проказник. Но когда я поставила на него в соревновании с Тосом, я считала, что выигрыш у меня в кармане.
— Естественно.
— Бонзо просто шалун, заурядный озорник, а Томас — отпетый хулиган.
— Само собой. Не понимаю, тетя Далия, какие у вас основания тревожиться. Тос долго не выдержит. Обязательно сорвется.
— Да. Но несчастье может произойти раньше.
— Несчастье?
— Да. Берти, здесь затевается нечестная игра, — серьезным тоном сказала тетя Далия. — Когда я заключала пари, у меня и в мыслях не было, что Снеттишэмы могут строить такие козни. А вчера мне стало известно, что Джек Снеттишэм подбивает Бонзо влезть на крышу и выть в каминную трубу мистера Анструтера.
— Не может быть!
— Еще как может. Бедный больной старик до смерти бы перепугался. А придя в себя, первым делом исключил бы Бонзо из состязания и объявил Томаса победителем.
— Но Бонзо ведь не стал выть в трубу?
— Не стал, — сказала тетя Далия голосом, в котором звучала материнская гордость. — Он наотрез отказался. К счастью, мальчик сейчас влюблен, и это чувство так его изменило, что он с презрением отверг соблазн.
— Влюблен? В кого?
— В Лилиан Гиш. Неделю назад у нас в деревне, в кинотеатре «Сверкающая мечта», крутили старый фильм с ее участием, и Бонзо впервые ее увидел. После сеанса он вышел бледный, на нем лица не было, и с тех пор ведет себя все лучше и лучше. Так что опасность миновала.
— Слава Богу.
— Да. Но теперь моя очередь. Ты думаешь, я спокойно все это проглочу? Если со мной поступают честно, я отплачу сторицей; но если они пускаются на обман, я принимаю вызов. Раз уж пошла такая грубая игра, я тоже внесу в нее свою лепту. Слишком велика моя ставка в этой игре. И я не собираюсь руководствоваться уроками нравственности, преподнесенными мне в нежном возрасте.
— Вы поставили крупную сумму?
— Если бы просто деньги! Я поставила Анатоля против судомойки Снеттишэмов.
— Боже правый! Что скажет дядюшка Томас, когда узнает, что Анатоля больше нет?
— И не говори!
— Не слишком ли большое преимущество оказывается на стороне миссис Снеттишэм? Ведь известно, что Анатоль несравненный, прославленный повар.
— Ты прав, но судомойка Джейн Снеттишэм тоже не лыком шита. Такой, как она, днем с огнем не сыщешь, Снеттишэмы сами говорили. В наши дни хорошая судомойка — такая же редкость, как подлинник Гольбейна. Кроме того, мне пришлось дать фору этой Снеттишэм. Она меня вынудила. Однако вернемся к тому, с чего я начала. Если конкуренты не брезгуют такими приемами, как искушение Бонзо, мы тоже прибегнем к подобным методам и расставим не одно искушение на пути Томаса. Так что пошли за Дживсом, и пусть он пораскинет мозгами.
— Но я не взял с собой Дживса.
— Не взял?
— Да. Он в это время года всегда ездит в отпуск, в Богнор, ловить креветок.
Лицо тети Далии выразило сильную озабоченность.
— Немедленно пошли за ним! Какая от тебя польза без Дживса, нескладеха несчастный?
Я расправил плечи и выпрямился во весь рост. Я как никто другой уважаю Дживса, но гордость Вустеров была уязвлена.
— Голова на плечах есть не только у Дживса, — холодно проговорил я. — Тетя Далия, положитесь в этом деле на меня. Сегодня к вечеру я представлю на ваше усмотрение полностью продуманный план действий. Если мне не удастся перехитрить Тоса, я съем свою шляпу.
— Чем тебе и придется удовольствоваться, если я проиграю Анатоля, — мрачно заключила тетушка.
Надо вам сказать, ее настроение очень мне не понравилось.
Расставшись с тетей Далией, я принялся изо всех сил размышлять. Вообще-то я всегда подозревал, что тетушка, хоть и выказывает мне расположение и неизменно радуется моему обществу, имеет о моих умственных способностях мнение не столь высокое, как мне бы хотелось. Уж очень часто она меня называет олухом, и если я в ее присутствии высказываю какое-то соображение, или предположение, или идею, тетушка ее встречает ласковым смехом, который меня почему-то обижает. Вот и сейчас, когда мы с ней говорили, она прозрачно намекнула, что в нынешней сложной обстановке, требующей находчивости и сообразительности, Бертрам — существо совершенно никчемное. А я намерен был ей доказать, что она сильно меня недооценивает.
Вы поймете, чего на самом деле стоит Бертрам, если я вам скажу, что не успел я пройти нескольких шагов по коридору, как в голове у меня уже созрел блестящий план. Я придирчиво его рассматривал некоторое время, за которое успел выкурить полторы сигареты, и не нашел в нем ни единого изъяна, при условии — я подчеркиваю, при условии, — что мы с мистером Анструтером полностью сходимся во взглядах на хорошее и дурное поведение.
Самое главное в подобных случаях, как говорит Дживс, — это опереться на психологию индивидуума. Изучи индивидуума, и ты добьешься успеха. Юного Тоса я изучаю уже много лет, и его психология для меня — открытая книга. Он относится к тем детям, про которых никак нельзя сказать: «Солнце да не зайдет во гневе вашем»,[81] надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Я имею в виду вот что: попробуйте раздразнить, обидеть или разозлить этого юного головореза, и он при первой же возможности жестоко вам отомстит. Например, прошлым летом он угнал лодку, на которой некий член Кабинета министров, гостивший в поместье моей тетки Агаты в графстве Хартфордшир, заплыл на остров, стоящий посреди озера. Заметьте, шел проливной дождь, и на острове не было никого, кроме разъяренных лебедей. Так этот маленький негодяй отомстил члену Кабинета министров. За что, вы спросите? А за то, что упомянутый член Кабинета застукал Тоса за курением и сообщил об этом тетушке Агате. Как вам это понравится?
Поэтому я подумал, что несколько метких выпадов или колкостей, задевающих за живое, подействуют на Тоса безотказно и спровоцируют на жуткую месть. Не удивляйтесь, что я был готов пожертвовать собой ради блага тетушки Далии, скажу вам только одно: да, мы, Вустеры, таковы.
Теперь мне важно было выяснить, сочтет ли мистер Анструтер оскорбление, нанесенное Бертраму Вустеру, достаточно веским поводом, чтобы исключить Тоса из игры. Или он, посмеиваясь по-стариковски, промямлит, что, мол, мальчишки, они и есть мальчишки, что с них возьмешь? В последнем случае, само собой, мой блестящий план срывается. Я решил немедленно поговорить со стариканом.
Он все еще сидел в курительной комнате и читал утренний «Тайме». Вид у него был болезненный.
— А-а, мистер Анструтер, — сказал я. — Как дела?
— Мне совсем не нравится, как складывается ситуация на американском рынке, — ответил он. — Не понимаю этой явной тенденции к понижению.
— Да? Неужели? А как насчет вашего приза за примерное поведение?
— А, стало быть, вы об этом уже знаете?
— Да, наслышан, но не совсем понимаю вашу систему оценок.
— Ну как же, все очень просто. Я оцениваю поведение за день. Утром даю каждому из них по двадцать баллов. Из этой суммы вычитаю то или иное число, зависящее от тяжести проступка. Например, за громкий крик у моей спальни рано утром я вычитаю три балла, за свист — два балла. Наказание за более серьезные прегрешения, соответственно, увеличивается. Вечером, перед сном, я подвожу итоги и заношу их в записную книжку. По-моему, гениально просто, вы согласны, мистер Вустер?
— Вне всякого сомнения.
— До сих пор результаты были чрезвычайно благоприятные. Ни один из мальчиков не потерял ни одного балла, а моя нервная система находится в таком хорошем состоянии, на которое, признаться, я не смел и надеяться, когда узнал, что в доме одновременно со мной будут жить двое подростков.
— Понимаю, — сказал я. — Ваш расчет блестяще оправдывается. Скажите, а как вы расценили бы подлый поступок вообще?
— Простите?
— Я хочу сказать, если он не направлен лично против вас. Допустим, один из мальчуганов сделает пакость мне, например? Скажем, подставит подножку или подкинет жабу в постель?
Бедный старикан пришел в ужас.
— Всенепременно лишу виновного десяти баллов.
— Всего лишь?
— Ну, пятнадцати.
— Лучше бы двадцати. Хорошее круглое число.
— Хорошо, пусть будет двадцать. От таких шуточек меня в холодный пот бросает.
— Меня тоже.
— Мистер Вустер, вы ведь не забудете сообщить мне, если произойдет такой безобразный случай?
— Вы первым об этом узнаете, — заверил его я.
Ну, а теперь в сад, подумал я, на поиски юного Тоса. Бертрам выяснил все, что нужно, и таким образом обрел твердую почву под ногами.
Мне не пришлось долго бродить по саду, я нашел Тоса в беседке, погруженного в чтение какой-то нравоучительной книги.
— Добрый день, — сказал он, приветствуя меня ангельской улыбкой.
Этот враг рода человеческого был коренастый, плотный подросток, которому наше слишком терпимое общество вот уже четырнадцать лет позволяло отравлять себе жизнь. Нос у него курносый, глаза зеленые, на вид настоящий сорви-голова. Мне он никогда не нравился, а уж с этой ангельской улыбкой выглядел прямо-таки отталкивающе.
Я перебрал в уме несколько подходящих колкостей.
— А-а, Тос, — сказал я, — привет. Да ты, я смотрю, разжирел, как свинья.
По-моему, для начала неплохо. По опыту я знал, что Тос терпеть не может даже самых безобидных, добродушных шуток насчет его явственно выпирающего брюшка. В последний раз, когда я отпустил замечание по этому поводу, дитятя так меня отбрил, что я был бы горд иметь в своем лексиконе несколько подобных выражений. Но сейчас Тос молча одарил меня еще более ангельской улыбкой, чем прежде, хотя я успел приметить, как в его взгляде мелькнуло тоскливое выражение.
— Да, по-моему, я немного прибавил в весе, — добродушно согласился он. — Придется поделать физические упражнения, пока я живу здесь. Берти, может, ты хочешь сесть, — предложил он, вставая. — Ты ведь, наверное, устал с дороги. Хочешь, я положу тебе на кресло диванную подушку? А сигареты у тебя есть? А спички? Не то я мигом бы все тебе доставил из курительной комнаты. Если хочешь, сбегаю принесу что-нибудь прохладительное.
Сказать, что я был ошеломлен, значит ничего не сказать. Хоть тетя Далия меня предупредила, я в сущности не верил, что этот юный бандюга способен столь разительно изменить свое отношение к ближним. Но сейчас, когда он явился передо мной помесью бойскаута и сервировочного столика на колесах, я почувствовал, что окончательно сбит с толку, однако со свойственной мне бульдожьей хваткой продолжал начатое дело.
— Послушай, Тос, ты все еще прозябаешь в этой своей школе для придурков? — спросил я.
Пусть он устоял, когда я издевался над его пухлостью, но неужели он настолько продажен, чтобы за какие-то пять фунтов стерпеть насмешки над своей родной школой? Невероятно! Однако я ошибся. Видно, страсть к деньгам победила. Он только покачал головой.
— Я оттуда ухожу. Со следующего семестра поступаю в Певенхерст.
— Там носят плоские квадратные шапочки, да?
— Да.
— С розовыми кисточками?
— Да.
— Ну и вид у тебя будет! Осел с кисточкой, — сказал я, правда, без особой надежды, и от души расхохотался.
— Что правда, то правда, — сказал он, хохоча еще искренней, чем я.
— Квадратная шапочка!
— Ха-ха!
— Розовая кисточка!
— Ха-ха! Тут я сдался.
— Ну, ладно, пока, — уныло сказал я и поплелся прочь.
Через два дня мне стало ясно, что вирус стяжательства проник глубже, чем я думал. Этот ребенок был безнадежно одержим жаждой наживы.
Дурные новости сообщил мне старикан Анструтер.
— А-а, мистер Вустер, — сказал он, встретившись со мной на лестнице, когда я спускался в холл, подкрепив себя завтраком. — Вы были столь любезны, что выразили интерес к учрежденному мною состязанию на приз за примерное поведение.
— И что же?
— Я ведь вам объяснил мою систему оценок. Ну так вот, сегодня утром мне пришлось внести в нее некоторые изменения. Как мне представляется, обстоятельства этого требуют. Дело в том, что я случайно встретил племянника нашей милой хозяйки, юного Томаса. Он возвращался домой и, как я заметил, вид у него был утомленный, ботинки в пыли. Естественно, я поинтересовался, что его заставило подняться в столь ранний час, а, надо вам сказать, дело было еще до завтрака. Тогда он мне все объяснил: оказывается, он слышал, как вы вчера посетовали, что, уезжая из Лондона, забыли распорядиться, чтобы вам сюда доставляли «Спортивные новости», и он ходил на железнодорожную станцию, — а это больше трех миль, — чтобы купить вам газету.
Все поплыло у меня перед глазами. Мне явились сразу два мистера Анструтера, оба с размытыми контурами.
— Что?!
— Я могу понять ваши чувства, мистер Вустер. И, поверьте, я их ценю. Поистине, такая самоотверженная доброта в ребенке его возраста — большая редкость. Растроганный до глубины души благородством его поступка, я немного отступил от своей системы и наградил мальчика премией — пятнадцатью баллами.
— Пятнадцатью баллами!
— Действительно, почему пятнадцатью? Пусть будет двадцать. Как вы совершенно справедливо заметили, двадцать — прекрасная круглая цифра, — сказал старикан и заковылял прочь, а я бросился искать тетушку.
— Тетя Далия, — вскричал я, — дело принимает дурной оборот.
— Послушай, да они просто на ходу подметки режут! — с горячностью подхватила тетя Далия. — Знаешь, что сейчас случилось? Этот плут Снеттишэм, которого за такие проделки надо в шею гнать из его клуба, а к скачкам и близко не подпускать, подговаривал Бонзо хлопнуть во время завтрака бумажным пакетом над ухом мистера Анструтера и обещал за это десять шиллингов. Слава Богу, любовь к Лилиан Гиш и на этот раз победила. Мой дорогой Бонзо просто смерил жулика Снеттишэма взглядом и гордо удалился. Теперь ты понимаешь, с чем мы столкнулись?
— Тетя Далия, мы столкнулись с еще более страшным злом, — сказал я и поведал ей о разговоре с мистером Анструтером.
Она была ошеломлена. Можно сказать, сражена ужасом.
— Неужели Томас это сделал?
— Представьте себе.
— Протопал шесть миль, чтобы достать для тебя газету?
— Шесть с лишним.
— Маленький негодяй! Боже милостивый! Берти, представляешь, ведь он может начать творить добрые дела каждый день! Или даже дважды в день! Неужели нет никакого средства его остановить?
— По-моему, нет. Его теперь не остановишь, тетя Далия. Должен признаться, я в полной растерянности. Есть только один выход. Надо послать за Дживсом.
— Давно пора! — отрезала тетушка. — Надо было его вызвать с самого начала. Телеграфируй ему сейчас же.
Все-таки Дживсу нет равных. И сердце у него золотое. Причем из золота высшей пробы. Любой на его месте, вызови я его телеграммой в разгар отпуска, наверняка послал бы меня подальше. Но Дживс не таков. Он примчался на следующий же день, загорелый, в прекрасной форме, и я немедленно изложил ему суть дела.
— Ну вот, Дживс, теперь вы все знаете, — сказал я, пересказав известные вам факты. — Ваша задача — хорошенько пораскинуть умом. Отдохните с дороги, а вечером, перекусив, удалитесь в уединенное место и поломайте голову. Может быть, хотите к ужину какие-нибудь особенные блюда или бодрящие напитки, чтобы подстегнуть мозги? Только скажите.
— Очень вам благодарен, сэр, но у меня уже есть план, который, я думаю, себя оправдает.
Я уставился на него чуть ли не с благоговейным страхом.
— Как?! Уже?
— Да, сэр.
— Не может быть!
— Может, сэр.
— Наверное, ваш план основан на изучении психологии индивидуума?
— Совершенно верно, сэр.
Я с недоверием покачал головой. В душу закрались сомнения.
— Хорошо, Дживс, выкладывайте. Но, честно говоря, особых надежд я не питаю. Вы ведь только что здесь появились и не знаете, какие пугающие перемены произошли в Тосе. Вы, наверное, думаете, что он такой же, как прежде. Ничего похожего, уверяю вас. Одержимый желанием сцапать эту пятерку, проклятый мальчишка стал просто шелковый, и в броне, так сказать, его добродетели нет ни малейшего изъяна. Я издевался над его толстым пузом, последними словами поносил его школу, а он знай себе улыбается, как умирающий лебедь. Впрочем, вы сами все увидите. Однако, послушаем, что вы предлагаете.
— Мне пришло в голову, сэр, что самый разумный шаг в данных обстоятельствах состоит в том, чтобы вы обратились к миссис Траверс с просьбой пригласить сюда в гости мастера Себастьяна Муна.
Я снова покачал черепушкой. По-моему, на этот раз славный малый бредил, причем бред был клинический.
— Черт побери, Дживс, какой от этого толк? — спросил я не без некоторой досады. — Почему Себастьяна Муна?
— Потому что у него золотые кудри, сэр.
— Ну и что из этого?
— Сильные личности порой не могут устоять при виде золотых кудрей, сэр.
Конечно, это была мысль. Однако я не сказал бы, что пришел в восторг. Возможно, вид Себастьяна Муна пробьет броню Тосовой добродетели настолько, что скверный мальчишка пустит в ход кулаки, но я не слишком на это надеялся.
— Может, вы и правы, Дживс.
— Вероятно, вы находите, что я настроен слишком оптимистично, сэр. Однако, если вы помните, мастер Мун, кроме золотых кудрей, обладает некоторыми особенностями характера, которые не всем могут показаться приятными. Мастер Себастьян склонен, например, слишком живо и непосредственно выражать свои чувства, к чему, как мне представляется, мастер Томас, скорее всего, отнесется крайне неодобрительно, тем более что мастер Себастьян несколькими годами моложе мастера Томаса.
У меня все время было чувство, что в плане Дживса есть изъян, и вот теперь я, кажется, понял, в чем он состоит.
— Но, Дживс, если этот малявка Себастьян, по вашим словам, действует на всех мальчишек, как красная тряпка на быка, почему вы считаете, что его поколотит именно Toe, a не Бонзо? Если Себастьяном займется наш фаворит, мы окажемся в дураках. Не забывайте, Бонзо и так уже отстает от Тоса на двадцать очков.
— Такой оборот дела мне представляется весьма маловероятным, сэр. Мастер Траверс влюблен, а в тринадцать лет любовь оказывает на молодого человека мощное сдерживающее влияние.
— Гм, — задумчиво произнес я. — Ну что ж, Дживс, давайте попробуем.
— Да, сэр.
— Попрошу тетю Далию сегодня же написать Сиппи.

Должен вам сказать, что когда спустя два дня в доме появился маленький Себастьян, во мне воскресла надежда. При виде этого златокудрого ангелочка у каждого порядочного мальчишки просто руки чесались затащить его куда-нибудь в укромное местечко и как следует поколотить. Мне Себастьян Мун сильно напоминал Маленького лорда Фаунтлероя.[82] Я пристально наблюдал за лицом Тоса в момент их встречи и, если не ошибаюсь, взгляду него был, как у индейского вождя — скажем, у Чингачгука или у Сидящего Буйвола, — когда тот тянется к своему ножу для снимания скальпа. И вид у Тоса был такой, будто он готов немедленно приступить к делу.
Правда, пожимая Себастьяну руку, он, видно, сдержал себя. Только проницательный наблюдатель мог бы заметить, что Тос задет за живое. Но я-то заметил и немедленно послал за Дживсом.
— Дживс, если вам показалось, что я недооценил ваш план, то хочу вас разуверить. Вы попали в точку. Я наблюдал за Тосом, когда они с Себастьяном встретились. У Тоса в глазах появился подозрительный блеск.
— Вот как, сэр?
— Да. Он переминался с ноги на ногу и двигал ушами. В общем, похоже, сдерживался из последних сил.
— Да, сэр?
— Да. Меня не покидало явственное ощущение, что он вот-вот взорвется. Завтра же попрошу тетю Далию взять обоих недоносков на прогулку и оставить их одних где-нибудь в уединенном месте. Остальное предоставим природе.
— Хорошая мысль, сэр.
— Это больше, чем хорошая мысль, Дживс. Считайте, дело в шляпе.
Знаете, чем старше я становлюсь, тем больше крепнет во мне убежденность, что на самом деле никогда нельзя считать, что твое дело в шляпе. Не один раз мне приходилось видеть, как самые надежные построения рушились, и теперь уж я вряд ли избавлюсь от своего холодного скептицизма. Бертрам Вустер только качает головой, когда в «Трутнях» или еще где-нибудь ему, например, советуют поставить на лошадь, которая должна прийти первой, даже если на старте в нее ударит молния. Бертрам слишком хорошо знает жизнь, чтобы быть в чем-то уверенным.
Если бы кто-нибудь сказал мне, что мой кузен Тос, оставшись наедине с таким в высшей степени противным существом, как Себастьян Мун, не обкорнает ему кудряшки перочинным ножом, не вывозит его в грязи с головы до ног, а, напротив того, вернется домой, неся на спине этого злосчастного ребенка, который, как оказалось, стер ногу, я бы пренебрежительно рассмеялся ему в лицо. Я хорошо знаю Тоса, знаю, на что он способен. Я видел его в деле, и был убежден, что даже угроза лишиться пяти фунтов его не остановит.
И что же произошло? Стоял тихий предвечерний час, сладостно пели птички, сама Природа будто нашептывала вам слова надежды и утешения, и вот тут-то и случилась беда. Я болтал со стариком Анструтером на террасе, когда вдруг из-за поворота на дорожке показались двое детей. Себастьян без шляпы, со своими золотистыми кудряшками, развевающимися на ветру, сидел на спине у Тоса и горланил какую-то песенку. А Тос, сгибаясь под тяжестью ноши, хоть и устало, но упорно тащился вперед, и на губах его играла эта проклятая ангельская улыбка. Он сгрузил Себастьяна на ступени и подошел к нам.
— У Себастьяна в туфле гвоздь, — сказал он тихим, благонравным голосом. — Ему было больно идти, поэтому я его принес.
Я услышал, как мистер Анструтер шумно вздохнул.
— Ты нес его всю дорогу?
— Да, сэр.
— По такому солнцепеку?
— Да, сэр.
— Но ведь тебе было тяжело?
— Немного, сэр, — сказал Тос, снова ангельски улыбаясь. — Но ему было страшно больно идти.
Я смотал удочки. С меня довольно. Невооруженным глазом видно, что почтенный старец сейчас начнет метать премиальные баллы. Глаз у него заблестел особым наградометательным блеском. И я отчалил в направлении своей спальни, где застал Дживса, перебирающего мои галстуки и прочие вещи.
Выслушав новости, он поджал губы.
— Плохи дела, сэр.
— Очень плохи, Дживс.
— Я этого боялся, сэр.
— Да? А я нет. Я был уверен. Тос должен был отлупить Себастьяна. Я на это рассчитывал. Вот что делает с человеком страсть к деньгам. Какой меркантильный век, Дживс. Будь я мальчишкой, я бы с радостью пожертвовал пятью фунтами, чтобы всласть отлупить такого ангелочка, как Себастьян. И ни секунды не считал бы, что пустил деньги по ветру.
— Вы ошибаетесь, сэр, трактуя таким образом побуждения мастера Томаса. Подавляя свои естественные порывы, он руководствовался отнюдь не желанием выиграть пять фунтов.
— Как это?
— Я установил истинную причину тех перемен, которые произошли в характере мастера Томаса, сэр.
Честно скажу, я опешил.
— Что же это за причина, Дживс? Религия?
— Нет, сэр. Любовь.
— Любовь?
— Да, сэр. Мастер Томас мне в этом признался, когда мы с ним беседовали в холле сразу после обеда. Сначала разговор зашел о всякой всячине, потом мастер Томас вдруг сильно покраснел и, немного поколебавшись, спросил, считаю ли я, что мисс Грета Гарбо самая прекрасная девушка на свете.
Я схватился за голову.
— Дживс! Только не говорите, что Тос влюбился в Грету Гарбо.
— Именно, сэр. К несчастью, так и есть. Мастер Томас дал мне понять, что это чувство постепенно в нем разгоралось, а последний фильм с ее участием решил дело. Голос у мастера Томаса дрожал от избытка чувства, которое нельзя истолковать иначе, как любовь. Из высказываний мастера Томаса я понял, что он намерен теперь до конца жизни стараться вести себя так, чтобы быть достойным мисс Греты Гарбо. Это был нокаут. Это был конец.
— Дживс, это конец, — сказал я. — Бонзо теперь отстает на добрых сорок баллов. Только какая-нибудь исключительно безобразная выходка может помешать Томасу получить приз. Но сейчас ничего такого от него, похоже, не дождешься.
— Да, подобная возможность представляется весьма маловероятной, сэр.
Я задумался.
— Дядюшку Томаса хватит удар, когда он вернется и узнает, что Анатоля больше нет.
— Да, сэр.
— Тете Далии придется испить горькую чашу до дна.
— Да, сэр.
— А если посмотреть с чисто эгоистической точки зрения, то мне уже никогда не приведется есть самые вкусные на свете блюда, если, конечно, Снеттишэмы не пригласят меня как-нибудь вечерком на ужин. Но подобная возможность также представляется весьма маловероятной.
— Да, сэр.
— Остается только одно — мужественно смириться с неизбежным.
— Да, сэр.
— Как аристократ времен Французской революции, которого везут на казнь. Надменная улыбка. Гордо поднятая голова.
— Да, сэр.
— Тогда вперед, Дживс. Запонки вдеты?
— Да, сэр.
— Галстук выбран?
— Да, сэр.
— Воротничок и нижнее белье приготовлены?
— Да, сэр.
— Тогда иду принимать ванну, вы и глазом не успеете моргнуть, как я вернусь.

Легко сказать, «надменная улыбка», «гордо поднятая голова», но по опыту знаю и, смею предположить, все со мной согласятся, что одно дело говорить о гордости и надменности, черт их подери, и совсем другое — изобразить. Должен честно признаться, следующие несколько дней, несмотря на все мои усилия, я пребывал в меланхолии. Ибо, по закону подлости, на Анатоля как раз в это время снизошло особое кулинарное вдохновение, и он бил свои прежние рекорды.
Вечер за вечером мы сидели за обеденным столом, пища таяла у нас во рту, и тетушка посылала мне взгляд, а я посылал взгляд тетушке, и Снеттишэм мужского рода противным, злорадным тоном вопрошал Снеттишэм женского рода, едала ли она когда-нибудь подобные кушанья, и Снеттишэм женского пола с самодовольной' улыбкой отвечала, что от роду не пробовала таких яств, и я посылал взгляд тетушке, а тетушка посылала взгляд мне, и наши глаза наполнялись невыплаканными слезами. Такие вот дела.
Тем временем отъезд мистера Анструтера приближался.
Как говорится, время бежало неумолимо. И как раз накануне его отъезда долгожданное событие произошло.
Стоял теплый, тихий, навевающий дремоту день. Я у себя в комнате строчил письмо, которое давно следовало бы написать. С того места, где я сидел, мне была видна затененная лужайка, обрамленная веселенькими клумбами. Птички прыгали, бабочки порхали туда-сюда, компания пчел жужжала тут и там. Старый мистер Анструтер, сидя в шезлонге, клевал носом. Не будь я так озабочен, эта мирная картина, безусловно, согрела бы мне душу. Одно только портило пейзаж — леди Снеттишэм слонялась среди клумб и, вероятно, составляла в уме меню своих грядущих трапез, чтоб ей ни дна, ни покрышки.
Итак, время будто остановилось. Птички прыгали, бабочки порхали, пчелы жужжали, старый мистер Анструтер похрапывал — каждый, как по нотам, разыгрывал свою партию. А я в письме своему портному уже добрался до того места, где надлежало строго выговорить ему по поводу того, как ведет себя правый рукав моего пиджака.
В дверь постучали, и в комнату вплыл Дживс с дневной почтой в руках. Я вяло взял письма и положил на стол.
— Вот так-то, Дживс, — мрачно сказал я.
— Сэр?
— Мистер Анструтер завтра уезжает.
— Да, сэр.
Я взглянул из окна на спящего старца.
— В мои юные годы, Дживс, будь я даже по уши влюблен, я бы не устоял при виде дремлющего в шезлонге старичка. Я бы отколол какой-нибудь номер, чего бы мне это ни стоило.
— Вот как, сэр?
— Да. Вероятнее всего, пульнул бы у него над ухом из игрушечного духового ружья. Нынешние мальчишки просто выродились. Начисто утратили спортивный дух. Наверное, даже в такой прекрасный день Тос сидит дома и показывает Себастьяну свой альбом с марками или что-нибудь вроде того. Ха! — с отвращением воскликнул я.
— Полагаю, мастер Томас и мастер Себастьян играют на конном дворе, сэр. Я недавно встретил мастера Себастьяна, и он мне сообщил, что идет на конный двор.
— А все кинематограф, Дживс, — сказал я, — проклятие нашего века. Когда бы не кинематограф, останься Тос на конном дворе вдвоем с таким ангелочком, как Себастьян…
Я осекся. Откуда-то с юго-запада, откуда именно, мне из окна не было видно, раздался душераздирающий вопль.
Он ножом рассек тишину, и старый мистер Анструтер подскочил так, будто ему в мягкое место воткнули шило. В следующий миг появился Себастьян. Он мчался со всех ног, а за ним гнался Тос. Тосу сильно мешало большое ведро с водой, которое он тащил в правой руке, но он явно выигрывал забег. Он почти настиг Себастьяна, но тот, проявив редкую находчивость, спрятался за мистера Анструтера, и на какой-то миг развитие событий прекратилось.
Но лишь на миг. Тос, очевидно находившийся в невменяемом состоянии, рванулся в сторону, поднял ведро обеими руками и опрокинул его. Мистер Анструтер, который рванулся в ту же сторону, что и Тос, получил сполна. Насколько я мог видеть, мало ему не показалось. В одну секунду он превратился в самое мокрое существо во всем Вустершире.
— Дживс! — вскричал я.
— Да, безусловно, сэр, — сказал Дживс, выразив этими словами смысл и значение всего, что произошло.
Тем временем внизу страсти накалялись. Мистер Анструтер, хоть и немощный старик, маху не дал. Редко увидишь, чтобы человек его возраста действовал с таким проворством. Схватив трость, лежавшую рядом с шезлонгом, он ринулся в бой. Минуту спустя они с Тосом скрылись за углом дома и исчезли из поля моего зрения. Судя по доносившимся до меня воплям Тоса, ему, несмотря на всю его прыть, не удалось сбежать с поля боя.
Наконец суматоха и крики прекратились, и я, бросив злорадный взгляд на Снеттишэм женского пола, которая стояла с таким видом, будто ей по физиономии заехали тортом, и смотрела, как ее ставленник проигрывает состязание, обернулся к Дживсу. Я чувствовал себя победителем. Нечасто мне удается обставить Дживса, но сейчас, бесспорно, выигрыш был мой.
— Вот видите, Дживс, я был прав, а вы ошибались. Тос есть Тос. Кровь в нем заговорила. Разве может леопард избавиться от пятен на шкуре или эфиоп от чего-то там еще? Как это учили нас в школе?
— Можно изгонять природу вилами, сэр, но она все равно возвращается. В латинском оригинале это звучит…
— Бог с ним, с латинским оригиналом. Главное в том, что я вам говорил — Тос не сможет вынести этих золотых кудряшек, так и вышло. А вы со мной не соглашались.
— Как мне кажется, дело не в кудряшках, сэр.
— Именно в них, Дживс.
— Нет, сэр. Полагаю, дело в том, что мастер Себастьян с пренебрежением отозвался о мисс Гарбо.
— Да? С чего бы это?
— Я сам ему предложил, чтобы он это сделал, когда встретил его недавно. Мастер Себастьян очень охотно со мной согласился, так как, по его мнению, мисс Гарбо безусловно проигрывает в красоте и таланте по сравнению с мисс Кларой Бау, к которой мастер Себастьян давно питает глубокую симпатию. То, чему мы только что были свидетелями, сэр, наводит меня на мысль, что мастер Себастьян затронул упомянутую тему в самом начале их беседы с мастером Томасом.
Я рухнул на стул. Такое даже Вустерам не под силу.
— Дживс!
— Сэр?
— Вы хотите сказать, что Себастьян Мун, совсем еще ребенок, который расхаживает с длинными локонами, не вызывая отвращения в окружающих, влюблен в Клару Бау?
— Да, сэр, и, как он дал мне понять, довольно давно.
— Дживс, это новое поколение нам сто очков вперед даст.
— Да, сэр.
— Разве вы были таким?
— Нет, сэр.
— Я тоже не был таким, Дживс. В четырнадцать лет я написал Мэри Ллойд и попросил у нее автограф, но, если не считать этого эпизода, моя личная жизнь безупречна. Но дело не в этом. Дело в том, Дживс, что я снова должен отдать вам дань восхищения.
— Очень вам благодарен, сэр.
— Вы еще раз доказали, что вы великий человек, Дживс, от вас исходит свет разума.
— Рад, что мог оказаться полезен, сэр. Нуждаетесь ли вы еще в моих услугах?
— В смысле, вы хотите вернуться в Богнор к своим креветкам? Поезжайте, Дживс, и проведите там еще две недели, если захочется. И пусть вам сопутствует успех в ловле креветок.
— Большое спасибо, сэр.
Я восхищенно глядел на него. В его глазах светился ум высшего порядка, затылок выступал далеко назад.
— Жаль мне ту креветку, которая попытается своими жалкими уловками противостоять вам, Дживс, — сказал я.
И это была чистая правда.