Умственный фокус, при помощи которого первая половина английской истории была окарикатурена и обесчеловечена, очень прост. Он состоит в том, чтобы выносить на свет только историю профессиональных разрушителей, а затем сокрушаться, что вся история состоит из разрушений. Король – коронованный на царство палач. Любое правительство -уродливая необходимость. Если в иные времена оно было еще уродливее, чем сейчас, то исключительно потому, что к тому вынуждали тернии обстоятельств. То, что мы называем выездными сессиями суда, возникло раньше королевских инспекций. В ту пору преступный класс был так силен, что и в мирное время гражданское правление судило и карало как в условиях гражданской войны – когда преступник оказывался в руках правосудия, его предавали смерти или жестоко калечили. Король ведь не мог поставить Пентонвилльскую тюрьму[286] на колеса и возить ее за собой.
Я не намерен отрицать очевидные элементы жестокости, присущие Средним векам. Но дело в том, что они свойственны той стороне жизни, которая отличается жестокостью и в лучшие времена. Там больше жестокости именно по той причине, что там больше и отваги. Когда мы думаем о наших предках как о людях, которых подвергали истязаниям, мы не должны забывать о людях, сопротивлявшихся истязаниям. Однако современный критик Средневековья обычно смотрит только на отбрасываемые им мрачные тени, а не на обычный дневной свет, сиявший и в ту пору. Когда этот критик, испытав досадное разочарование, обнаруживает факты, свидетельствующие, что восстающие боролись, а карающие вешали, он тут же заключает, что и все остальное в этом мироустройстве было столь же бестолково и бесплодно. Он презирает монахов за то, что они избегали тех же занятий, за которые он презирает воинов. Он уверен, что раз в распрях военные искусства не приносили плодов, то нельзя допускать даже мысли о плодах искусств мирных.
Правда же в том, что именно в мирных искусствах и ремеслах, в методе производства Средние века стоят особняком, более того – они уникальны. Это не панегирик, а исторический факт – образованный человек должен признавать эту производственную специфику, даже если не испытывает по отношению к ней особенной симпатии. Характерные элементы жизни, обычно называемые средневековыми, на деле, как правило, куда старше и куда всеохватнее: например, турниры или пытки. Турниры по существу были христианским и либеральным развитием традиции гладиаторских боев, в которых лорды предпочитали рисковать собой, а не своими рабами. Пытки – тем более не средневековое изобретение, их скопировали с судебной практики языческого Рима и положений его разумной правовой системы. То, что применение пыток теперь распространялось уже не только на рабов, на самом деле явилось следствием постепенного исчезновения рабства в Средние века. Пытки, между прочим, совершенно обычны в государствах, не замеченных в религиозном фанатизме, вроде великой агностической империи Китая.
Что же действительно можно считать признаком именно Средневековья в той же степени, в какой спартанская дисциплина была особенностью Спарты, а русская община – типичной чертой России? Пожалуй, его замечательную общественную, цеховую организацию изготовления, строительства и выращивания всех необходимых в жизни вещей.
Вернемся к средневековой Англии. Династии и парламенты, как изменчивые облака, скользят над обустроенным и плодоносным пейзажем. Учреждения, затрагивавшие и охраняющие интересы множества людей на местах, можно сравнить с зерновыми культурами или фруктовыми деревьями как минимум в одном практическом смысле: они росли снизу вверх. Бывали общества получше, бывали и похуже, хотя мы и не заглядывали настолько глубоко, но крайне сомнительно, чтобы когда-либо существовало более непринужденное общество. Мы не можем адекватно судить, например, о местном управлении той эпохи, даже если оно было несовершенно или непоследовательно, используя для сравнения с ним формы местного управления, существующие в наши дни.
Современная власть на местах всегда учреждается сверху – в лучшем случае она дарована, куда чаще она просто навязана. Нынешняя английская олигархия, нынешняя германская империя неизбежно более эффективны в том, чтобы заставить работать муниципалитет по предложенному шаблону. Однако средневековые поселения имели не просто самоуправление, но самоуправление, сложившееся на данном месте. Им приходилось, когда центральные власти национальных монархий становились сильнее, искать и добиваться одобрения со стороны государства, но это было одобрение уже существовавшей на деле народной инициативы.
Люди, сплотившиеся в гильдии и общины задолго до Акта о местном самоуправлении, были мечтателями и филантропами, почти как в случае благотворительных организаций, действующих по тому же принципу, их Домашний закон[287] писался дома. Реакция в последние столетия сделала самых образованных людей неспособными прибегать к помощи коллективного воображения, они и представить такого не могут. Они едины во мнении, что толпа – это орудие разрушения существующих устоев, даже если они и согласны с тем, что сломать эти установления было бы недурно.
Однако создала эти средневековые установления именно толпа. Художник, высмеянный за многоголовость, за многоглазость и тысячерукость, создал эти шедевры. И если современный скептик, испытывающий омерзение перед демократическими идеалами, упрекнет меня за то, что я называю их шедеврами, я отвечу без раздумий – достаточно того, что само слово «шедевр» взято напрокат из терминологии средневекового плотника. Правда, такие понятия в рамках цеховой системы получили распространение в более поздние времена, а здесь мы только имеем в виду добровольное стремление вверх всех этих народных сообществ, зародившихся тогда. Они росли в городах и весях как молчаливый мятеж, как спокойный, величавый бунт. В современных конституционных странах практически нет политических учреждений, созданных народом – все они лишь получены народом. Есть только одна институция, истончившаяся, но все еще имеющая значение и силу, явившаяся призраком из Средних веков – профсоюзы.
Произошедшее в Средние века преображение сельского хозяйства напоминало всемирный оползень. По чудесному стечению обстоятельств, вопреки логике природных явлений, земля, так сказать, заскользила в гору. Аграрная цивилизация вышла на совершенно новый и гораздо более высокий уровень, причем тут обошлось без великих общественных потрясений и, похоже, даже без широких социальных кампаний, которыми можно было бы объяснить случившееся. Возможно, это единственный случай в истории человечества, когда падение осуществилось вверх. По крайней мере тогда изгои почувствовали почву под ногами, а бродяги обрели свою обетованную землю.
Такого рода события, конечно, не могли быть и не были просто случайностью. Если мы в серьезных делах обычно руководствуемся разумным планом, то тогда воистину произошло чудо. Появилось, подобно подземному племени, выбравшемуся на свет божий, нечто незнакомое великой цивилизации Римской империи – крестьянство. В начале Средних веков огромное космополитическое государство, постепенно христианизируясь, оставалось по-прежнему рабовладельческим – каким была старая Южная Каролина. А к XIV веку оно уже было почти таким же, как государство крестьян-собственников современной Франции.
Против рабства не принималось законов, его априори не запрещали догматами, против него не вели войн, никакой вновь появившийся народ или правящая каста не отвергали его – и тем не менее оно исчезло. Это удивительное, тихое преобразование – возможно, лучший показатель влияния народной жизни на общее положение вещей в Средние века, показатель того, насколько быстро ей удавалось производить новые формы бытия на ее духовной фабрике. Как и все остальное в средневековой революции, от соборов до баллад, оно было столь же анонимным, сколь и всеохватным. Признается, что самыми последовательными и активными радетелями свобод оказывались приходские священники и религиозные братства. Но от них не осталось имен, и никто из них в земном мире не снискал награду. Бесчисленные Кларксоны, неисчислимые Уилберфорсы[288] без помощи какой бы то ни было политической структуры, без венца народной славы трудились во всех деревнях Европы у постелей умирающих и в исповедальнях – и гигантская машина рабства пала.
Возможно, это была самая массовая работа, когда-либо предпринятая добровольцами. В этом и в некоторых других проявлениях Средние века вообще были эпохой добровольцев. В принципе, пусть и довольно грубо, можно зафиксировать стадии описанного процесса, но такая фиксация никак не объяснит ослабление тисков могущественных рабовладельцев – его вообще невозможно объяснить без подключения психологии. Я уже показывал, говоря о преображении Римской империи, служившей для всех этих столетий театральным задником, как мистический взгляд на достоинство человека должен был привести Европу именно к такому результату. Шагающие и говорящие столы или порхающие табуретки, вылетающие из окна без помощи крыльев, столь же представимы, как бессмертный раб. Но поскольку тут, как и везде, дух объясняет материальные явления, тогда как материальные явления не способны объяснить дух, процессы средневекового преображения имеют два чисто практических аспекта. Без их учета мы не сможем понять, как эта великая народная цивилизация была создана, равно как и была разрушена.
То, что мы сегодня называем мэнорами, изначально было поместьями языческих землевладельцев, населенными и возделываемыми рабами. В ходе процесса преображения, чем бы он ни объяснялся, произошло снижение требований, предъявляемых хозяевами к доходам с обрабатываемого рабами владения. Требование всего дохода уступило место требованию дохода только от части владения. Затем оно снизилось еще – до определенных сборов или платежей в пользу хозяина. После их уплаты раб не только получал право на пользование землей, но и право на присвоение дохода от нее. При этом нужно помнить, что значительная часть, и притом наиболее важная часть, всей территории принадлежала аббатствам и магистратам. Они управлялись по законам мистического коммунизма, и их избранные главы часто сами были крестьянами по рождению. Люди могли рассчитывать не только на справедливость их опеки, но и на достаточную независимость от их беспечности.
Два обстоятельства тут особенно важны. Во-первых, раб долгое время носил промежуточный статус серва[289]. Это означало, что, хотя обработка земли по-прежнему оставалась для него обязанностью, земля уже в равной степени была и его союзницей. Раба не могли с нее изгнать, и даже ренту за землю, в отличие от нынешних правил, не могли повысить. Иначе говоря, пусть раб и находился в собственности хозяина, но тот его не мог выкинуть с обрабатываемого им угодья. Впоследствии серв сам стал маленьким хозяином в силу того, что им владел уже не сеньор, а сама земля. Вряд ли будет ошибкой предположить, что в этом случае (и это один из парадоксов того исключительного периода) сами оковы крепостничества работали на свободу крепостного.
Впрочем, новый крестьянин унаследовал кое-что от стабильности рабского состояния. Ему не было нужды биться в конкурентной схватке, в которой каждый пытался бы присвоить часть достояния соседа. Он приходил в мир, где соседи уже воспринимали его присутствие как норму, считали границы его владений естественными и руководствовались всемогущими обычаями, исключавшими любые попытки недобросовестной состязательности. Но вот фокус, который не вообразить и отъявленному фантазеру – этот узник иной раз оказывался управляющим собственной тюрьмы. Случались моменты, когда дословно исполнялось утверждение, гласящее, что дом англичанина – его крепость. По крайней мере, его дом оказывался достаточно прочным, чтобы служить ему темницей.
Другой важный момент: когда доход с поместья по обычаю стал распределяться так, что только часть отходила хозяину, все земли разделились в основном по двум типам владения. Одни сервы работали самостоятельно на собственных клочках земли, другие работали сообща, причем зачастую вместе с хозяином. Это разделение оформилось в чрезвычайно важное средневековое установление – общинную землю, существовавшую бок о бок с частными землями. Общинная земля была и альтернативой, и убежищем. Люди Средневековья, за исключением монахов, ни в коем случае не были коммунистами, но так уж вышло, что коммунизм подспудно в них дремал. Сколь часто в мрачных и бесчеловечных картинах того периода, рисуемых нашими литераторами, описывается разорившийся крестьянин, уходящий в лес жить в норе изгоя. Но никто не описывает его уход на общинную землю, что было куда более частым явлением.
Средневековье верило в искупление – в починку сломанного человека. Точно так же, как эта вера одухотворяла совместную жизнь монахов, она пустила корни и на общинной земле крестьян. Для изгоев эта земля служила зеленым госпиталем, просторной ремонтной мастерской. Общинная земля вовсе не была бесплодной землей, и слово это вовсе не обозначало презрительно то, что мы теперь им называем – дикие заросли или пустоши на границах наших предместий. Она была запасным достоянием – точно так же как в амбаре делается запас зерна, – она удерживалась на балансе по доброй воле, как несъедаемый остаток на счете в банке. Эти запасы, сохраняемые на случай необходимости более здорового распределения собственности в общине, показывают человеку с воображением, что общество двигалось в сторону социальной справедливости и предпринимало для этого воистину нравственные усилия. Именно поэтому постепенное превращение раба в серва, а серва в крестьянина-собственника нельзя считать случайной эволюцией.
И если кто-то по-прежнему думает, что лишь слепая удача, а вовсе не стремление к свету справедливости повинна в том, что на месте сельского рабовладения зародилось крестьянство, ему следует обратить внимание на происходившие в те века сдвиги в прочих ремесленных областях и делах человеческих. Тогда, смеем надеяться, сомнения его покинут. Поскольку там он найдет все того же средневекового человека, задействованного в строительстве общественной системы, нацеленной именно на сострадание и стремление к равенству. Эта система не могла появиться случайно, точно так же как ни один из средневековых соборов не мог быть построен землетрясением.
За пределами производственной деятельности, связанной с сельским хозяйством, находились мастеровые и ремесленники, за деятельностью которых неусыпно следили уравнительные гильдии. Крайне сложно найти систему измерения, с помощью которой можно было бы оценить расстояние между этим цеховым устройством и современным обществом. Однако попытаемся восстановить строй тех давних отношений по еле заметным сохранившимся следам. Наша повседневная жизнь на поверку завалена осколками Средних веков, в частности – мертвыми словами, увы, потерявшими изначальный смысл.
Я уже приводил этот пример – вряд ли перед нами открывается картина христианского коммунизма, когда мы упоминаем общинные земли Уимблдона. Истинное значение рассыпалось – письмо разорвано, остались части слов на клочках. Загадочное сочетание букв «эск» – жалкий клочок, обессмысленный, но сохранившийся в ходе эволюции от рыцарства к снобизму. Нет ничего более несовместимого в историческом смысле, чем «эсквайр» и «сквайр». Первый термин прежде всего фиксировал неполноценную, испытательную роль оруженосца – рыцаря-головастика; второй термин соответствует полноценному, гарантированному статусу помещика – землевладельца и правителя сельской Англии в последние столетия. Наши сквайры-помещики приобрели свои поместья лишь после того, как утратили всякую охоту к зарабатыванию шпор в бою. Поэтому «эсквайр» не означает «сквайр», а «эск» не означает вообще ничего. Но оно присутствует в нашей эпистолярной традиции странной закорючкой, исполненной пером, нерасшифровываемым иероглифом, выведенным странным поворотом нашей истории, превратившим военную дружину в миролюбивую олигархию, а затем и просто в плутократию.
Похожие исторические загадки рассыпаны и в иных формах общественной адресации. Есть что-то одиноко-заброшенное в новом слове «мистер». В самом его звучании слышится булькающая тщедушность, показывающая, как основательно сдулось сильное слово, от которого произошел наш «мистер». Но предположить, что это произошло в результате простой замены звука, неверно. Я помню немецкую историю про Самсона, которому надоело скромное имя Симеона, потому что оно определенно указывало на его остриженность. Точно такое же снижение громкости звука сопровождает эволюцию «мастера» в «мистера».
Огромный, жизненно важный смысл слова «мастер» состоит в следующем. Гильдия представляла собой, если говорить очень общо, профсоюз, где каждый был собственным нанимателем. То есть человек не мог заниматься каким-либо ремеслом, пока не вступал в ремесленный цех и не принимал предписанные в отношении этого ремесла правила. Однако он работал в собственной мастерской своими инструментами и забирал себе всю выручку. Так что слово «наниматель» высвечивает неполноценность современности, если оно ныне стоит в синонимическом ряду со словом «мастер», что, конечно, совершенно неверно. Мастер – это абсолютно иное понятие, более высокое, чем босс. Некогда оно означало хозяина труда, теперь же означает только начальника над рабочими.
Базовая характеристика капитализма состоит в том, что владелец судна не обязан знать, где у судна корма, владелец земель может вообще ни разу в жизни не увидеть поля, владелец золотой шахты интересуется только старыми побрякушками, а владелец железных дорог путешествует исключительно на дирижаблях. Капиталист может быть более успешным как бизнесмен, если его бизнес – еще и его хобби. Также он зачастую достигает успеха, если ему хватает здравого смысла поставить вместо себя управляющего. Однако в обоих случаях он контролирует дело именно как капиталист, а не потому, что у него есть такое хобби или здравый смысл.
Высшим званием в системе гильдий было звание мастера, магистра, и слово это означало мастерство в деле. Тот же термин был принят университетами -там средневековые руководители звались мастерами или магистрами искусств. Другими цеховыми званиями были подмастерье и ученик, однако, как и соответствующих званий в университетах, их мог добиться практически каждый. Речь не о классовом статусе – это именно заслуженные звания, а не касты. Об этом свидетельствуют частые случаи женитьбы ученика на дочери своего мастера. Мастера подобное совершенно не коробило – как нынешний мастер искусств не морщится от аристократической брезгливости, если его дочь выходит замуж за бакалавра искусств[290].
Когда мы переходим от строго образовательной иерархии к строго уравнительному идеалу, мы обнаруживаем остатки цеховой системы столь искаженными и бессвязными, что они кажутся смехотворными. Мы находим Ливрейные компании Лондонского Сити[291], унаследовавшие гербы и огромные богатства -по сравнению с богатством старых гильдий, – но больше не унаследовавшие ничего. Даже то хорошее, что можно в них приветствовать – это вовсе не то, что следует приветствовать в гильдиях.
В одном случае мы найдем что-то вроде «Почтенной компании каменщиков», в которой, нет надобности говорить, не найдется не только ни одного каменщика, но никого, кто был бы знаком хоть с одним каменщиком. Зато там есть старшие партнеры из некоторых крупных корпораций Сити и несколько любящих хорошую кухню вылинявших военных – в послеобеденных речах они обожают рассказывать друг другу о своих славных жизнях, посвященных кладке аллегорических кирпичей без сучка и задоринки. В другом случае мы обнаружим «Почтенную компанию белильщиков», заслуживающих это название благодаря тому, что многие из ее членов наняли немалое количество специалистов для отбеливания своих репутаций.
Такие компании в больших масштабах занимаются благотворительностью, и очень часто это действительно полезная благотворительность. Однако ее цель сильно отличается от цели благотворительности старых гильдий. Вообще смысл гильдий состоял в том же, в чем и смысл общинной земли -в противостоянии неравенству, или, как, возможно, переформулирует некий серьезный субъект из старшего поколения, в препятствии эволюции. Эта цель обеспечивала не только сохранение и процветание ремесла каменщика, но и позволяла конкретному каменщику выжить и преуспеть. Она, выражаясь фигурально, стремилась восстановить развалины каменщика и обеспечить белильщику новое белое одеяние. Именно так: цель гильдий заключалась в том, чтобы тачать сапожников, как те тачают сапоги, и кроить закройщиков, как те кроят одежду, – то есть укреплять слабое звено. Если совсем коротко: гильдии держали ряд маленьких лавок, как строй в битве, и препятствовали росту больших магазинов, как росту дракона.
Теперь даже белильщики в компании белильщиков не претендуют на роль защитников маленьких лавок от угрозы поглощения их большими и, конечно, ничего для этого не предпринимают. Единственное, что они могут сделать для разорившегося белильщика – выдать компенсацию, но они не в состоянии ни восстановить его дело, ни восстановить его статус в производственной системе. Сколько заботы проявляется по отношению к группе, столько же равнодушия мы наблюдаем по отношению к отдельной жизни. Кстати, в соответствии с самой последней эволюционной теорией уже сами эти группы должны быть уничтожены.
Старые гильдии, преследуя цель равенства, разумеется, требовали единый по всей цеховой структуре уровень оплаты и вознаграждений – именно за это в основном и предъявляют претензии к нынешним профсоюзам. Но кроме того, гильдии требовали -и профсоюзы на это неспособны – высокого качества ремесла, которое до сих пор поражает мир, сохранившись где собором среди современных доходных домов, где витражом среди безликих окон. Не найдется ни художественного критика, ни художника, сколь бы далек ни был его стиль от готической школы, не согласного с тем, что это было время безымянного, но всеохватного художественного духа, стремящегося к украшению любых сторон жизни. Случай сохранил для нас трости, стулья, горшки и сковородки, чьи формы намекают, что ими владели не черти, но эльфы. И если их сравнить с изделиями последующих времен, изживших цеховой дух, то кажется, что эти вещи произвели мастера волшебной страны свободного труда.
Самые средневековые из нынешних учреждений -профсоюзы – не сражаются за этот идеал эстетического совершенства. Насколько это верно, настолько и печально. Но предъявлять обвинения профсоюзам на этом основании значит не понимать масштаба всей трагедии. Профсоюзы – это объединения людей без собственности, пытающихся восполнить ее отсутствие своей многочисленностью и необходимостью своего труда для общества. Гильдии же были объединениями людей с собственностью, пытающимися гарантировать права каждого своего члена на обладание этой собственностью. Кстати, подобная гарантия – единственное условие, при котором собственность может уверенно существовать.
Нелепо заводить речь о сообществе негров, в котором большинство людей – белые, зато редкие негры велики ростом. Нам трудно представить сообщество женатых мужчин, где большинство мужчин холосты, зато у трех есть гаремы. Сообщества женатых мужчин – это сообщества, где большинство мужчин женаты, а не сообщества, где некоторые мужчины -многоженцы. Точно так же имущее сообщество – это сообщество, где у большинства людей есть собственность, а вовсе не сообщество неимущих с участием нескольких капиталистов.
Впрочем, наделе члены гильдий (как и в каком-то отношении сервы, полусервы и крестьяне) были куда состоятельнее, чем может быть выведено из того факта, что гильдии обеспечивали защиту домовладения, собственности на средства производства и даже уровня оплаты труда. Степень этого богатства становится самоочевидной при изучении цен того времени, даже при учете всех поправок, которые необходимо сделать, чтобы отразить неравнозначную ценность использовавшихся монет. Если человек мог получить гуся или галлон эля за одну или две самых маленьких и распространенных монеты, не так уж важно, как эти монеты назывались. Там, где индивидуальное богатство было жестоко ограничено, коллективное богатство было очень велико – богатство гильдий, муниципальных общин и особенно монастырей. Этот факт важно помнить, когда мы перейдем к дальнейшей истории Англии.
Также следует отметить, что средневековые местные органы власти выросли именно из таких структур, как система гильдий, а не из структур центральной власти. Повествуя о здоровых правилах этого утраченного общества, я не хотел бы, чтобы у кого-то возникло впечатление, будто я скорблю о потерянном рае или питаю иллюзии, будто общество это было свободно от ошибок, склок и скорби, преследующих человеческую жизнь во все времена, не исключая нынешние. С гильдиями связано довольно много недовольства и неурядиц. Взять хоть неутихающую вражду между гильдиями торговцев, продававших вещи, и ремесленников, которые эти вещи производили, причем в этом конфликте последнее слово, как правило, оставалось именно за ремесленниками. Но кто бы ни добивался преимущества, все равно именно главы гильдий становились главами городов, а не наоборот.
Явные последствия этого когда-то совершенно естественного учреждения власти можно увидеть и теперь в необычных взаимоотношениях лорда-мэра и Ливрейных гильдий Лондонского Сити. Нам столь долго втолковывали, что правительства во времена наших предков покоились на силе оружия, что самое время предъявить тот весьма понятный, совершенно будничный тип правительства, который целиком покоился на силе рабочих инструментов. Правительство, где скипетром служило орудие рабочего.
Блейк, в одной из своих символических фантазий, полагал, что в золотом веке золото и жемчуга покинут рукоять меча и переместятся в рукоятку плуга. Что-то весьма похожее действительно произошло в краткий временной промежуток средневековой демократии, вызревшей под коркой средневековой монархии, – тогда рабочие инструменты и впрямь становились элементом пышной геральдики.
Добавлю еще два коротеньких пункта, и грубый набросок этого ныне чуждого и едва ли не фантастичного общественного устройства будет закончен. Оба они относятся к связям между народной жизнью и политикой, обычно заменяющей собой всю историю.
Первый, и для нашего времени самый доказательный пункт, – это хартии. Возвращаясь к параллелям с профсоюзами, которые хорошо знакомы современному рядовому читателю, хартии гильдий в принципе можно соотнести с тем «признанием», которого железнодорожники и активисты других профсоюзов добивались от нашего правительства несколько лет назад, причем безуспешно. При помощи хартии гильдии получали статус, подтвержденный королем, центральным или национальным правительством. Это придавало им значительный моральный вес в глазах средневековых людей, которые в массе своей воспринимали свободу как «свободу для», а не «свободу от». В их представлениях не было ничего от современного романтизма, сделавшего синонимом свободы одиночество. Их взгляды запечатлены в формуле, по которой человеку дается свобода от имени города, – желания получить свободу от имени пустоши не возникало.
Упоминать, что гильдии пользовались также и поддержкой церкви, кажется, уже излишне. Религия вплеталась красной нитью в грубую ткань всех народных начинаний, пока они были действительно народными, поэтому многие ремесленные сообщества обзаводились святым покровителем еще до того, как получали королевскую печать.
Второй пункт, подтверждающий существование самоорганизованного муниципального управления, заключается в том, что лидеры этой низовой власти были избраны в последнее и величайшее из средневековых детищ – парламент. Мы все читали в школе, что Симон де Монфор и Эдуард I, превратив Палату общин в совет, дающий главным образом рекомендации по вопросам местного налогообложения, призвали в него по «два бёрджеса» от каждого города. Если мы потрудимся присмотреться, то эти заезженные слова раскроют нам тайну утерянной средневековой цивилизации. Надо только поинтересоваться, кем же были «бёрджесы», эти горожане, и где они водились. А поинтересовавшись, мы обнаружили бы, что Англия сплошь состояла из маленьких парламентов, представители которых и были собраны в большой парламент.
Как же получилось, что верховный совет (все еще называемый в припадке архаизма старым титулом «Палата общин») – единственный из всех этих народных или выборных сообществ, о котором мы знаем из наших книг по истории? Если вас интересует эта загадка, то мне известна разгадка. Боюсь только, что эта разгадка будет немного грустной. Дело в том, что парламент оказался единственным из всех средневековых творений, которое в итоге решилось предать и уничтожить все остальные.