Через полчаса, хорошо заправившись и ощутив прилив новых сил, я вскрыл конверт и понял, почему почерк показался мне незнакомым. Письмо было от дяди Тома, а он не писал мне с той поры, как я учился в школе, и он тогда, надо отдать ему должное, непременно еще вкладывал в конверт почтовый перевод на пять или десять фунтов.
Неделю спустя после того, как мы устроились в Нью-Йорке, в одно прекрасное утро я вышел к завтраку, веселясь в юности своей,[138] — если я не спутал слова, — и обнаружил возле своего прибора письмо с английской маркой на конверте. Почерк был мне незнаком, и я отложил письмо в сторону, чтобы прочитать позднее, подкрепив силы плотным завтраком. Я всегда поступаю так с письмами, приходящими с утренней почтой. Дело в том, что если в них какая-нибудь гадость и вы узнали о ней на пустой желудок, то уже весь день будет испорчен. А в нынешние неспокойные времена люди только и делают, что пишут друг другу разные гадости.
Дядя Том, засучив рукава, написал так:
Дорогой Берти!Следующие три страницы были посвящены погоде, налогам (они очень не нравились дяде Тому) и последним приобретениям, обогатившим его коллекцию старинного серебра. В конце стоял постскриптум:Ты, конечно, удивишься, получив мое письмо. Я пишу тебе по просьбе твоей тети, которая пострадала в результате несчастного случая и теперь вынуждена носит руку на перевязи. Несчастье постигло ее в последние дни пребывания в Сомерсете в гостях у неких ее друзей Брискоу. Если я правильно понял, на вечеринке, где праздновали победу лошади полковника Брискоу в важных состязаниях, пробка, вылетев из бутылки, с такой силой ударила твою тетю по носу, что она потеряла равновесие, упала и повредила запястье.
P.S. Твоя тетя просила послать тебе эту газетную вырезку.Я не обнаружил никакой газетной вырезки и уже было решил, что дядя Том забыл вложить ее в конверт, как увидел клочок газеты на полу.
Я поднял его. Это была заметка из «Бридмутского Аргуса», издания, с которым слились в единое целое «Сомерсетский фермер» и «Вестник Южного края». Если вы помните, театральный обозреватель «Вестника» некогда поместил восторженную рецензию на выступление старой родственницы, исполнявшей в матросском костюме песенку «Все хорошенькие девушки любят моряка» на деревенском празднике в Мейден-Эгсфорде.
В заметке говорилось:
СЕНСАЦИЯ НА ЮБИЛЕЙНЫХ СКАЧКАХНа этом месте я прервал чтение, поскольку письмо и заметка в газете заставили меня о многом задуматься. Стоит ли говорить, я всей душой сострадал тете Далии, когда представил себе трагическую сцену между ней и пробкой от шампанского. Мне тоже пришлось пережить нечто подобное во время одной пирушки в клубе «Трутни», и я могу засвидетельствовать, что человеку в подобной ситуации требуется призвать на помощь всю свою выдержку. Однако тете Далии послужит утешением мысль, что она таки сорвала солидный куш, и ей, к счастью, не придется тревожить дядю Тома, чтобы сохранить баланс семейного бюджета.РЕШЕНИЕ СУДЕЙ
Вчера судейская коллегия — майор Уэлш, адмирал Шарп и сэр Эверард Бут — после продолжительного обсуждения вынесла решение относительно инцидента, произошедшего на юбилейных скачках и вызвавшего жаркие споры в спортивных кругах Бридмута-он-Си. Победу присудили лошади Симле, принадлежащей полковнику Брискоу. Выплаты по ставкам будут производиться в соответствии с данным решением судейской коллегии. Ходят слухи, что крупные суммы перейдут из рук в руки.
Итак, эта сторона дела исчерпала для меня свой интерес. Однако в том, что произошло на скачках, скрывалась какая-то тайна, и хотелось бы в нее проникнуть. Судя по всему, лошадь Кука, Потейто Чип, пришла первой, но была дисквалифицирована. Из-за какого-то недозволенного приема?
Обычно дисквалифицируют по этой причине. Я стал читать дальше.
События, конечно же, еще свежи в памяти наших читателей. Выйдя на финишную прямую, Симла и ее соперник шли вровень, далеко опережая всех остальных участников, и было ясно, что победителем станет один из них. Приближаясь к финишу, Симла вырвалась вперед на целый корпус, как вдруг на беговую дорожку выскочила черная с белыми разводами кошка, Симла шарахнулась и сбросила жокея.Ну уж, от меня он не дождался бы слов сочувствия. По-моему, старый жмот получил по заслугам. Пусть знает, нельзя быть извергом рода человеческого, от которого никому нет житья, и не поплатиться за это рано или поздно. Вспомните, что некто сказал о мельницах богов.[139]Впоследствии выяснилось, что кошка принадлежит мистеру Куку, ее привезли на скачки в контейнере для лошадей вместе с его лошадью. Судьи сочли это обстоятельство решающим и, как мы уже сообщали, присудили победу лошади, выставленной полковником Брискоу. Мистеру Куку было выражено сожаление.
Закурив сигарету после завтрака, я настроился на философский лад. Вошел Дживс убрать со стола, и я рассказал ему новости:
— Симла взяла приз на скачках, Дживс.
— В самом деле, сэр? Рад слышать.
— А тетя Далия получила удар по носу пробкой от шампанского.
— Сэр?
— Когда в доме у Брискоу праздновали победу.
— А, понимаю, сэр. Мучительное испытание, но, несомненно, чувство удовлетворения от удачных финансовых приобретений позволит миссис Траверс мужественно пережить его. Тон ее сообщения был бодрым?
— Письмо написал дядя Том. И вот что он приложил к своему посланию.
Я протянул Дживсу газетную вырезку, и содержание заметки вызвало у него глубокий интерес. Его бровь поднялась по крайней мере на одну шестнадцатую дюйма.
— Драматичный поворот событий, Дживс.
— Чрезвычайно, сэр. Но я не уверен, что в полной мере согласен с вердиктом судей.
— Нет?
— Я бы квалифицировал этот эпизод как стихийное бедствие.
— Слава Богу, не вы принимали решение. Страшно подумать, что натворила бы тетя Далия, сложись все иначе. Представляю себе, как она подкладывает ежей в постель майору Уэлшу и выливает из окна ведро воды на адмирала Шарпа и сэра Эверарда Бута, а в итоге ее приговаривают к двухнедельному тюремному заключению без права замены штрафом. Я бы не выдержал этого и через два дня свалился с нервным истощением. В Мейден-Эгсфорде и без того трудно было избежать нервного истощения, — продолжал рассуждать я, так как на меня нашел философский стих. — Вы когда-нибудь размышляете о жизни, Дживс?
— Случается, сэр, на досуге.
— И что вы о ней думаете? Вам не кажется, что порой у нее бывают странные заскоки?
— Можно и так сказать, сэр.
— Вся эта путаница, когда то-то и то-то кажется вам тем-то и тем-то, хотя на самом деле это вовсе не так. Вы меня понимаете?
— Не вполне, сэр.
— Возьмем простой пример. На первый взгляд Мейден-Эгсфорд казался типичной тихой гаванью. Вы согласны со мной?
— Да, сэр.
— Тишь да гладь да Божья благодать, домики, увитые жимолостью, всюду, куда ни кинешь взгляд, розовощекие деревенские жители. Вдруг маски сорваны, и жизнь в нем оборачивается настоящим адом. За миром и покоем нам пришлось убежать в Нью-Йорк, и только тут мы их обрели. Здешняя жизнь течет размеренно и безмятежно. Ничего не происходит. Разве нас ограбили?
— Нет, сэр.
— В нас стреляли какие-нибудь молодчики?
— Нет, сэр.
— «Нет, сэр» — точнее не скажешь. Мы не ведаем тревог. И я объясню вам, почему. Здесь нет теток. И прежде всего, нет моей тетки миссис Далии Траверс из Бринкли-Мэнор, Маркет-Снодсбери, Вустершир, от которой нас теперь отделяют три тысячи миль. Поймите меня правильно, Дживс. Я люблю родную старушенцию. Можно сказать даже, глубоко ее чту. Никто не станет утверждать, что с ней скучно. Но у нее нет моральных устоев. Она не делает различия между тем, что можно и чего нельзя. Если ей взбредет что-то в голову, она не спрашивает себя: «А как посмотрела бы на это Эмили Пост»,[140] и просто-напросто делает, что ей вздумается, как, например, в этой истории с кошкой. Знаете, в чем беда теток как класса?
— Нет, сэр.
— Они не джентльмены, — мрачно заключил я.