Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

К 3000 году до н. э. революция в хозяйстве и экономике включила открытия предшествующих тысячелетий в цивилизационный процесс лишь на трех небольших участках земной поверхности. Возникшие там новые социальные организмы, определенным образом связанные друг с другом, обладали ярко выраженными особенностями и существенно различались. Тем не менее в них ясно видны и общие черты, они явно зависели от орудий труда, производимых из относительно редких и дорогих металлов или сплавов металлов. Отнесение к бронзовому веку суммирует их отличительные особенности, но в то же время нуждается в пояснении.
В больших аллювиальных долинах Нила, Тигра и Евфрата и речной системы Инда коллективными усилиями множества людей были созданы искусственные сооружения, благодаря которым сообщества смогли освободиться от непосредственной зависимости от прихотей дикой природы и создать условия для перехода к целесообразному планированию.
Организованное использование отвоеванной у болот и пустыни земли привело к получению беспримерных запасов зерна, рыбы и других продуктов. Временные неудачи, сопровождавшие получение урожая, больше не означали голод, благодаря улучшенным и искусственным водным путям урожай и запасы еды можно было собрать для хранения в городских зернохранилищах, а при нужде распределить по всем селениям.
Система управления, основанная на постоянном проживании, а не принципах родства, уничтожила кровную месть между кланами, смягчила внутренние конфликты и, возможно, уменьшила частоту войн. Стабильное развитие окультуренных земель долин привело к необычайному росту населения. На это указывает большая площадь новых городов, огромные погребения, примыкающие к ним, и громадная работа, проделываемая жителями.
Естественно, что поднялся и уровень жизни. Правители и новый «средний класс» явно наслаждались разнообразием еды и напитков, комфортом жилищ и удобством одежды, которые себе и не мог представить ни один первобытный вождь. Морская рыба поставлялась в Лагаш из Персидского залива, а в Мохенджодаро — из Аравийского моря и явно являлась предметом общественного потребления, чего не мог себе позволить крестьянин каменного века.
«Рабочие кварталы» в Хараппе кажутся лучше устроенными, чем хижины неолита. Видно, что их жители были обеспечены более удобными жилищами, нежели в неолите.
Кроме того, новая экономика позволяла эффективнее использовать открытия, описанные в четвертой главе, для улучшения условий работы и проживания людей, снижения доли тяжелой монотонной работы и отведения большего времени для отдыха. Она обеспечивала постоянные поставки и запасы металла, гарантируя постоянный доход работавшим с ним специалистам.
Новая экономика также стимулировала развитие точных и «предсказательных» наук, которые действительно подняли хотя бы краешек вуали, затенявшей скрытое и угрожающее будущее. В то же время новый порядок открывал широкие возможности для архитекторов, скульпторов, художников и музыкантов, создававших новые ценности в искусстве.
С другой стороны, получение комфорта от отмеченных преимуществ одномоментно ограничивалось скудостью промышленного металла и той формы, которую принимала революция в производстве и обществе. Прежде всего, медь или бронза продолжали стоить дорого и не могли заменить камень в качестве материала для орудий труда. Достаточно крупные для разработки месторождения медной руды находились далеко и были труднодоступны из аллювиальных долин, где находились центры цивилизации. Еще реже встречалось олово. Учитывая условия транспортировки вне речных долин и береговых путей, а также неразвитую технологию добычи, переработка руды, производство и распределение металла, должно быть, требовали большого общественного труда, обеспечение которого поглощало немалую долю запасов продуктов, доступных обществу.
Во-вторых, этот запас, сначала относительно небольшой, концентрировался в руках новых правителей, храмов и знати. Поэтому крестьянская масса, у которой его отбирали, едва ли могла покупать новые орудия труда и довольствовалась неолитической утварью и орудиями. Практически только храмовые хозяйства, а также царские армия и военный флот, ремесленники, нанимавшиеся государством, храмами и, в Египте, знатью и жрецами, арендаторы и «рабы бога» (храмовые рабы), а также местные богачи постоянно снабжались металлическими орудиями труда или оружием.
Высокая стоимость металлических изделий и их наличие способствовали консолидации власти у тех, кто только и мог с их помощью командовать. Монопольное владение металлическим вооружением армии фараона, правителя (лугаля или патеси) города, воплощавших египетское и шумерское государство, практически делало их власть несокрушимой.
С другой стороны, ремесленники потеряли независимость, которой они наслаждались ранее. Они зависели от правителя города (в Шумере) или фараона (в Египте), распоряжавшихся сырьевыми запасами, и практически не могли распоряжаться своими продуктами или мастерством из-за подчиненности большим хозяйствам.
Точно такие же, хотя и не столь резкие ограничения коснулись и купцов. Во времена Древнего царства Египта торговля не распространялась на обширные территории. В Месопотамии рынок для редких товаров небольшого объема оказывался прибыльным, если только удавалось с выгодой перевозить их на длинные расстояния, по крайней мере по земле. Он преимущественно ограничивался дворами городских правителей и храмами богов.
Только в Индии археологические данные позволяют предположить существование более пространного рынка, приносившего и существенный доход. Однако замеченный факт не подтверждается письменными документами. Последствия практически не сказывались, отмечалось лишь незначительное замещение «натурального» обмена денежной экономикой.
Очевидными достижениями цивилизации, отличавшими города, стало изобретение письменности и развитие точных наук. В Шумере, Египте и Индии новая экономика подразумевала и внедряла удобные системы письма и условных изображений, мер веса, длины, объема и системы отсчета времени. Таким образом, произошла коренная ломка в методике накопления знаний и передаче опыта, что породило новый вид научных исследований.
С помощью записанного человек точнее передавал свой опыт корреспонденту, находящемуся в другом городе, и будущему поколению. Чтобы это сделать, требовалась система удобных символов. Письменная традиция была более безличной и абстрактной, чем устная.
Ремесленник показывал ученику на конкретных примерах, как изготовить требуемый предмет или осуществить необходимую операцию. Следовательно, ремесло постигалось подражанием и оставалось консервативным, что мы уже и подчеркивали. Предписание же, напротив, только потому, что выражалось словами, имело дело с общепринятыми классами предметов и действий. Более широкий объем придавался первоначальным вещам, когда глагольное правило или абстрактная формула переводились в конкретное воплощение и применялись индивидуально.
Однако клинопись и иероглифическое письмо и, бесспорно, точно так же устроенный шрифт цивилизации Инда оказались настолько громоздкими и сложными, что для их освоения требовался долгий период обучения. Крестьяне и ремесленники поэтому не имели возможности научиться читать и писать.
Грамотность оставалась исключительно прерогативой особого класса посвященных, подобных мандаринам в Китае. Как и последние, знатоки письма пользовались привилегированным положением в Египте и Месопотамии. На позднем египетском папирусе, написанном в виде наставления отца своему сыну, приводятся доводы в пользу карьеры писца. Он мог стать «чиновником высшего ранга» и «освободиться от всякого ручного труда», от положения ремесленника, работающего по металлам, чьи руки похожи на лапы крокодила. Не говоря уже о работе каменщика или занятии другим ремеслом.
Следовательно, традиционно ремесленник не обращался к письму и развивался отдельно от него. Практическим наукам, успешно применявшимся в мастерских, противопоставлялся ряд «высших знаний», письменность или научные знания — математика, астрономия и медицина. Не говоря уже о псевдонауках — теологии, астрологии, гепатоскопии и других тщетных методиках предсказания будущего.
Благодаря специализации и дистанцированное™ от успешной деятельности ремесленников письменная традиция склонялась к тому, чтобы оставаться такой же консервативной, как и ремесло. Занятия письменностью бронзового века были символом священного и магического престижа.
Как отдельный класс, чиновники стремились придать своей деятельности большую престижность, чем опыту повседневной жизни, сосредотачивая свои знания в круге избранных. Развитие теоретической науки фактически доверили праздному классу, освобожденному обществом от активного труда. Так удалось преодолеть оппозицию между умственным трудом и физическим, отсечь источники эмпирического знания.
На Ниле во 2-м тысячелетии до н. э. чиновники трудолюбиво копировали предписания и арифметические проблемы, которые, как они заявляли, составили ранее, в 3-м тысячелетии до н. э. Медицинский текст воспринимался как «обнаруженный в древнем сочинении у ног Анубиса [бога] в дни фараона Узефаиса» (из I династии).
Некий Эхмес хвастался в XV столетии до н. э., что его книга по арифметике «похожа на древнее сочинение, написанное во время царствования фараона Немара» (1880–1850 гг. до н. э.). В Вавилоне и Ассирии чиновники вплоть до 1-го тысячелетия до н. э. продолжали прилежно собирать и копировать тексты на вымершем шумерском языке.
Более того, судя по множественным текстам, обучение в школах, возможно, оказывалось таким же конкретным и подражательным, как и в мастерской ремесленника. Так называемые математические таблички и папирусы представляют собой всего лишь конкретные примеры, составленные и организованные таким образом, чтобы они выполнялись с помощью средств, доступных их составителям.
Никаких общих правил никогда не учреждалось, равно как не добавлялись письменные объяснения причин последовательности шагов. В египетских и вавилонских текстах описываются симптомы конкретных заболеваний и предписывается, какие снадобья, порошки и заговоры следовало употреблять, но снова не следует ни единого слова объяснений.
Составление листов-перечней или словарей, устройство подсчетов или налоговых сборов требовали более точной систематической классификации, чем предоставляло ремесло или ритуальные знания. Даже если они и не оформлялись в виде формул, правила все же применялись храмовыми управляющими Шумера и архитекторами Египта, чтобы получать размеры площадей и объемы пирамид. Они служили тем же самым целям, что и математические законы физики и механики, побуждая чиновников представлять на перспективу количество зерна, необходимого для посева, и камня, требуемого для памятников. Египетский календарь и корректировка его по Сириусу фактически и стали реальным применением количественных астрономических законов.
Тем не менее кругозор науки очерчивался сущностью цивилизации бронзового века. Ограниченность месопотамской и египетской культур, конечно, не объяснялась никакими иерархическими недостатками шумерской, семитской или хамитской рас, но исключительно социальной основой, на которой она образовывалась.
Обвинения обычно направлены против древней восточной культуры, вдохновлявшейся исключительно практическими целями, а вовсе не «божественным промыслом», связанным с «сущностью» вещей. Все же цель науки явно заключалась в том, чтобы собирать, накапливать и систематизировать знания, которые общество могло использовать, чтобы контролировать события во внешнем мире, а на самом деле — оказывать более эффективное воздействие на природу, что служило лучшим доказательством «истинности» научных законов и их успешному применению.
Теперь египетские и шумерские общества, как и те, что находились в долине Инда, были твердо убеждены, что самым надежным способом воздействия на природу являются приемы симпатической магии или те религиозные церемонии, которые в основном и являлись магическими.
Их писцы и чиновники обычно принимали это утверждение, не задаваясь вопросами. В целом же мировоззрение, бесспорно, основывалось на философии или ее недостатках. По необходимости им приходилось использовать ее язык для создаваемой ими новой научной терминологии.
Основополагающим принципом магии, среди грамотных людей Античности и у современных народов, остается осознание мистической тождественности вещи и ее названия. Согласно шумерской мифологии, боги «создавали» вещь, когда произносили ее имя.
Вот почему для колдуна знание имени вещи означало приобретение власти над ней, или, другими словами, «познание ее сущности». Глупые вопросы, которыми одержимы ученые, типа «Как вы это называете?», «Кто построил это?», показывают, что подобное отношение сохранилось до сих пор.
Шумерские списки имен не только выполняли полезную и необходимую функцию, существуя в виде аналога словарей, но и считались инструментом для изучения их сущности. Чем полнее был список, тем глубже он проникал в суть природы вещей и, следовательно, давал власть над ними. Все это объясняет, почему списки оказывались такими необычайно подробными, не говоря о тщательности, с какой они составлялись и переписывались.
Ученые доказали, что целью шумерской науки, ограниченной составлением обстоятельных списков таких магических имен и их устройством, было достижение полного соответствия порядку реального мира. Последний естественным образом выражался в иерархическом порядке шумерского общества.
В этом обществе еще продолжали существовать племенные традиции, которым подчинялись даже правители городов (лугали и патеси), так что мировой порядок управлялся беспристрастной судьбой, более старой, чем боги, и стоявшей над ними. Конечно, подобная концепция никогда четко не выражалась, следовало соглашаться с системой высшего бога, чью власть олицетворяла личность правителя, когда правитель и завоеватель вроде Саргона Древнего достигал такой власти, что он мог преодолевать обычаи и создавать законы по своей воле.
Соответственно, такие архитектурные формы, как шумерский зиккурат и египетская пирамида, стали восприниматься как символы божественного порядка природы, хотя контраст между символом и значением четко еще не определялся. Все же вавилонская и египетская геометрия частично развивались ради и для конструкции этих символических монументов. Поэтому точные расчеты пирамид и сохранялись в египетских арифметических книгах.
Геометрические пропорции, являющиеся удачным инструментом для построения символов естественного порядка, следует также рассматривать как инструменты для познания этого порядка, управления внешним миром. Наконец, терминология новой науки, возможно, была одолжена из языка литургии и магии, аккадское понятие «составление суммы» выражалось тем же словом, что и «выполнение ритуального действия».
Соответственно в обязанности египетских и шумерских чиновников не входила проверка опытным путем или критика магико-теологической точки зрения на мир, бесспорно принимаемой их сообществом. Разве и они сами не являлись слугами богов и божественных фараонов, обязанными своим существованием и положением суевериям?
В их задачу, скорее, входила систематизация верований, унаследованных от древних времен. Они и создали то, что мы называем не философией, но теологией и мифологией. Таким образом, они придали разрозненным и неясным суевериям, от которых произошли Шумер и Египет, жесткую форму теологических догматов, подпираемых организацией «церкви», поддерживавшей законные интересы жрецов, их покровителей фараонов и божественных правителей.
Поскольку при взаимодействии теологии и науки неизбежно возникала неразбериха, задачи восточной религии кажутся нам материалистическими. Фактически культ богов разработали, чтобы обезопасить то, что мы называем святостью, чистотой и миром Господа. Не говоря уже о хороших урожаях, дождях в нужное время года, победах на войне, успехах в любви и бизнесе, детях, богатстве, здоровье и бесконечно долгой жизни.
Египтяне воспринимали бессмертие (шумеры и жители Аккада только предполагали нечто подобное) как естественное продолжение земной жизни. Вот почему умерших представителей знати приходилось постоянно снабжать в их гробницах едой, напитками и делать им другие подношения. Полагалось также делать пожертвования и жрецам. Признанным пропуском к «небесам» становились магические ритуалы, особенно бальзамирование.
Важно, что даже во времена пирамид сохранялся суд над душами. Для обеспечения благоприятного вердикта использовали соответствующие заговоры и ритуальное очищение. Однако, как и первобытные люди, египтяне считали, что моральные добродетели являются не менее полезными.
Так, знатные люди клялись в своих погребальных надписях: «Никогда я не брал ничего, принадлежавшего кому-либо», «Никогда я не совершал насилия в отношении любого человека». У правителя города встречаем: «Я давал хлеб голодным [моего округа], я одевал того, кто был раздет… я никогда не подавлял никого, стремясь завладеть его собственностью».
Даже при таких условиях достижение бессмертия не становилось следствием моральной добродетели. Египтяне или шумеры не менее ревностно, чем христиане, молились своему богу, чтобы тот помог им стать более честными, справедливыми или милосердными.
Точно так же и ремесленник бронзового века вовсе не стремился выразить абстрактный идеал красоты или даже хотя бы заставить им восхищаться соплеменников. Возможно, шумерский архитектор разрабатывал храм, достойный бога, символизировавший божественный порядок и все же в значительной степени устроенный на месте и по аналогии с древним святилищем, где богам поклонялись с незапамятных времен.
Результат, подкрепленный современными воспроизведениями и реконструкциями (настоящие строения из сырцового кирпича и леса утратили свою былую красоту), показывает, что эти сооружения напоминали невзыскательной выразительностью американские небоскребы. Египетскому архитектору приходилось переводить в вечный камень и таким образом делать бессмертным дворец из камышей, досок и циновок.
Случайно он создал колоннаду из сужавшихся колонн (подражая стволам деревьев, которые использовали первоначально). Однако именно древние строители обнаружили, как компенсировать в перспективе уменьшение видимой длины, чтобы не испортить эффект перемычек, как у Стонхенджа, когда на них смотрят с земли.
Египетскому скульптору приходилось высекать из самого твердого и прочного камня статую умершего в полный рост, магическим образом делая того бессмертным. Статуя не предназначалась для обозрения смертными, она пряталась в погребальной часовне. Статуи фараона Микерина, хранящиеся в музее в Бостоне, и сегодня воспринимаются как вершинные образцы искусства скульптора.
Его шумерские коллеги стремились выразить божественное присутствие в виде идола в человеческом обличье, высекая статуи городского правителя и высших жрецов, которые вечно стояли перед идолом, стараясь магически сохранять оригиналы перед глазами божества. Их попытки вовсе не вызывали восторга у современных художественных критиков. Ведь, по крайней мере, они отражают связь между городской революцией и искусством, искавшим способ точно отразить формы людей. Тот же самый прием можно отнести к статуэткам из Мохенджодаро.
В Египте яркие изображения жизни в подземном поместье — сцены посевной, сбора урожая, строительства судов, изготовления горшков, даже занятия охотой крестьян, — нарисованные на стенах гробницы, были призваны доставлять его умершему владельцу те же радости.
Чтобы их изобразить, художник явно сталкивался с проблемой перевода трехмерного изображения в двухмерное, живописи на плоской твердой поверхности. Решение заключалось в том, что наконец удалось перейти к эстетическим традициям атлантической цивилизации.
Музыка барабанов, свистков или струнных инструментов способствовала экзальтации даже у первобытного человека. Не меньшее воздействие она оказывала и на верующих первых цивилизаций и, соответственно, на их богов. При технической поддержке цивилизации шумеры смогли собрать в храме постоянный оркестр из барабанов, трещоток, флейт, рогов, труб и арф. Бесспорно, они трансформировали древние мелодии. Конечно, они их использовали, если только не изобрели гептатонный ряд, с тех пор ставший характерным признаком цивилизованной музыки.
В архитектуре, скульптуре, живописи и музыке восточные общества установили каноны искусства, не ради «искусства для искусства», но, видимо, для практических надобностей. Когда у общества появились потребности, каноны стали жесткими правилами поведения. Неизбежно ремесленники становились подражателями, их продукция утрачивала индивидуальность, которая делала их образцы действительно художественными.
Все же впоследствии мертвые правила приспосабливались, адаптировались и перерабатывались новыми обществами с учетом появления иных орудий труда. Они смогли, и так оно и произошло, снабдить материалами и инструментарием искусство последующих эпох.

Благодаря повышенной зависимости от внешних закупок экономика городов раннего бронзового века была не в состоянии развиваться изнутри, и именно ее застывшие реликты и стали бы образцом и строительным материалом для будущего. Но на самом деле городская экономика должна была, и это так и происходило, расшириться вовне, как объясняется в книге «Человек создает себя».
Очаги аллювиальных и приречных цивилизаций зависели от импорта, поскольку требовалась большая часть сырья, необходимого для городских ремесленников, не говоря уже о предметах роскоши, ставших просто необходимыми. Неудивительно, что продукция городских мастерских встречается в весьма отдаленных от них землях, откуда (или через которые) должны были поступать требуемые ввозимые товары.
В руинах поселений в Белуджистане обнаружены металлоизделия и даже керамика, привезенная из городов долины Инда. Печати, которые широко применялись в Месопотамии в период культуры Джемдет-Наср уже до 3000 года до н. э., продвинулись так далеко, что «дошли» до Малой Азии и островов Греции. Изделия ремесленников Египта доставлялись на побережье современной Сирии и на Крит, где служили образцами для подражания.
Фактически развитие ремесленного производства в городах и торговля взаимно влияли друг на друга. Чтобы убедить обладателей нужного для мастерских сырья произвести обмен этого сырья на товары, приходилось не только их побуждать и склонять к этому, но и приспосабливать к потенциальным покупателям свое производство.
Практически товары, которые могли перевозиться на длительные расстояния в условиях бронзового века, в основном представляли собой предметы роскоши, предназначенные для небольшой группы покупателей, имевших возможность концентрировать излишки богатства. Чтобы приобретать их, вожди и жрецы первобытных племен были вынуждены тем или иным способом забирать у подданных и верующих излишки продуктов, поддерживая лесорубов и горняков (производивших сырье, шедшее в обмен на вышеуказанные предметы роскоши), а также своих приближенных и служителей культов.
Считавшийся лучшим портом для торговли ливанским строевым лесом, Библ даже до объединения Египта уже был населен людьми сообщества бронзового века, состоявшего из рыбаков и крестьян, выращивавших оливковые деревья и конечно же ячмень, а также разводивших коз и овец. После изменений в Египте в этом поселении возвели каменный храм, посвященный местному божеству Ваалат Гебал. Он был размером примерно 25 на 15 метров. Вскоре его сменил необычайно величественный храм, размером более 27,5 на 19,2 метра, построенный из красивого и богато украшенного камня.
Фараоны отправляли в усыпальницы каменные вазы с надписанными на них именами и часто подношениями. Египетские послы, чиновники, писцы и купцы часто посещали храм и двор местного вождя, а иногда даже селились в порту. Местные писцы были обучены египетскому иероглифическому письму.
В обмен на древесину ливанского кедра и, возможно, оливки и краски эблаиты получали элементы египетской цивилизации, включая письмо и все, что с ним было связано, не говоря о ремесленных изделиях и зерне. Они продолжали оставаться дружественной, но независимой цивилизованной общностью.
Похожие явления происходили и вокруг Месопотамии. Как раз после 2000 года до н. э. появляется постоянная колония семитских (ассирийских из Ашшура) купцов, утвердившихся вокруг двора местного правителя города Канеса в бассейне реки Галис (совр. Кызылырмак) в центральной части Малой Азии. Они занимались торговлей, покупая металлы в обмен на месопотамский текстиль и другие изделия.
К счастью, сохранившиеся написанные ими деловые послания воссоздают яркую картину караванов вьючных ослов, постоянно пересекавших горы Тавра и сирийские степи, направляясь в Месопотамию. В легендах говорится, что такие колонии уже существовали в бассейне Галиса уже при Саргоне Древнем, то есть примерно около 2300 года до н. э. (Активный обмен своих товаров на сырье и металлы шумеры осуществляли задолго до Саргона — в первой половине 3-го тысячелетия до н. э. — Ред. ) Упомянутые выше шумерские печати и находки изделий шумерского производства означают, что подобная торговля восходит к 3000 году до н. э.
Альтернативным способом получения необходимого сырья было применение силы — вооруженных металлическим оружием войсковых отрядов против обществ, контролировавших ресурсы, и реквизиция необходимого с помощью дани. Египтяне, дружественно торговавшие с эблаитами, а также с арабами и эфиопами, «разбили презренных кочевников», обитавших в районе медных рудников Синая.
Чтобы добывать руду, фараон отправлял вооруженные экспедиции, фиксируя свои перемещения с помощью военизированных надписей на горных скалах. Его воины завоевали золотодобывающий регион Нубии, вынудив местных жителей добывать и отправлять в Египет золото. Все же, кроме экспедиций, преследовавших подобные цели, египтяне избегали захватнических рискованных предприятий за пределами долины Нила вплоть до примерно 1600 года до н. э.
Точно так же действовали и семитские правители Месопотамии (начиная с Саргона Древнего с перерывом в 2200 — ок. 2000 г. до н. э., когда сначала в Месопотамии заправляли гутеи (кутии), разгромившие аккадцев, а затем временно возродился Шумер, особенно империя Ура III. — Ред. ). Шумеры (как до Саргона, так и в период Ура III. — Ред. ) также пытались вести завоевательную политику как за пределами долины, так и друг против друга. Аллювиальная равнина Шумера и Аккада больше не представляла собой самодостаточное объединение, разделившись на отдельные государства.
Имперское господство было необходимым способом управления в условиях, когда постоянно возникали конфликты между городами, а также когда оказывалось необходимым военное и политическое доминирование над источниками значимого сырья — металлов, камня, леса. Ими мечтал завладеть любой честолюбивый городской правитель. В нужные места посылались экспедиции, чтобы забрать камень и руду, подобное предприятие, несомненно, оказывалось рискованным, но необходимым для обретения экономического господства.
Первый храм Иштар (семитизированная шумерская Инанна. — Ред. ) в Ашшуре (столице Ассирии) выглядит так, как будто основан шумерскими завоевателями (именно так и было. — Ред. ). Покорение эламитами Сиалка, по сути, являлось военным захватом, связанным с обеспечением проходов на север. Все же в большинстве своем доблестные жители лесистых и рудоносных гор смогли отстоять свою независимость (аккадцы, начиная с Саргона, постоянно осуществляли походы против горцев, пока внук Саргона Нарамсин не был разбит и убит, а войско его уничтожено гутеями ок. 2200 г. до н. э. — Ред. ) от набиравшего силу после 2350 года до н. э. Аккада.
Саргон Древний, его сыновья Римуш и Маништусу (убивший в ходе заговора Римуша) и внук Нарамсин расширили сферу своих завоеваний от «Нижнего моря [Персидского залива] до Верхнего моря [Средиземноморья]». При этом Саргон не только распространил свою власть на соперничавшие города Месопотамии. Он оказался первым правителем, кто создал обширную военную империю, прототип всех завоевателей, будораживших общественное воображение, от Александра Македонского до Наполеона (первым это сделал все же Лугальзаггиси, дошедший до Средиземного моря, но он проиграл решающую битву Саргону. — Ред. ).
Как и Александр, Саргон стал героем литературного произведения. Почти через тысячу лет после того, как была разбита его империя, его деяния увековечили в эпосе, фрагменты которого обнаружились в египетских архивах в Телль-эль-Амарне и в библиотеке Богазкёя (город Хаттусас, столица могучего Хеттского царства, возникшего в XVIII в. до н. э. и погибшего под ударами «народов моря» и других около 1200 г. до н. э. — Ред. ) в центральной части Малой Азии.
Как поэтическая традиция, так и фактические надписи Саргона и его преемников позволяют обнаружить в их завоеваниях существовавшие экономические противоречия. В эпическом фрагменте изображаются месопотамские купцы в бассейне Галиса, зовущие его на помощь, умоляя защитить против местных правителей, призыв которых не остался неуслышанным.
Сам же Саргон сообщает о том, что добрался до «кедрового леса» (Ливана?) и «гор серебра» (Тавра). Он «заставил корабли из Мелуххи (Аравия? — долина Инда. — Ред. ), Магана [Оман, источник меди] и из Дилмуна [острова Бахрейна?] бросить якорь у причала перед Аккадом». Его сын Маништусу снова «добрался до самых серебряных рудников в горах Нижнего моря и привез с собой слитки».
Правители Аккада привозили огромную добычу. К тому же они одаряли и украшали храмы, причем не только в столице, но также и в подчиненных ими месопотамских городах. Их воины после одержанных побед получали свою долю. Так насильственное распределение богатства, собиравшегося в сокровищницах завоевателей, начинало оказывать давление на жизнь в Месопотамии. Стимулировалось и производство. В то же время на производство направлялись обращенные в рабство военнопленные.
Распределяя добычу и дань, купцы одновременно получали прибыль. Постепенно средний класс, теперь состоявший из воинов-ветеранов, равно как и из купцов, вольноотпущенников из старых храмовых «хозяйств бога», получал прибыль от войны. По стране распространялась монетарная экономика, все покупалось и продавалось, включая и всевозможные предметы потребления.
Тем не менее торговля металлами оставалась монополией государства. Чтобы упрочить свою позицию, Нарамсин воспользовался книгой фараона и стал «богом империи», теперь он определял себя не как «владеющий землей на правах арендатора, а не землевладельца» и даже не как «правитель», но как «божественный Нарамсин, могущественный бог Агады».
Тем не менее империя Аккада просуществовала недолго и через столетие развалилась. (Войско Нарамсина (Нарамсуэна) было разгромлено в битве с горцами-гутеями, сам он убит. Гутеи (кутии) на 60 лет захватили Месопотамию, пока не были разбиты войском города Урука. — Ред. )
Все же результаты ее существования оказались большими, нежели только насильственное извлечение сырья для производства в Месопотамии (а также простой грабеж. — Ред. ). В Ниневии, Ассирия (расположенной напротив Мосула в Ираке), раньше, по крайней мере, рядовом городе, Римуш, сын Саргона, выстроил величественный храм Иштар. Далее на запад Нарамсин основал впечатляющий дворец в Телль-Браке на берегу Хабура.
Как и в Шумере, подобные монументальные здания стали внешними символами учреждения новой городской экономики со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как это ни удивительно, письменные документы нашли в обоих зданиях. Городская образованность продолжала существовать и после разрушения империи и восстановления независимости отдельных городов и областей.
Даже когда после очередного завоевания полноценная городская жизнь еще не восстанавливалась, успешное сопротивление или восстание предполагали по крайней мере частичное принятие городской экономики. Успех аккадских (а до них — шумерских. — Ред. ), равно как и египетских армий основывался на превосходстве бронзового вооружения (у египтян долгое время медного) и доспехов над противниками, вооруженными кремневыми кинжалами и каменными топорами.
Для реального противодействия следовало произвести похожее вооружение, а для этого обучить кузнецов и снабдить их сырьем, накопить запасы меди и олова, организовать торговлю, чтобы обеспечить поступление достаточных запасов для работы ремесленников. Именно поэтому сопротивление натиску империи способствовало становлению экономики бронзового века, повышая зависимость торговли от вооружения и вытесняя самодостаточный неолитический уклад.
Так же как и мирная торговля, этот экономический императив способствовал территориальному расширению ареалов цивилизаций. В результате той или иной деятельности вокруг первоначального ядра поднимались новые города, становившиеся новыми центрами цивилизации. Группировавшиеся вокруг них племена отказывались от неолитического самообеспечения в обмен на получение нового металлического вооружения. Постепенно каждый город или поселение становились новым центром со своими потребностями, расширяя тем самым исконную территорию.
Теперь новые центры представляли собой не просто копии старого. Городские искусства и ремесла накладывались на культуры неолита, но не уничтожали их. Местные культуры, в свою очередь, приспосабливались к новым условиям, нередко отличавшимся от тех, что существовали в больших аллювиальных долинах, используя новые возможности для развития производства и органов власти. Так, например, для народов Средиземноморья и, бесспорно, для жителей Персидского залива море предоставляло новые средства к существованию.
На сирийском побережье в результате морской торговли с Египтом Библ быстро стал настоящим городом. На Кипре поселения с погребениями под полами в домах демонстрируют мощное неолитическое развитие и прирост населения. Хотя города раннего бронзового века и нельзя идентифицировать, огромные кладбища с коллективными гробницами являются свидетельствами больших скоплений населения, которые могли быть только городами. Так, захоронение близ Вунуса, состоявшее не менее чем из сорока восьми семейных усыпальниц, использовалось множеством поколений. Экономическое процветание острова связывалось с медью, металл получил свое название (сирчит) по острову Кипр, возможно, его добыча и стала причиной роста населения.
Изобилие металлических инструментов, обнаруживаемых в гробницах, показывает, что использовались местные медные руды, на острове работали специалисты — шахтеры и кузнецы. Все же ни гончарное производство, ни любое другое преднамеренно не развивались. Ни один из иностранных предметов, найденных в гробницах, не позволяет сделать вывод о том, куда направлялся добываемый металл.
Действительно, хотя киприоты отливали для собственных нужд уникальный комплект металлических орудий труда и оружия, кипрские изделия все же редко встречаются за пределами острова, хотя письменные свидетельства подтверждают вывоз больших количеств кипрской меди. Тогда как и в начале бронзового века металл, возможно, экспортировался в виде грубых слитков или руды.
Примерно в 3000 году до н. э. к критским земледельцам и рыбакам присоединились беженцы из долины Нила и новые колонисты из Сирии, принесшие с собой отдельные технические и ремесленные традиции Египта и Азии. Возделывание виноградников и оливковых деревьев, разработка островных природных ресурсов, леса, меди и моллюска Murex braudaris (использовавшегося для производства пурпура) теперь приносили выгоду, как дополнительные вывозимые излишки. Кроме того, географическое положение острова, располагавшегося между Египтом, Азией и Грецией, его обеспечение лесом для строительства кораблей и удачное стечение ветров и течений способствовали прибыльности перевозок.
Возникали небольшие поселения, даже на небольших островках, где полностью отсутствовали пахотные земли, если оказывалось возможным устроить хорошую пристань. Получаемой от нее прибыли было достаточно, чтобы поддерживать кузнецов, плотников, золотых дел мастеров, ювелиров и резчиков печатей. Ремесленники, торговцы и капитаны морских судов постепенно богатели и нуждались в печатях, которые ставились на их рабочих инструментах или заостренных высоких носах их гребных судов. Иначе мы бы не увидели проявлений накопления богатства.
Огромные совместные гробницы, для сооружения которых требовался значительный труд, имитировали дома живых. Они наполнены останками и богато украшены, вероятно являясь общими местами погребения кланов, а не только семей вождей.
Наряду с металлическими инструментами и орудиями продолжали использоваться каменные топоры и обсидиановые ножи. Однако самодостаточность осталась в далеком прошлом. Вывозились золото, серебро, свинец, обсидиан и мрамор, а продукция египетских и азиатских производств в виде каменных ваз и фаянсовых бус, в свою очередь, доходила до острова.
Располагавшиеся веером дальше на северо-западе в Эгейском море небольшие островки архипелага Киклады не были удобными для формирования здесь самодостаточных хозяйств. Однако они располагали примечательными ресурсами — медью, корундом (наждаком), обсидианом, мрамором, которые хотя и не являлись съестными припасами, но были вполне пригодны для обмена на продовольствие.
Поэтому уже в 3-м тысячелетии до н. э. их густо населили народы, которые производили металлы, карьерные каменные материалы и резные мраморные вазы, поставляя товары в Египет, Крит, на побережье Дарданелл и в островную часть Греции. Их могилы также необыкновенно богаты металлическим оружием.
Позволим себе предположить, что эти замкнутые сообщества соединяли пиратство с мирной торговлей, добавляя к своим доходам захваченную добычу. Такая практика считалась в то время обыкновенной для Средиземноморья, как и в течение многих последующих исторических периодов. Уже тогда проявлялся способ выживания за счет излишков городских цивилизаций, только путем воровства и грабежа!
Нагорья Малой Азии усеяны курганами небольших поселений, которые настолько маленькие, что выглядят скорее деревнями. Их население, скорее всего, формировалось из странствующих торгующих ремесленников и кузнецов, производивших бронзовое оружие и утварь, сохраняя самодостаточность первобытного экономического уклада.
Ведь в своей сельскохозяйственной деятельности (возможно, связанной с орошением) они продолжали всецело зависеть от орудий труда времен неолита. Город Троя, ставший известным благодаря эпосу, приписываемому Гомеру, возник первоначально как укрепленное село или крепость, имевшая по площади не более 0,6 гектара, а в середине этого поселения выделялся «дворец» вождя.
Со временем он расширился до 0,8 гектара, стал называться Троя II. Здесь накапливались добыча и доходы, теперь благодаря придворным золотых дел мастерам, обучавшимся в азиатских школах и искусным в изготовлении филиграни. Наконец, профессиональные гончары стали использовать гончарный круг. Торговля и разбой (крайне удачное месторасположение Трои — у входа в пролив Дарданеллы) обеспечивали излишки меди, олова, свинца, серебра, золота и обсидиана. Изготавливались и предметы роскоши, в частности в виде ваз из островного мрамора.
Богатство концентрировалось в личной сокровищнице незначительного военачальника, для обеспечения порядка в такой сокровищнице не требовались ни письменность, ни даже печати. В равной степени в таком поселении не поддерживалось ремесленное производство. Основная часть населения продолжала использовать каменные топоры и мотыги, пики и мотыги из рогов оленей, а также серпы, с закрепленными в них кремневыми или обсидиановыми лезвиями. Все это явно свидетельствует о потребностях в производстве оружия в Европе. Украшения, принятые во время Трои II, встречаются по всей территории бассейнов нижнего и среднего Дуная.
Выявленное в Трое и в других менее воинственных поселениях производство продовольствия не могло обеспечить увеличивающееся население, которому, соответственно, приходилось искать новые земли.
Точно так же в Македонии и материковой Греции к неолитическим земледельческим сообществам, уже утвердившимся в узких долинах и на прибрежных равнинах, присоединялись переселенцы из Азии и островные жители. Им уже были знакомы металлические орудия труда, они уже осуществляли на практике культивирование виноградников и фруктовых деревьев, не говоря о смешанном сельском хозяйстве и рыболовстве.
Вследствие этих процессов раннеэлладские поселения носят явно городской характер, поскольку к существовавшему там культивированию винограда и оливок добавлялись металлургия и несколько других особых ремесел, не очень интенсивная, но удивительно постоянная торговля металлом и предметами роскоши, а возможно, отчасти и пиратство. Не сохранилось больше, чем где-либо, свидетельств о накоплении богатств, нежели на Крите. Благодаря тому что купцы запечатывали завозившиеся на Крит тюки и кувшины, попадавшие и в элладские порты, здесь не возникала потребность в изготовлении местных печатей, а также в освоении письменности.
Так в Восточном Средиземноморье поднимались приморские культуры, в которых существовавший тип хозяйства сочетался с цивилизованной специализацией производства и торговлей. Они создали новые традиции искусства мореплавания и географических знаний и передали в общий фонд цивилизаций Востока знание новых земель, материалов и технологий.
Подобные в первую очередь включенные в зону городских цивилизаций сообщества, в свою очередь, становились новыми центрами, из которых идеи цивилизации распространялись на запад и на север. Производства из Восточного Средиземноморья распространялись так далеко, что встречались даже на Сицилии и на Мальте.
На Сицилии в коллективных могилах или семейных склепах встречается от пятидесяти до двух сотен скелетов. Они группируются в погребениях от десяти до тридцати, возможно принадлежавших небольшим деревенькам, чьи жители, полагаясь в основном на изготовленные дома орудия, ввозили украшения и амулеты с далекого Востока. Многие полагают, что они также ввозили и предметы культа, поскольку в гробницах и ритуалах отмечается удивительное сходство с найденными на Крите, Кипре и в Сирии.
Теперь все цивилизованные народы озаботились тем, чтобы учесть вкусы туземцев и побудить их работать на себя. Самыми доступными средствами побуждения стали оружие, яркие безделушки и спиртные напитки. Возможно, в древности духовные побуждения к труду сменились духовным подстрекательством, надеждами на загробную жизнь. Это могло стать одной из причин утверждения бронзового века на Сицилии.
В этом случае средства обольщения использовались, чтобы привлекать жителей Сардинии, юго-востока Испании (Альмерия) и Южной Португалии (современная Алгарви), чтобы разведывать и добывать местные руды меди, серебра и свинца. Местные жители явно добывали эти металлы, строили гробницы более или менее по тому же общему плану, что использовался далеко на Востоке. Однако здесь использовалось явно неолитическое снаряжение, ибо встречаются всего несколько медных орудий труда и кинжалов и вовсе нет предметов, относящихся к восточно-средиземноморским производствам.
И все же большие семейные усыпальницы строились из огромных необработанных камней, обозначавших мегалитические гробницы (в Британии длинные курганы или пирамиды из камней с погребальными комнатами). Такие усыпальницы рассеяны вдоль Атлантического побережья Португалии, Франции и Британских островов, вдоль Северного моря вплоть до Дании и Северной Швеции. Одна научная школа рассматривает их как неуклюжую и варварскую попытку скопировать испанскую, сицилийскую и критскую погребальную архитектуру, вдохновляясь теми же самыми верованиями.
Если таким образом строители мегалитов побуждались производить излишки сверх домашних потребностей, они явно не доходили до получения путем обмена металлических орудий труда, еще в меньшей степени — продукции восточных производств. Фактически строители мегалитов Британии и Дании являются классическими примерами самообеспеченности неолита.
В Центральной и Северо-Западной Европе соперничество за землю, описанное выше, подготовило общество к переходу к более совершенным орудиям труда и оружию и на местах породило правящие классы, извлекавшие из подчиненного крестьянства излишки, которые они собирались использовать, чтобы удовлетворить свои желания.
Необходимые технические знания добрались до Центральной Европы из Сирии, Британии, возможно, из Испании. Венгрия и Богемия (Чехия), Ирландия и Корнуолл смогли обеспечивать потребности в меди и олове. Так вскоре после 2000 года до н. э. начался бронзовый век в Центральной Европе и Британии, а спустя несколько столетий также и в Дании, Северной Германии и Южной Швеции. (Современные данные говорят, что такие регионы, как Балканский полуостров, Северный Кавказ и другие, сами были центрами, откуда распространялись технологии. Так, на Балканском полуострове металлургия зародилась около 4500 г. до н. э. — Ред. )
Постоянная торговля металлом связала всю Центральную Европу от Северной Италии к горам Гарца и от Вислы до Рейна в одну экономическую систему, которая соединилась с Британскими островами и, постепенно расширяясь, включила Данию, где металл стал обмениваться на янтарь. Она подкреплялась местными ремесленниками, производившими или, по крайней мере, «доводившими до кондиции» металлические изделия. Возможно, поступая как и торговцы-разносчики в Дербишире в XVIII веке до н. э., такие люди практиковали небольшой разбой в прибрежной зоне.
Однако на протяжении столетий металл по-прежнему стоил дорого и использовался исключительно для производства оружия и украшений. Только сами работники по металлу применяли специальные металлические инструменты. Чтобы валить деревья, снимать урожай и совершать другую сельскохозяйственную деятельность, крестьяне по-прежнему рассчитывали больше на каменные топоры, серпы с кремневыми лезвиями и прочее снаряжение каменного века. Бронзовые плуги и мотыги не могли распахать лесные земли так, как это сделали позже железные орудия труда.
Так что новое производство бронзы и орудий из нее в равной степени ни поглотило соответствующую часть излишков сельского населения, ни смогло содействовать в освоении девственных земель. Следовательно, землю продолжали обрабатывать прежним способом. Более того, по крайней мере в Дании и на юге Англии дорогостоящее бронзовое вооружение просто укрепило власть правящих групп, как это произошло позже с рыцарским вооружением в Средние века. В данном случае захоронения бронзового века обнаруживают «аристократический мир с сильно развитой высшей властью, основывавшейся на организованной торговле предметами роскоши и труде низших классов».
Все же даже небольшие вожди теперь вооружались оружием, которое не только усиливало их влияние на соплеменников, но также побуждало их грабить богатые цивилизации, которые в процессе торговли вооружали их. В результате центрам цивилизации постоянно угрожали нападения вооруженных отрядов из воинственных земель, во многом побуждаемых неудачами в развитии собственного хозяйства, неспособного поддерживать растущее население, не говоря о зависти при виде богатства цивилизованных стран.
Вооруженные группы из Европы, как позволяет нам отчетливо представить археология, все же не добрались до границ небольшого цивилизованного мира. (Автор ошибается. Еще в 2300–2000 гг. до н. э. первая волна индоевропейцев с севера накрыла юг Балканского полуострова (эллины-минии), а также Малую Азию (будущие хетты, тогда несийцы) и др. — Ред. ) Все же отмечаемые в Европе процессы, возможно, повторились в Азии. Там шатающаяся империя Саргона Древнего наконец пала под ударами гутеев, пришедших с гор и напавших на Месопотамию. (Сначала аккадское войско повадилось ходить за добычей и рабами в горы. Сохранилась хвастливая стела Нарамсина о победе над горцами-лулубеями в Загросе (хранится в Лувре). Вскоре Нарамсина ждал конец в битве с гутеями, которые после этого временно захватили Месопотамию. — Ред. )