Нобби грациозно соскочила с велосипеда, приветливо улыбнулась. Со времени нашей последней встречи она успела смыть дорожную пыль и сменить туалет и выглядела изрядно и элегантно. Зачем ей это понадобилось когда предстояла встреча веет только с субъектом г латунных фланелевых брюках и свитере с круглым воротом, обвисшим вокруг шеи, не могу себе представить, но такой уж они народ, женщины.
— Привет, Берти, — сказала она. — Пришел к Боко с добрососедским визитом?
Я ответил, что так оно и есть, более или менее, но сначала мне нужны две минуты ее драгоценного времени,
— Послушай, Нобби, — начал я.
Разумеется, она не стала слушать. Я не встречал еще девушек, которые слушают. Скажешь «послушай» любой представительнице нежного пола, а она воспримет это слово как знак, что ей надо немедленно заговорись самой. Но по счастью, Нобби заговорила на ту самую тему, которую я хотел с ней обсудить, и поэтому такого уж страстного желания съездить ей кирпичом по голове я не испытал.
— Чем это ты так разъярил Сыра, Берти? — спросила она. — Я сейчас встретила его на дороге и спросила, не видел ли он тебя, а он стал весь малиновый и заскрежетал каждым зубом. Никогда еще не видела такого самовоспламеняющегося полисмена.
— Он тебе ничего не объяснил?
— Нет. Только еще энергичнее заработал педалями; словно участвовал в семидневной велосипедной гонке и вдруг увидел, что отстал от лидера. А что случилось?
Я мрачно ткнул ей в плечо указательным пальнем
— Нобби, — говорю, — произошло некоторое недоразумение, В результате неблагоприятного сечения… нет, как его?.. стечения обстоятельств Сыр теперь относится ко мне с подозрением. В его дурацкую голову запала мысль, что я приехал сюда с целью увести у него Флоренс.
— А на самом деле?
— Моя дорогая юная заноза, — проговорил я с чувством. — Ну кому захочется уводить Флоренс? Ты подумай своим умишком. Но, как я уже сказал, из-за этого злосчастного стечения он заподозрил худшее.
Я в нескольких сжатых словах описал ей ситуацию, включая приезд Лохинвара, и когда кончил описывать, она произнесла одну из тех дурацких реплик, которые укрепляют мужчину в убеждении, что женский пол как таковой надо запретить:
— Ты бы сказал ему, что отрицаешь свою вину. Я раздраженно цыкнул зубом.
— Как будто я не говорил ему, что отрицаю свою вину. Да только он мне не поверил, И продолжал распаляться; достигнув под конец такого градуса по Фаренгейту, что кажется, еще мгновение, и он меня арестует. И кстати, ты могла бы предупредить меня, что он работает полицейским.
— Упустила из виду.
— Этим ты избавила бы меня от неприятного потрясения. Когда я услышал, что кто-то зовет меня по имени, обернулся и увидел, что он катит ко мне на велосипеде в полной амуниции деревенского полисмена, меня чуть родимчик не хватил.
Нобби рассмеялась, но это был сольный смех. В сложившемся положении я был совсем не расположен составить с ней дуэт.
— Бедняга Сыр!
— Так-то оно так, но…
— По-моему, это очень даже мужественное решение — самому зарабатывать себе на жизнь, а не сидеть на коленях у богатого дядюшки и получать подачки из его кармана.
— Согласен, но…
— А Флоренс не согласна. И это забавно, ведь внушила-то ему такие мысли она. Толковала про социализм, заставляла читать Карла Маркса. А Сыр очень внушаемый.
Это правда. Я вспомнил, как в Оксфорде один человек обратил Сыра на какое-то время в буддизм. Возникли всякие затруднения с администрацией, так как он сразу же перестал посещать факультетские молебны, а вместо них предавался медитации под ближайшим кустом, который можно было толковать как молитвенное дерево.
— А теперь она вне себя, говорит, что глупо было с его стороны понять ее буквально.
Нобби сделала паузу, чтобы еще немного посмеяться, и я воспользовался возможностью вставить словечко со своей стороны:
— Вот именно. Она вне себя, и как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. Сыр — зеленоглазое чудовище, Сыр, который становится малиновым и скрежещет коренными зубами при упоминании моего имени, — с этим я еще готов мириться. Не то чтобы это было так уж приятно — постоянно сознавать, что силы охраны порядка скрежещут на тебя зубами, но с годами научаешься принимать как тихую погоду, так и ветреную. Но я боюсь, что Флоренс к нему охладевает.
— С чего ты взял?
— Она со мной только что говорила о нем. При этом употребила выражение «ослиное упрямство», призналась, что все это ей чертовски надоело, и она просто не знает, что делать. И вообще я бы сказал, она произвела на меня впечатление барышни, которая вот-вот даст своему милому отставку и возвратит колечко и подарки. Чуешь, чем это мне грозит?
— Ты намекаешь на то, что, если она расстанется с Сыром, ей может прийти в голову снова взяться за тебя?
— Да, я намекаю именно на это. Надо мной нависла страшная угроза. В результате еще одного кошмарного сечения… то есть стечения, мои акции у нее в настоящее время поднялись на ужасающую высоту, и в любой момент может произойти все что угодно.
Я коротко описал Нобби происшествие со Спинозой и «Сплином и розой». Она выслушала и задумалась.
— Знаешь, Берти, — промолвила она, помолчав, — мне всегда казалось, что изо всего множества своих женихов Флоренс на самом деле хотела выйти за тебя.
— О, Боже!
— Сам виноват, что ты такой симпатичный.
— Возможно, да что теперь сделаешь?
— Но все-таки я не понимаю, из-за чего ты так нервничаешь? Если она сделает тебе предложение, просто залейся нежным румянцем и взволнованно произнеси: «Мне так ужасно жаль! Ты сделала мне самый большой комплимент, какой может женщина сделать мужчине. Но это невозможно. Останемся, как до сих пор, друзьями, ладно?» И все дела.
— Ничего подобного. Ты что, не знаешь Флоренс? Станет она делать предложение, дожидайся. Она просто оповестит меня, что наша помолвка опять в силе, как гувернантка оповещает своего воспитуемого, что он обязан доесть шпинат. И если ты воображаешь, что у меня хватит характера выйти против нее с nolle prosequi…[118]
— С чем?
— Это у Дживса такая присказка. Означает: «На-ка, выкуси». Так вот, если ты воображаешь, что я способен за себя постоять и послать ее куда подальше, то ты сильно переоцениваешь храбрость Вустеров. Нет, ее надо помирить с Сыром. Другого выхода нет. Послушай, Нобби. Вчера я написал тебе письмо, в котором изложил свой взгляд на Флоренс и просил тебя сделать все возможное, чтобы открыть Сыру глаза на то, что его ждет. Ты прочла его?
— От первой до последней строчки. Оно произвело на меня сильнейшее впечатление. Я и не подозревала, что у тебя такой живой повествовательный стиль. Напоминает Эрнеста Хемингуэя. Ты случайно не печатаешься под фамилией Хемингуэй?
Я отрицательно мотнул головой.
— Нет. Единственное, что я в жизни написал, это статью «Что носит хорошо одетый мужчина» для журнала «Будуар элегантной дамы», но она вышла под моей собственной фамилией. Я вот что хочу сказать: не обращай внимания на мое письмо. Теперь я всем сердцем — за этот брак. Желание спасти Сыра меня полностью оставило. Кого я стремлюсь теперь спасать, так это Б. Вустера. Так что будешь разговаривать с Флоренс, расхваливай Сыра на все корки. Пусть поймет, какое сокровище ей досталось. А если ты имеешь на него влияние, постарайся его уговорить, чтобы он бросил эту дурацкую затею с полицией и согласился выставить свою кандидатуру в парламент, как того желает дама его сердца.
— Я бы дорого дала, чтобы увидеть, как Сыр заседает в парламенте.
— Я бы тоже, если это наладит их отношения.
— То-то будет фантастическое зрелище!
— Вовсе не обязательно. Среди наших законодателей есть идиоты и похлеще. Их там полным-полно. Его они, наверное, выдвинут в министры. Так что ты уж постарайся Нобби.
— Сделаю, что смогу. Но Сыра довольно трудно переубедить, если его мысли приняли определенное направление. Помнишь глухого аспида?
— Какого еще аспида?
— Ну, этого, который затыкал уши и не слушал заклинателей, как они ни лезли вон из кожи, чтобы его заклясть.[119] Вот и Сыр точно такой же. Однако, как я сказала, я сделаю, что смогу. А теперь пошли, поднимем Боко с его лежбища. Мне до смерти любопытно узнать, что там у них было за обедом.
— Так ты не видела дядю Перси?
— Нет еще. Его не было дома. А что?
— Да нет, ничего. Просто я подумал, если бы ты его видела, то могла бы услышать свидетельские показания от него, — пробормотал я, от души сочувствуя старому школьному товарищу и надеясь, что он успел сочинить какую-нибудь мало-мальски приемлемую версию этого плачевного события.
Переступив порог, мы сразу же услышали стрекот пишущей машинки — признак того, что Боко все еще работает над письмом дяде Перси. Звуки эти смолкли, как только Нобби громко окликнула Боко из прихожей, и, когда мы входили в гостиную, он как раз второпях выбрасывал в корзинку очередной забракованный листок.
— А, это ты, дорогая! — жизнерадостно произнес он. Видя, как он вскакивает со стула и горячо обнимает Нобби, посторонний наблюдатель бы решил, что на душе у него нет ни малейших забот, кроме разве прически, которая была в ужасающем беспорядке. — Я тут отделывал абзац.
— Ой, милый, мы прервали поток вдохновения?
— Ничего, пустяки.
— Мне не терпелось узнать, как прошел обед.
— Конечно, конечно. Сейчас все расскажу. Да, Берти, Дживс привез твои пожитки. Они в комнате для гостей, разумеется, я рад тебя принять. Какая неприятность с этим пожаром.
— С каким пожаром? — спросила Нобби.
— По словам Дживса, Эдвину удалось до тла спалить «Укромный уголок». Это правда, Берти?
— Полнейшая правда. В счет доброго дела за прошлую пятницу.
— Ах, какое несчастье! — воскликнула юная Нобби с глубоким сочувствием, которое так красит женщину.
Боко, наоборот, подошел к вопросу с другой стороны.
— А по-моему, — сказал он, — Берти дешево отделался. Он, кажется, даже не обжегся. Сгоревший дом — безделица. Обычно, когда Эдвин принимается наверстывать отставание по части добрых дел, это связано с опасностью для человеческой жизни. Вспоминаю, как он однажды чинил мне электрическую яйцеварку. Я иногда, уйдя с головой в работу и прилагая все усилия на благо моих читателей, подымаюсь утром пораньше, еще до прихода хозяйки. В этих случаях я имею обыкновение варить себе для поддержки творческих сил яйцо в патентованном приспособлении, которые продаются в магазинах. Ну, вы знаете, о чем я говорю. Такая штуковина, которая утром будит вас звонком будильника, желает вам доброго утра, заливает воду для кофе, поджигает снизу горелку и приступает к варке яйца. Ну и вот, назавтра после того, как Эдвин в ней что-то починил, яйцо, едва очутившись в машинке, вылетело пулей и прямо мне по носу, так что я даже упал. А сколько крови вытекло, страшно вспомнить. Вот почему я утверждаю, что раз у тебя все обошлось только пожаром, считай, тебе сильно повезло.
Нобби высказала надежду, что когда-нибудь найдется человек, который не остановится перед убийством Эдвина, и мы согласились, что, безусловно, к тому идет.
— А теперь, дорогая, — сказал Боко все тем же необъяснимо ликующим тоном, которым я, зная истинное положение дел, не мог не восхититься, — ты, должно быть, хочешь услышать, как прошел наш обед. Так вот. Он прошел очень хорошо.
— Милый!
— Да, прекрасно прошел. По-моему, начало положено замечательное.
— Ты был остроумен?
— Необыкновенно остроумен.
— И раскован?
— Даже более того.
— Ангел! — произнесла Нобби и быстро поцеловала его раз пятнадцать подряд.
— Да, — не остановился на этом Боко. — Мне кажется, на него подействовало. Трудно, конечно, утверждать, когда у человека такая непроницаемая физиономия, скрывающая всякие чувства, но, на мой взгляд, он начал смягчаться. Мы ведь и не ожидали, что он с первого же раза упадет мне на грудь, верно? Обед должен был только подготовить почву.
— А о чем вы разговаривали?
— Так, о том, о сем. Например о пауках, как я припоминаю.
— О пауках?
— Он вроде бы интересуется пауками.
— Вот уж не знала.
— Одна из тех сторон его натуры, которая, по-видимому, была для тебя закрыта. Ну, а после, поговорив о том, о сем, мы еще коснулись того-этого.
— А неловких пауз не было?
— Я не заметил ни одной. Наоборот, он, как говорится, болтал вовсю, особенно под конец.
— Ты сказал ему, какую уйму денег ты зарабатываешь?
— О да, я затронул это.
— Надеюсь, ты объяснил ему, что ты серьезный, целеустремленный молодой человек и доходы твои не могут упасть? Это его больше всего беспокоит. Он опасается, что ты вспыхнешь и прогоришь без следа.
— Как «Укромный уголок»?
— Понимаешь, в молодости, еще только начиная свой пароходный бизнес, дядя Перси вращался в Лондоне в довольно разгульных компаниях и был знаком со многими писателями, которые время от времени получали порядочный куш, но растрачивали все за несколько дней и потом жили в долг. Мой папочка принадлежал к их числу.
Это было для меня новостью. Я и представить себе не мог, что дядя Перси когда-то в молодости вращался в разгульных компаниях. Я вообще не представлял себе, что он когда-то был молодым. Обычное дело: если у старикана усы щеточкой, солидный, доходный бизнес и повадка медведя, поднятого в разгар зимней спячки, никто не интересуется его прошлым и не задается вопросом, может, и он когда-то кутил на всю катушку?
— Этот вопрос мы затронули одним из первых, — ответил Боко. — Я подчеркнул, что современный писатель — это упорный и неутомимый труженик. Его прежде всего интересуют деньги, и добывая, он их откладывает.
— Ну, это должно было ему понравиться.
— Еще бы.
— Так, значит, все хорошо?
— Замечательно.
— Теперь дело за Берти.
— Да, будущее зависит от него.
— Он уговорит дядю, и…
— Нет, я не совсем то имел в виду. Боюсь, тут ты немного отстала от стремнин и водоворотов последних событий. Берти едва ли стоит заступаться за нас перед дядей. Его имя смешано с грязью.
— Смешано с грязью?
— Да. Я верно выражаюсь, Берти?
Я вынужден был признать, что он выразился более или менее верно.
— Дядя Перси почему-то возомнил, — принялся объяснять я, — что я был помощником и вдохновителем Эдвина в его поджигательской деятельности. И это сильно уменьшило мой вес как заступника. Теперь он так легко моему влиянию не поддастся.
— Что же с нами будет? — спросила Нобби дрогнувшим голосом.
Боко, подбадривая, похлопал ее по плечу.
— С нами все будет хорошо. Не беспокойся понапрасну. — Но ведь если Берти не может замолвит за нас слово…
— Ты упускаешь из виду, какая у него многогранная натура. Он без труда может пролезть в окно буфетной. Этим он нам и поможет. Я много думал, и мне пришла в голову великолепная мысль. Что, если, сказал я себе, я спасу дом твоего дяди от ночного грабителя? Тогда почтенный родич убедится, что я человек достойный. И вымолвит: «Клянусь душой, отличный малый этот Фитлуорт!» Правильно я говорю?
— Пожалуй.
— У тебя какой-то неуверенный голос.
— Просто я подумала, что едва ли это когда-нибудь случится. В Стипл-Бампли уже лет двести не было грабежей. Сыр на днях на это жаловался. Для молодого честолюбивого полисмена, он говорил, тут не открывается никаких перспектив.
— Ну, это можно будет устроить.
— То есть как это?
— Организовать грабеж со взломом. Он произойдет в «Бампли-Холле» сегодня же ночью. Об этом позаботится Берти.
Тут возможно было лишь одно замечание, и я его сделал.
— Минуточку! — воскликнул я.
— Не перебивай, Берти, — укоризненно произнес Боко. — От помех разбегаются мысли. Сейчас объясню в двух словах, какой план я разработал. На рассвете мы с Берти пробираемся в усадьбу. Останавливаемся под окном буфетной. Он разбивает стекло. Я поднимаю тревогу. Он исчезает…
Это был в его плане первый пункт, который, на мой взгляд, заслуживал одобрения. Я сказал:
— А-а.
— … а я остаюсь и принимаю восторги и рукоплескания присутствующих. По-моему, дело беспроигрышное. Солидный домовладелец уорплесдоновского типа очень не любит, чтобы в дом, которым он владеет, вламывались посторонние, человеку, который пресечет в зародыше такую попытку, он обязательно распахнет объятия. И еще до начала дня, по моим расчетам, я получу от него обещание, что он будет танцевать на нашей свадьбе.
— Дорогой! Как чудесно!
Это воскликнула Нобби, а не я. Я же стоял, закусив губу, в нескрываемой тревоге. Мне следовало помнить, говорил я себе, что пьеса, которую написал Боко, принадлежит к криминально-приключенческому жанру, естественно, что и план, родившийся в его отравленном сознании, будет в том же духе.
Ведь если постоянно думаешь про то, как раздаются вопли в ночи, и гаснет свет, и человеческие руки высовываются прямо из стены, и все бегают по дому, крича: «Призрак приближается!», — само собой, в минуту опасности ничто другое и в голову не придет. Я тут же, не сходя с места, решил, что отвечу решительным «нет». То есть Бертрам Вустер всегда рад оказать дружескую поддержку грезам юной любви, однако всему есть границы, и притом очень четко прочерченные.
Вижу, Нобби умерила свои восторги. И тоже стоит, прикусив губу.
— Конечно, это чудесно. Но…
— Не нравится мне это «но».
— Я только хотела спросить, как ты объяснишь?
— Что объясню?
— Каким образом ты оказался там принимать восторги и рукоплескания.
— Очень просто. В Стипл-Бампли все знают, как я тебя безумно люблю. Вполне естественно, что я прихожу ночью в сад и гляжу на окно своей возлюбленной.
— А-а, понятно. И вдруг ты услышал звук…
— Странный такой звук, вроде звона разбитого стекла. Зашел за угол дома, а там кто-то разбивает окно буфетной.
— Ну конечно! Теперь мне все ясно.
— Я знал, что ты поймешь.
— Значит, все зависит от Берти.
— Абсолютно все.
— А вдруг он не согласится?
— Пожалуйста, не говори так. Ты можешь ранить ему душу. Разве ты не знаешь, что он за человек? У него стальные нервы, и когда надо помочь товарищу, он не остановится ни перед чем.
Нобби глубоко вздохнула.
— Он замечательный, правда?
— Ему нет равных.
— Я всегда его очень высоко ценила. Когда я была маленькая, он подарил мне на три пенса кисленьких леденцов.
— Его щедрость не знает границ. Это свойство настоящего мужчины.
— Я им так восхищалась!
— Я тоже. Не знаю никого, кем бы я восхищался больше.
— Тебе не кажется, что в нем есть что-то от сэра Галахада?
— Я как раз хотел тебе это сказать.
— Конечно, ему и в голову не придет отказать в рыцарской услуге.
— Разумеется. Так, значит, договорились, Берти? Удивительно, как много могут сделать несколько добрых слов. До последней минуты я был готов ответить «нет» и даже приоткрыл уже рот, чтобы произнести это слово как можно выразительнее. Но тут я встретил взгляд Нобби, полный немого обожания, и почувствовал, как Боко горячо жмет мне руку и дружески хлопает по плечу, и что-то меня остановило. Действительно, нельзя было ответить «нет», не нарушив сердечной атмосферы нашей встречи.
— Естественно, — сказал я. — Само собой. Но без особого восторга. Не слишком весело.