Единственный способ писать народную историю, как я уже отмечал, это рассказывать ее задом наперед. Например, можно, оттолкнувшись от самых обычных предметов на своей улице, поведать о том, откуда каждый из них взялся и как здесь очутился. Мне для моей цели вполне достаточно двух предметов, знакомство с которыми длится у меня всю жизнь, пусть их особенности во многом и зависят от моды и представлений о приличии. Один из этих предметов, становящийся все более и более редким, это головной убор, который мы называем цилиндром. Второй, все еще формально привычный, – брюки. История этих смешных вещей -ключ ко всему, что случилось с Англией за последние сто лет.
Не обязательно быть эстетом, чтобы воспринимать оба эти предмета как нечто противоположное красивому или тому, что можно назвать «разумной стороной красоты». Формы человеческих конечностей могут быть красивыми, как и линии свободно ниспадающей ткани – но только не брюки, которые слишком просторны, чтобы уподобиться первым, и слишком тесны, чтобы повторить естественные складки второй. Даже не обладая тонким чувством гармонии, легко заметить, что среди сотен шляп различных фасонов и пропорций именно цилиндр вытянулся выше прочих и оттого сделался неустойчив. Но вот что забыто: две эти фантастические вещи, бросающиеся в глаза как бессознательные причуды, изначально были причудами вполне сознательными. Наши предки, надо отдать им должное, не рассматривали их как предметы повседневного обихода. Они считали их если не смешными, то претенциозными.
Цилиндр был вершиной эпатажа дендизма в эпоху регентства, а щеголи стали носить брюки, когда деловые люди еще предпочитали бриджи. Брюки вообще можно расценивать, как показатель влияния востока – еще поздние римляне считали их женственно восточными. Очевидно, восточное влияние присутствовало во многих пышных вещах того времени – от стихов Байрона до Брайтонского павильона. Интересно, что в срезе столетия, в целом довольно серьезного, эти нечаянные фантазии сохранились, как ископаемые окаменелости. На бал времен регентства несколько дураков явились в карнавальных костюмах – и мы до сих пор так в этих карнавальных костюмах и ходим. Но, сохранив одежду, мы утратили чувство карнавала.
Можно сказать, это типично для многих вещей, имевших распространение в викторианские времена. Самое важное – в эту эпоху ровным счетом ничего не произошло. Отчаянная суета вокруг мелких подвижек немного смягчила жесткость той генеральной линии в общественной жизни, которая не поменялась с начала французской революции. Мы говорим о французской революции как о чем-то, что кардинально изменило мир. Однако если посмотреть на Англию, то окажется, что Англию она ничуть не изменила. Студенты, изучающие нашу историю, находят в учебниках и исторических трудах примеры влияния французской революции на английские реалии, которых не было, и не находят примеров влияния, которые в действительности были. Если удалось выжить при потопе – это счастливая судьба, но наша аристократия при потопе умудрилась расцвести еще пышнее.
Те страны, которые французская революция привела к масштабным потрясениям, не испытывали более ничего сопоставимого вплоть до тех пор, пока не разразилась буря, сотрясающая мир сегодня. Революция отразилась во всех сообществах, везде говорят о прогрессе, везде заняты разметкой эпох по ее координатам. Французы, при всей их поверхностности, остались по духу республиканцами – какими они и были, когда первыми надели цилиндры. Англичане, при всей поверхностности их преобразований, остались по духу приверженцами олигархии – какими и были, когда первыми надели брюки. Лишь об одной державе можно сказать, что за прошедшее столетие она заметно выросла, пусть и в своей тяжеловесной, прозаической манере, эта держава – Пруссия. При этом Англия все больше и больше проникалась мыслью, что роста и укрепления Пруссии точно не стоит опасаться, поскольку северогерманцы были ей племянниками по крови и братьями по духу.
И все-таки первое, что нужно отметить как итог XIX века: Европа осталась неизменной по сравнению с Европой времен наполеоновских войн, а Англия осталась еще более неизменной по сравнению с остальной Европой. Признавая это, мы можем корректно оценить значимость тех осторожных внутренних перемен в нашей стране, которые можно было бы расценить как исторические сдвиги – незначительные осознанные и значимые неосознанные. Большая часть осознанных сдвигов проистекала из великого билля о реформах 1832 года[420], и их следует рассматривать в свете этих реформ.
Во-первых, с точки зрения традиционных представлений о реформаторстве, главной особенностью билля о реформе было отсутствие самой реформы. Его обсуждение было связано с громадным приливом народного энтузиазма, но когда люди столкнулись с законодательно оформленным биллем, энтузиазм схлынул. Билль предоставил избирательные права среднему классу, но лишил прав определенные группы трудящихся классов. Это заметно сказалось на балансе консервативных сил и опасно-революционных элементов – правящий класс стал куда сильнее, чем был до того.
Тем не менее эта дата важна, но не потому, что она дает отсчет началу демократии в нашей стране, -нет, она важна потому, что служит точкой отсчета в применении лучшего из когда-либо придуманных методов уклонения от демократии. Именно с этого билля началась практика гомеопатического лечения общества от революции, столь часто с тех пор оказывавшегося успешным.
Уже в следующем поколении Дизраэли[421] – блестящий еврейский авантюрист, ставший символом того, что английская аристократия более не является подлинно английской – дал право голоса и мастеровым. Разумеется, лишь частично. Это был партийный ход против его соперника, Гладстона, но в куда большей степени – реализация испытанного метода народного подавления: сперва значительно усилить гнет, затем немного его ослабить. Политики сказали трудящимся классам, что те уже достаточно сильны и потому могут голосовать. Вернее было бы сказать, что теперь трудящиеся классы достаточно слабы, и именно поэтому им позволено голосовать.
Дело в том, что старая парламентская олигархия покинула первую линию обороны, поскольку к этому времени уже была построена вторая линия. Она опиралась на сконцентрированные в частных руках колоссальные политические фонды, делавшие власть политиков безответственной. Эту линию обороны строили при помощи продажи титулов пэра и прочих властных атрибутов, ставших предметом торга, а затем дополнили хитроумной схемой масштабных и дорогих выборов. Если принять во внимание этот оборонительный рубеж, то право голоса превратилось в столь же ценную вещь, как билет на поезд в те места, где рельсы навсегда заблокированы.
Фасадом, внешней формой нового секретного правительства стало простое механическое приложение, называемое партийной системой. На самом деле партийная система состоит не из двух партий, как некоторые предполагают, а лишь из одной. Если бы две партии существовали в действительности, система бы не устояла.
Если парламентская реформа – это эволюция, как понимал ее билль о реформе, то увидеть последствия этой эволюции в социальной сфере не составит труда. Правду об этих последствиях не спрятать, она высится, как башня, она – маяк: первое, что сделал реформированный парламент – открыл суровые и бесчеловечные работные дома[422]. И честные либералы, и честные тори тут же окрестили их мрачным прозвищем – Новая Бастилия. Это название можно встретить в нашей литературе – любопытные могут найти его в работах Карлейля и Худа. Разумеется, оно показательно как отклик негодующих современников, а не как точное соответствие первообразу. Несложно представить ораторов-правоведов парламентской школы прогресса, которые найдут между старой и новой Бастилиями множество различий и даже противоречий. Бастилия была центральным учреждением, а работных домов было много. Они изменяли местную жизнь, как бы внушая обществу умиротворение и радостное воодушевление. В Бастилию довольно часто отправлялись люди высокого звания и огромного богатства. Разумеется, деловая администрация работных домов никогда не допускала подобных ошибок. Даже над самыми произвольными применениями «писем с печатью» все же витало туманное, но основанное на традиции представление: человека сажают в тюрьму в наказание за содеянное. Однако позднейшие социальные учения совершили открытие: оказывается, человека, которого не за что наказывать, все равно можно посадить в работный дом. Но самое глубокое и самое решительное разграничение между двумя заведениями проводится по линии благоприятной судьбы Новой Бастилии: толпа не осмеливалась ее штурмовать, поэтому она так и не пала.
Новый закон о бедных, конечно, не был оригинальным в том смысле, что он обозначил собой вершину принципа, на который в раннем законе елизаветинских времен о бедных (одном из целой череды антинародных актов, последовавших за Великим Грабежом) давались лишь намеки. Когда монастыри были уничтожены, а средневековая система опеки и общинной помощи разрушена, бродяги и попрошайки превратились в государственную проблему. Решение этой проблемы всегда имело тенденцию к воспроизводству института рабства – суть не менялась, даже если неуместный вопрос о жестокости этой институции преображался в утверждение о ее милосердии.
Очевидно, что отчаявшийся бесприютный человек нашел бы мистера Бамбла[423] и попечительский совет менее жестокими, чем промозглая погода и голая земля, если бы ему позволяли спать на земле. Но ему (что, в действительности, кошмарная бессмыслица и несправедливость) не позволяли. Его наказывали за сон под кустом на том, строго определенном законом, основании, что он не мог позволить себе сон на кровати. Само собой, ему ничего не оставалось, как самому выбрать лучшее из возможного – отправиться в работный дом, точно так же как в языческие времена можно было самому продать себя в рабство.
Однако подобное решение оставалось рабским, даже если мистера Бамбла и попечительский совет нельзя было при этом назвать жестокими в обыденном смысле слова. И язычникам могло повезти, если они продавали себя в рабство доброму хозяину. Суть нового закона о бедных, тень которого до сих пор витает над нашим обществом, заключалась в том, что человек терял все свои гражданские права исключительно по причине своей нищеты.
Чувствуется налет иронии, если не сказать лицемерия, во всей этой истории – парламент, принявший вышеописанные реформы, одновременно отменил черное рабство путем выкупа рабов у рабовладельцев в британских колониях. Рабовладельцы получили за них достаточно высокую цену, что дает право считать их шантажистами. Но отрицание искренности чувств освободителей означало бы полное непонимание нашего национального характера. Эти чувства воодушевили Уилберфорса[424] и породили мощную волну уэслианства[425], ставшего гуманистической антитезой кальвинизму, а вовсе не эксцессом прекраснодушной благотворительности.
В английском уме есть что-то романтическое: его манят дали. Перед нами прекрасный пример того, что упускают из вида люди, склонные к дальнозоркости. Конечно, кое-что они получают взамен – стихи, похожие на приключения, и приключения, похожие на поэзию. Это наш национальный стиль, и сам по себе он ни хорош и ни плох – все зависит от предпочтений. Можно написать возвышенный текст о скрытых за горизонтом далях, куда нас умчат крылья рассвета, но мы останемся верны себе даже там, в безбрежных просторах океана. А можно просто сказать, что у дурака глаза одновременно смотрят в разные концы света.
В общем, неосознанные исторические сдвиги XIX века, столь медленные, что оставляли впечатление неподвижности, все-таки вели нас в том направлении, где работный дом трактовался как форма благотворительности. Однако в эти времена нашлось все же одно национальное учреждение, призванное сражаться и преодолевать. Это учреждение оказалось вдвойне национальным благодаря тому, что не было официальным, как не было и политическим в привычном смысле слова. Речь о профсоюзах, которые и по вдохновению, и по созданию – изделия английского духа, поскольку в Европе, как правило, их знают под английским именем трейд-юнионов.
Профсоюзы стали английским выражением усилий европейцев в противостоянии главной тенденции капитализма, его стремлении достичь своей естественной вершины – индустриального рабства.
В этом кроется что-то таинственное, занимательное, с точки зрения психологии. Человек, не ведающий своего прошлого, возвращается в него точно так же, как потерявший память совершает действия, руководствуясь подсознанием. Можно сказать, что история повторяет свой путь и – что самое забавное, – делает это бессознательно. Никто в целом свете не является столь невежественным относительно Средних веков, как английский рабочий – кроме, разве что, того британского бизнесмена, который его нанял. А между тем всякий, кто хоть что-то знает о Средних веках, не может не заметить, что современные профсоюзы на ощупь идут путем древних гильдий. При этом даже те знающие и достаточно ясно мыслящие люди, которые готовы провести параллель между современными профсоюзами и гильдиями, как правило, ни малейшим образом не затронуты не только средневековым мистицизмом, но даже средневековой нравственностью.
И поскольку мы уверены в правом деле профсоюзов и в собственных моральных принципах, то вышеизложенное обстоятельство – самое удивительное и даже парадоксальное доказательство высокой нравственности Средних веков. Доказательство через совпадение. Если, к примеру, ряд последовательных атеистов придет, в соответствии с собственными убеждениями, к мнению, что холостякам или незамужним следует жить в определенных группах без брачных связей ради помощи бедным или для исполнения в назначенные часы положенных служб, это будет очень сильным аргументом в пользу монастырей. Если эти атеисты, скажем, никогда не слышали о монастырях, – аргумент еще сильнее. А если они слышали, но ненавидят само имя монастырей, – то он силен абсолютно. Так же и здесь: то, что сторонники профсоюзов не называют себя ни католиками, ни даже христианами и как прогрессивные социалисты считают гильдии пережитком дремучих времен, – абсолютный аргумент в пользу гильдий.
Профсоюзное движение прошло через множество опасностей, в том числе через смехотворную попытку некоторых юристов объявить солидарность членов профсоюза преступным заговором, хотя их собственная корпоративная юридическая практика является на сегодняшний день самым сильным и поразительным примером подобного преступного заговора. Борьба профсоюзов вылилась в грандиозные забастовки, расколовшие страну в начале XX века по самым разным направлениям.
Но в это же время дал о себе знать еще один процесс, по природе куда более мощный – он тоже приведен в действие. Принцип, заявленный в новом законе о бедных, учитывает его, но в одном важном отношении меняет его направление, хотя нет никаких оснований считать, что вместе с направлением меняется и цель. Сегодня уже очевидно, что и сами работодатели, принявшие в расчет в своем бизнесе влияние профсоюзной организации, занялись организацией социальных реформ. Наиболее выразительно сформулировал эту тенденцию один из самых циничных аристократов парламента: «Мы все теперь тут социалисты»[426].
Социалисты – группа очень искренних людей, во главе которой стоит несколько ярких личностей – долгое время вбивали в людские головы нечто безнадежное и бесплодное. Они заявляли, что государство должно не просто вмешиваться в бизнес, но должно встать над бизнесом и платить всем поровну, а если и не поровну, то все равно с учетом обстоятельства, что всем надо кормить свои семьи. Работодатели не хотели сдаваться на милость государству, и этот проект потихоньку исчез из политической повестки. Но самые мудрые из них оказались готовы повысить зарплаты, а кроме того – ввести другие привилегии для наемных работников тем же образом, каким они начисляли зарплату. Так мы получили несколько социальных реформ. Все они так или иначе ведут к одному: к разрешению наемным работникам претендовать на определенные преимущества именно как наемным работникам, то есть людям, раз и навсегда отличающимся от нанимателей. Самыми наглядными примерами таких реформ являются закон об ответственности работодателя, закон о пенсии по старости и, как наиболее решительный шаг в том же направлении, закон о страховании.
Последний, как и весь план социальных реформ в целом, был списан с социального законодательства Германии. Вообще вся английская жизнь этого периода проходит в тени Германии. Сейчас мы, так сказать, достигли завершенности в этом подспудном влиянии, которое начало проявляться еще в XVII столетии. Военные союзы XVIII века сделали его основательнее. А в XIX веке оно пошло уже и по линии философии – если не сказать мифологии.
Немецкая метафизика столь истончила наше богословие, что многие теперь серьезно утверждают, будто главное в Святой пятнице – то, что название пятницы[427] происходит от имени Фрея[428]. Германская история попросту аннексировала английскую историю, после чего долгом практически каждого патриотичного англичанина стала гордость за то, что он немец. Ни гений Карлейля, ни культурологические проповеди Мэтью Арнольда, хоть они и были убедительны, не могли произвести подобного эффекта сами по себе, без внешнего влияния – причем влияния огромной силы.
Неизвестно, к чему бы мы пришли, если бы нашу внутреннюю политику не стала менять наша внешняя политика. А наша внешняя политика зависела от все более отвратительных действий пруссаков, отныне – князей всех германских племен, распространявших германское влияние повсеместно. У Дании они отняли две провинции и Францию ограбили на две провинции. Падение Парижа во всем мире воспринималось как падение столицы цивилизации, подобно разграбленному готами Риму.
Но многие влиятельные люди в Англии ничего не хотели видеть, кроме явного успеха наших сородичей и старых союзников при Ватерлоо. Аморальность методов, при помощи которых этот успех был достигнут, вроде жонглирования претензиями на Аугустенборг[429] или подделки эмской депеши, либо успешно замалчивалась, либо была негласно поддержана. Так критика чистого разума вошла в нашу этику, подобно тому, как прежде вошла в теологию.
Наш взгляд на Европу оказался искажен и утратил пропорциональность из-за чрезмерной заботы о Константинополе и нашем пути в Индию, что привело Пальмерстона и последующих премьер-министров к поддержке Турции и формированию восприятия России исключительно как врага. Эта циничная тенденция сфокусировалась в странной фигуре Дизраэли, который занял протурецкие позиции при полном безразличии к христианским подданным Турции, что и было зафиксировано в Берлине в присутствии Бисмарка.
Дизраэли вполне сознавал противоречия и заблуждения англичан и довольно проницательно высказался о них. Чего стоит хотя бы его выступление в Манчестерской школе, где он заявил, имея в виду ее девиз: «“Мир и изобилие”, но мир в броне, и изобилие в окружении голодных». Однако то, что он говорил о мире и изобилии, выглядит пародией на его же слова, сказанные о мире с честью. Вернувшись с Берлинской конференции, он должен был сказать: «Я принес вам мир с честью, но мир с семенами самой страшной войны в истории, и честь быть простодушными жертвами старого задиры из Берлина».
Как уже упоминалось, в области социальных реформ именно Германия считалась лидером, нашедшим секрет преодоления зла индустриальной экономики. В случае со страхованием, который можно считать показательным, она сорвала аплодисменты, обязав рабочих откладывать часть своей зарплаты на случай болезни. Подобные меры предосторожности, как в Германии, так и в Англии, имели единственную цель: защитить бедных за их же собственный счет. Любое предубеждение против таких реформ воспринималось как пещерное невежество.
Невежество это уже находилось под атакой так называемого образования, работающего как отлаженное промышленное предприятие, созданное не только по примеру, но и в качестве коммерческого конкурентоспособного ответа Германии. Видно, сколь хорошо потрудились германское правительство и крупные германские работодатели над механизмом этого образования – здесь учтены самые мелкие и самые инквизиторские закорючки. По существу, это инструкция по сборке всей германской расы. Правительству сподручнее муштровать своих школяров, как оно муштрует своих солдат, крупным предприятиям сподручнее производить умы, как они производят свою продукцию.
Английское образование сделали обязательным. Его сделали бесплатным. Много хороших, искренних и воодушевленных людей трудилось над тем, чтобы создать лестницу образовательных стандартов, по которой умнейшие из бедных могли бы добраться до английских университетов и вершин современного преподавания истории и философии. Однако эта лестница не была завершена, и мы достигли ровно того же, что и Германия. Бедные англичане во многих вещах по-прежнему недалеко ушли от своих отцов. Полагаю, когда-нибудь настанет день, и мы возблагодарим Бога за этот наш провал, если, конечно, будем мудры.
Образование, которое действительно было бы достойно этого слова, несомненно явилось бы благородным даром. Образование в понимании его как главного предания истории, с его свободой, с его честью семьи, с его рыцарством – цветок, венчающий древо Христианского мира. Но чему могут научиться люди в наше время, если в качестве образования они принимают то, чему их учат в наших школах и университетах? Тому, что Англия -лишь небольшая ветвь раскидистого тевтонского древа. Тому, что непостижимая, как окружающее Англию море, духовная симпатия делает нашим естественным союзником великий народ с берегов Рейна. Тому, что свет истины исходит от Лютера и лютеранской Германии, наука которой очистила христианство от его греческих и римских наростов. Что Германия, как лес, обречена на величавый рост. Что Франция, как навозная куча, обречена на разложение. Да, навозная куча с петухом, кукарекающим на ее вершине.
Вот куда ведет лестница образования, на последней ступени которой сияющий профессор сумел доказать, будто двоюродный брат[430] – это то же самое, что и немецкий двоюродный брат[431]. Что можно ждать от уличного мальчишки, получившего в школе такое образование? Что, кроме объятий с саксонцем, ведь тот – вторая половинка «англосакса»?
Но когда настал день испытаний, невежественный парень вдруг обнаружил, что надо учиться совершенно иному. И он стал делать это куда быстрее, чем его образованный соотечественник – ему не пришлось для этого переучиваться.
Тот, в чью честь так много было сказано и спето, железной колонной пересек границу Бельгии. Затем он продемонстрировал перед всем миром красоты своей культуры и преимущества своего организационного устройства. Именно тогда мы увидели, за каким светом следовали, по чьему образу и подобию так старательно переделывали самих себя.
Ни в какие другие времена Бог не был столь ироничен, как здесь. Он избрал глупейших, чтобы грандиозно посрамить мудрейших. Толпа бедных и невежественных англичан, знавших только то, что они – англичане, сорвала грязную паутину, которую четыреста лет плели умники, и твердо встала там, где стояли их пращуры, знавшие только то, что они – христиане.
Английская беднота, все мятежи которой были повержены, давно лишенная собственности и до сих пор лишенная свободы, вошла в историю под звуки труб и за два года превратилась в одну из сильнейших армий мира. Так что, когда грядущий скептик будет исследовать – а было ли в этой войне хоть что-то героическое, когда он будет искать героя, он не найдет никого, кроме этой толпы.