Перенесемся в 1913–й год к шестому пункту первой части про Голливуд. Экономическую подоплеку этого пункта я рассказал во второй части. Теперь практическая часть.
В двухмиллионном Чикаго кино крутило 550 официальных никелодеонов. В четырехмиллионном Нью–Йорке — около 600. Число пиратских никому не ведомо. В любом случае их было очень, очень много. На протяжении пяти лет хозяева успешных точек расширяли бизнес и в какой–то момент становились владельцами настолько большой сети, что становилось дешевле снимать собственные фильмы, чем брать в аренду готовые у MPPC. К тому же саморучно отснятые ленты можно было продавать другим пиратам.
Таким образом где–то с 1910 года съемкой кино занялись не только бывшие театральные продюсеры и прочая богемная шушера, но и хваткие хозяева никелодеонов из Бруклина и Манхэттена — люди вышедшие из самых низов, изгои американской культуры, иммигранты без малейшего понятия, что такое протестантская культура и этика. Все–равно что в Москве дворники, водители маршруток и продавцы арбузов возьмут в руки кинокамеры. Хотя иногда кажется, что таки да, взяли в руки Panavision и… Впрочем, отвлекся.
Полку кинодеятелей прибыло и появилась новая профессия — кинопродюсер. До этого момента кино в Америке было таким же, как и во всем остальном мире — авторским. То есть режиссер либо устраивался на работу в MPPC и за недельную зарплату в 50 баксов снимал по выданному ему сценарию кино, как мог и чтоб за это не уволили. Либо находил гангстера–мецената и снимал так, чтоб было «зашибись», причем в творческую кухню никто не лез и мозг ценными указаниями не выедал. Ну, бывало, меценат робко просил, чтоб стрельбы, кровищи и сисек побольше было, а то перед пацанами неудобно.
Продюсеры перестроили съемочный процесс на нужный им манер, очень экономичный. По объявлению на заборе собиралась шобла люмпенов, желающих поснимать кино. Им выдавали камеру, заряжали пленкой и на пальцах объясняли, что сначала должно быть тихо в лесу, пару барсуков хорошо бы на ветвях развесить, блондиночку курносую на лошадку посадить, а потом ба–бах!!! стрельба, кровища! потом погоня, потом потом опять стрельба, драка на табуретках, обязательно два стула и диван поломать, нет, лучше три стула и шифоньер! десять трупов, а лучше двадцать! и чтобы пацан, который всех победил, в конце ускакивал на лошади в закат… ах, да! с бабенкой ускакивал. Надо заметить, что сюжет не был высасываем из пальца. Продюсер точно знал, что фильмы именно с такой завязкой, кульминацией и развязкой, дают максимальную выручку в его залах. Режиссеры, эти трепетные и тонкие натуры, такому способу киносъемки только мешали. Потому на съемки не приглашались, что давало неплохую экономию на их зарплате. Чтобы увеличить экономическую выгоду от съемочного дня в два раза, можно было снимать одновременно два фильма. Сюжет тот же, только блондинку заменить на брюнетку, герою одеть пинжак, что? не по размеру? пойдет! так, пиротехника кончилась? заменить стрельбу киданием тортами, ага, еще стулья все переломаны, поэтому драка на кулачках, трупы отставить, лошадку поменять на ослика. Вот и сняли еще комедию вдобавок к боевику.
При некоторой фантазии эффективность от съемок можно было поднять и в десять раз, лишь бы реквизит выдерживал.
По соотношению цена–количество такой способ съемки не знал конкурентов. Все было бы хорошо, если бы не жадность. До 1913 года максимальное число зрителей в любом никелодеоне, официальном или пиратском, регламентировалось цифрой 299. Это была особенность противопожарных требований к местам скопления людей. В 1913 году пожарное начальство внезапно раздобрело и подняло разрешенную вместимость до 600.
Кинопрокатчики давно добивались этого, не жалея взяток, и вырыли никелодеонам могилу.
Они стали разоряться один за одним. На смену душным салончикам пришли нормальные кинотеатры. Длительность сеансов увеличилась. Цена тоже. При таких условиях зрителей на все снятые фильмы стало не хватать. Откровенную шляпу они смотреть отказывались.

Продюсерам пришлось отказаться от заборов и напечатать в газетах объявления «требуются люди с опытом работы в кино». Такие люди были, но на все пиратские студии их не то, чтобы не хватало, но в воздухе летало легкое ощущение, что их мало и опыт их бесценен. Приблизительно как ситуация с PHP–программистами десять лет назад. На самом деле бесценным опытом обладали только операторы, ибо они знали, что такое фокусное расстояние и диафрагма, а артисты и прочая кинобратия — нет.
Упиваясь чувством собственного превосходства операторы объединились в клуб Cinema Camera Club, где приняв на грудь, как принято, жаловались друг другу: «Разве нам, царям, легко? У всех рабочая неделя, а у нас ненормированный съемочный день.»
Жалобы были услышан мафией, крышевавшей киностудии. Мафия сказала: «Хорошо! Мы вам подсобим», переименовала клуб в профсоюз операторов и пошла к продюсерам выдвигать законные требования по защите прав трудящихся в общем и перераспределении сверхприбылей в частности, а именно процент со сбора в пользу членов профсоюза
Продюсеры — а мы помним, что это прожженные дельцы! — заартачились. Начались погони, мордобой, стрельба. В общем все, как они любят.
На этом закончился 1913 год.
1914 год ознаменовался тем, что все пираты, так или иначе связанные с ослабшей еврейской мафией, оказались меж двух огней. С одной стороны множила судебные иски MPPC, настаивавшая на патентных выплатах. С другой стороны угрожал резней и погромами новоявленный профсоюз, требовавший выплат операторам, которые считались авторами фильма. Почуяв легкий душок слабости со стороны продюсеров, возбудились и артисты, так же взалкавшие поиметь процент с проката. Профсоюза у них не было, но эти бестии каждый раз при подписании договора на съемки фильма хныкали и вспоминали бродвейскую традицию, когда прима спектакля получала фиксированный процент со сборов каждого шоу.
Продюсеры вздыхали, но сдаваться при первой угрозе не собирались. При второй угрозе тоже не сдавались.