#2-Век пуритан. Правка

'#6. Тексты : texts';

'Library_ChapterController_actionUpdate_';

'#library_chapter_update_';

Триумф вигов

Идентификатор ссылки (англ.)	artilleristy-dan-prikaz-24308
Статус:	Активен

Описание

Идентификатор ссылки (англ.)	triumf-vigov-1608269964
Статус:	Активен

Описание

Век пуритан. Правка

Активен

Экспресс-правка Разметка ред. Summernote ред. Quill ред. CKEditor ред. Trumbowyg ред. Imperavi ред. Jodit

Общая информация

Название

Том:: История Англии

Черновик
: Глава №:
13

ID:
2774

Статус:
Активен
Время действия:: не указано

id (статус)	2774 (3)
Идентификатор ссылки (англ.)	vek-puritan-1608269951
Сайт	library.qwetru.ru
Смотреть на сайте	https://library.qwetru.ru/texts/istoria-anglii/vek-puritan-1608269951/
Время последнего обновления	20-12-2020 в 16:12:31

Полное название и описание

Полное название

Описание главы

Как правило описание должно иметь около 150 знаков. Оно используется для заполнения мета-тега Description веб-страницы.
Сейчас используется - 0 символов

Описание скопировано!

Описание вставлено!

Ключевое слово (главное):

Персонажи:

Метки:

Комментарии:

Примечания:

Полный текст < > & " ' « » – — … • · ← → ↑ ↓ ↔

Юридические: © ® ™

Валюты: € £ ¥ ¢

Типографика: § ¶ ° ± × ÷

Дроби: ½ ⅓ ⅔ ¼ ¾ ⅛ ⅜ ⅝ ⅞

Греческие: α β γ δ ε λ μ π σ ω Δ Σ Ω

Математические: ≈ ≠ ≤ ≥ ∞ √ ∑ ∫ ∂ ∇

Если бы мы читали рассказ о совершенно захватывающих по своему сюжету приключениях или спорах, в которых имена главных героев или темы дискуссии заменялись ничего не значащими словами вроде «снарков» и «боджумов»<a l:href="#n_353" type="note">[353]</a>, нам бы все это очень быстро наскучило. То же самое случилось бы, если бы нам рассказали о короле, которому был предоставлен выбор – превратиться в снарка или сдаться на милость боджуму, даже если бы мы узнали о толпе, впавшей в ярость от публичной казни боджума, которая бросила тень на снарка. Однако нечто подобное происходит, когда сегодня нам пытаются рассказать о теологических проблемах XVI и XVII веков, преодолев модную в нашем поколении неприязнь к теологии, как, впрочем, и в предыдущем поколении.
 Пуритане, как и следует из их имени, изначально с энтузиазмом мечтали об очищении религии. Довольно часто они пытались навязать эти мечты другим. Иной раз они просто хотели свободно исповедовать очищенную веру в своем кругу. Но мы не сможем справедливо оценить ни то, что было в них хорошего, ни то, о чем они мечтали, если не зададимся вопросом, что же именно они навязывали другим или исповедовали сами.
 Что ж, определенно в пуританах тех времен было нечто выдающееся, что практически полностью игнорируется их современными почитателями. Этих почитателей восхищают вещи, к которым сами пуритане относились либо с безразличием, либо – куда чаще – с яростной ненавистью: например, к свободе вероисповедания. Современные почитатели совершенно не понимают и, следовательно, недооценивают вещи, которые пуритан действительно волновали, например, – кальвинизм. Мы приукрашиваем пуритан средствами, которые сами они страстно отвергали, – с помощью романов и пьес, которые они бы публично сожгли. Мы интересуемся пуританами практически во всех их проявлениях за единственным исключением – мы не интересуемся, чем в действительности интересовались они.
 Как мы уже видели, основной задачей новых учений в Англии стало оправдание плутократического грабежа – на самом деле это единственное, что действительно важно. Но через одно-два поколения все поменялось. Для этих новых поколений крушение Армады уже было легендой о национальном избавлении от папства, столь же чудесном и столь же далеком, как избавления, о которых они читали в еврейских книгах, теперь лежавших перед ними раскрытыми. Августовская катастрофа испанцев совпадала с аналогичными событиями ветхозаветных частей Писания.
 Определенные места Ветхого Завета вызвали ощущение, что избранность английского народа была объявлена штормовым пророком воздуха и моря. И это уже довольно легко было превратить в ересь племенной гордыни, которой в наиболее тяжелой форме поддались немцы. Именно из-за подобной гордыни цивилизованное государство может пасть: из христианской нации превратиться в избранный народ. Их национализм в конечном счете оказался опасным для сосуществования наций, оставаясь при этом национализмом. В свою очередь пуритане – от первого и до последнего – были патриотами, и в этом смысле они имели заметное преимущество перед гугенотами Франции.
 В политическом смысле они, конечно, являлись лишь частью нового класса богатых, уже разоривших церковь и все еще увлеченных разорением короны. Но хотя пуритане и стали порождением великого разорения, это был, скорее, бессознательный процесс. Таких бессознательных было много среди аристократии, но главным образом все-таки пуритане олицетворяли средний класс, причем – средний класс городов. А вот бедное сельское население, составлявшее большинство жителей страны, оказалось высмеянным и отверженным. Заметим, что пока пуритане вели нацию, находясь в ее высших учреждениях, им не удалось создать ничего такого, что сейчас принято относить к фольклору. Все народные предания, все песни, тосты, стихи и поговорки того времени – все они роялистские. Нам не найти сказок и преданий о пуританах. Поэтому нам приходится иметь дело в лучшем случае с авторской литературой.
 Но все это не столь уж важно, если это не имеет отношения к тому, что пуритане сами думали о себе. Суть этого движения сводилась к двум принципам, или, скорее, к двум шагам, один из которых был нравственным путем достижения второго, а второй – собственно основополагающим заключением, к которому пуритане приходили.
 Начнем с первого шага, тем более что именно он определял все их внешние отношения и так сильно поражал воображение современников. Честный пуританин, молодость которого прошла в мире, опустошенном великим грабежом, был одержим одним из трех или четырех главных представлений, которые можно обнаружить в умственном багаже человека. Представление это сводится к тому, что наше сознание способно самостоятельно найти контакт с сознанием Бога. Его можно коротко назвать анти-ритуальным представлением. Однако применимо оно к самым разным вещам, и пуритане действительно применяли его ко многому, а не только к церковным таинствам. Оно столь же применимо -и применялось – к искусству, к правилам переписки, к местным обычаям, к музыке и даже к правилам приличия. Формула, что между человеком и его создателем не должен стоять священник, – это отдельный фрагмент целостной философской доктрины. Подлинный пуританин точно так же был уверен, что ни один певец, рассказчик или музыкант не может переводить ему язык Бога при помощи языка приземленного искусства.
 Интересно, что один пуританин – гений современности, а именно Толстой, пришел к этому пониманию во всей его целостности. Он отрицал любую музыку, как наркотик, и под конец жизни запрещал своим ценителям читать его собственные восхитительные романы. Однако английские пуритане были не только пуританами, но и англичанами, а значит, не всегда могли блистать ясностью мысли. Как мы увидим, настоящее пуританство оказалось на поверку скорее шотландским, чем английским.
 Но пока это был лишь импульс и направление движения. Само по себе представление кажется логичным, если не обращать внимания на безумие в мелочах. Интеллектуальная истина была единственной достойной данью на алтаре высшей истины Вселенной, но на следующем шаге мы увидим, какой вывод делал пуританин из этой истины. Его индивидуальный разум, освободившийся от инстинктов и суеверий, открыл ему идею всемогущества Бога, которая на самом деле означала лишь беспомощность человека.
 У Лютера, в ранней и более мягкой форме протестантизма, эта мысль доведена только до утверждения, что ничто из совершаемого человеком не может помочь ему, кроме обращения к Христу. Кальвин сделал следующий логический шаг и сказал, что человеку не сможет помочь даже это. Ведь всемогущество Бога предопределяет изначально его судьбу. А раз так, то люди рождены либо для того, чтобы спастись, либо для того, чтобы погибнуть. У наиболее радикальных последователей Кальвина, о которых мы здесь говорим, эта логика доведена до универсального блеска. Мы должны обнаружить эту логику во всех их парламентских и юридических формулах.
 Когда мы читаем, что «пуританская партия требует провести реформу церкви», мы должны понимать это так: «Пуританская партия требует всеобщего и безусловного подтверждения того, что все люди созданы либо для спасения, либо для гибели». Когда мы читаем, что «армия призывает людей за их благочестие», мы должны понимать это следующим образом: «Армия призывает тех людей, которые убеждены в том, что все люди рождены для спасения или для гибели». Надо добавить, что эта ужасная тенденция проявилась не только в протестантских странах – некоторые великие католики с сомнениями последовали за ней, пока их не остановил Рим.
 Таков был дух этого века. И он отчетливо свидетельствует: не заблуждайтесь, считая духом этого века бессмертный дух человека. Однако сейчас лишь немногие могут оглянуться на то время, когда кальвинизм едва не захватил Кентербери и даже Рим благодаря гению Паскаля и Мильтона, без того, чтобы не заорать, как дама из пьесы Бернарда Шоу: «Великолепно! Замечательно! О, что за избавление!»
 Следующий момент, который нужно отметить у пуритан, заключается в принципе действия церкви-правительства. Это было самоуправление в самом прямом смысле. И оно, по вполне понятным причинам, превратилось в весьма эгоистичное самоуправление. Равенство приняло там характер исключительности. Внутри молельня действовала как маленькая республика. Но по отношению к улице, находящейся за пределами молельни, она была уже не республикой, а аристократией. Причем худшим из всех ее видов – аристократией избранных. Она создавалась не по праву рождения, а по праву <emphasis>до рождения</emphasis>, и единственная из всех видов знати она не рассыпалась в прах.
 Итак, с одной стороны мы имеем простых пуритан с их набором подлинных республиканских достоинств. Тут и сопротивление тиранам, и притязания на человеческое достоинство, и – превыше всего -первая из всех республиканских доблестей, а именно гласность. Один из цареубийц во время суда, приговорившего его к казни, сказал то, что при всей противоестественности его дела не позволяет отрицать его благородство: «Мы сделали это не втихаря».
 Но с другой стороны их решительный идеализм не предпринял никаких мер, чтобы дать путь лучу света, который однажды озарил каждого пришедшего в мир человека. Они и в самом деле были похожи на ту ужасную плаху, на которую не боялся показать цареубийца. Они действительно были гласны, они могли быть даже одухотворены народом, но они никогда не были народны. Похоже, им и в голову не приходило, что им зачем-то следует быть народными. Англия никогда не испытывала такого недостатка демократии, как в тот краткий период, когда она была республикой.
 Борьба со Стюартами – эта тема продолжает нашу историю – стала следствием союза между двумя силами, который можно счесть случайным. Одной силой была интеллектуальная мода кальвинизма, влиявшая на культурный мир того времени примерно так же, как на современный культурный мир влияет интеллектуальная мода коллективизма. Другая сила была куда древнее, она сделала возможной и эту веру, и, пожалуй, сам этот культурный мир – я имею в виду мятеж аристократии при последних Тюдорах.
 Можно сказать, что это повесть об отце и сыне, пытающихся свалить один и тот же золотой кумир. Но если младший делает это из ненависти к идолам, то старший – исключительно из любви к золоту.
 И трагедией, и парадоксом Англии можно считать тот факт, что вечная составляющая этого союза миновала, а вот преходящая, земная страсть – осталась. Так случилось в Англии. А вот в Шотландии сложилось иначе, и это стало смыслом войны между шотландцами и англичанами, которая завершилась при Вустере<a l:href="#n_354" type="note">[354]</a>. Поражение роялистов привело к тому, что в Шотландии произошли те же изменения, что и в Англии – страна подверглась баронскому разбою. Даже Джон Нокс<a l:href="#n_355" type="note">[355]</a>, пусть он и стал национальным героем, был крайне антинациональным политиком. Патриотической партией Шотландии была партия кардинала Битона<a l:href="#n_356" type="note">[356]</a> и Марии Стюарт.
 Тем не менее новая вера сделалась народной в шотландском Лоуленде в такой степени, которой она никогда не достигала в нашей собственной стране. Поэтому в Шотландии пуританство стало главенствовать, в сочетании с парламентской олигархией. В Англии же главенствовать стала парламентская олигархия, в сочетании с пуританством. Когда при Карле I<a l:href="#n_357" type="note">[357]</a>, после более-менее спокойного времени правления его отца, шотландского наследника Елизаветы, в стране разразилась буря, – она дала яркие примеры того, в чем же именно состояло отличие между демократической религией и аристократической политикой.
 В Шотландии легендой стала история Дженни Геддес<a l:href="#n_358" type="note">[358]</a>, бедной женщины, запустившей табуреткой в священника. В Англии легендой стала история Джона Хэмпдена <a l:href="#n_359" type="note">[359]</a>, богатого помещика, поднявшего против короля графство. Парламентское движение в Англии было целиком в руках помещиков и их новых союзников – торговцев. Именно помещики видели себя подлинными вождями англичан. Однако они были вождями, не допускавшими мятежей среди своих последователей. В поместьях Хэмпдена определенно не было бунтующей деревни Хэмпден.
 Стюарты, как можно предположить, принесли из Шотландии более средневековую и поэтому более логичную точку зрения на то, в чем именно заключаются королевские функции. Отличительным признаком их нации всегда считалась логика. Пословица гласит, что Яков I был шотландцем и педантом. Вряд ли что-то подобное можно сказать о Карле I – он совсем не был педантом, но при этом он оказался шотландцем в квадрате. В нем ярко проявились добродетели шотландца: отвага, внутреннее достоинство и любознательность. Но при столь выраженных шотландских достоинствах в нем не осталось места для английскости – он не мог пойти на компромисс. Вместо этого он, призывая логику, пытался умничать, а это выглядело как нарушение данного слова.
 Он вполне мог обезопасить себя непоследовательностью – стоило только проявить немного сердечности и податливости. Но он видел мир в черно-белом свете, и именно в таком свете остался в памяти потомков, правда, с преобладанием черного. Началось с того, что он принялся сражаться со своим парламентом как с врагом. Возможно, в тот момент он принимал его за иностранца. Дальнейшая история хорошо известна, так что нам нет нужды заботиться о джентльмене, который спешит заглянуть в конец главы, чтобы узнать, что же случилось с Карлом I.
 Его министр, великий Страффорд<a l:href="#n_360" type="note">[360]</a>, был свергнут при попытке сделать короля сильным в стиле французского абсолютизма и погиб на плахе, как несостоявшийся Ришелье. Парламент прибег к мощи кошелька. Карл обратился к мощи меча и сначала добивался практически всего, чего хотел. Но затем успех стал сопутствовать богатству парламентского класса, дисциплине новой армии, терпению и гению Кромвеля, и Карл I умер так же, как и его великий слуга.
 Исторически спор разрешился сам собой, но его причины и по сей день разбираются куда детальнее, чем они того заслуживают. Они вылились в величайшую дискуссию современности о том, может ли король поднимать налоги без согласия своего парламента. Хрестоматийной моделью стал как раз инцидент с Хэмпденом, богатым бэкингемширским магнатом, который оспорил законность налога, установленного Карлом для нужд военного флота.
 Поскольку даже новаторы обычно нуждаются в обосновании своих новаций примерами из прошлого, помещики превратили средневековую Великую хартию вольностей в легенду. Они так глубоко погрузились в предание, что выяснили: суть уступки Иоанна Безземельного, как мы и отмечали, была антидеспотической, но при этом не демократической. Две этих посылки представлены как два условия теоремы о падении Стюартов. Поскольку они совершенно между собой не связаны, их придется рассмотреть по отдельности.
 Сперва – замечание о демократии, которое непредвзятый человек, основывающийся на фактах, вряд ли станет рассматривать вообще. Можно утверждать, что парламент XVII века сражается за правду, а вот то, что он сражается за интересы населения, утверждать невозможно. После заката Средних веков парламент всегда был выраженно аристократическим и выраженно антинародным. Учреждение, которое запретило Карлу I собирать деньги на корабли, – это то же самое учреждение, которое запретило Ричарду II давать свободу сервам. Клика, которая требовала уголь и полезные ископаемые от Карла I, – это та же самая клика, которая впоследствии потребовала общинные земли у деревенских сообществ.
 И определенно это было то же самое учреждение, которое двумя поколениями ранее с охотой помогало уничтожать не только институты народного утешения вроде монастырей, но и институты народного обеспечения вроде гильдий и общин, самоуправление городов и ремесел. Конечно, у деятельности великих лордов могла быть, да и была, другая, более патриотическая и созидательная сторона. Но эту разрушительную часть миссии великих лордов выполнил именно парламент – Палата общин была Палатой для лордов.
 Однако, когда мы обратимся к другому, анти-деспотическому условию падения Стюартов, то обнаружим нечто, от чего куда сложнее отделаться, но что куда проще оправдать. Хотя против Стюартов выдвигались глупейшие аргументы, самая важная причина, побудившая их врагов действовать, так и не осуществилась. И связана она с тем, что наша островная история предпочитает не замечать, – с состоянием континента. Надо помнить, что хотя Стюарты и проиграли в Англии, они сражались задело, которое в Европе одержало победу.
 Падение Стюартов явилось следствием контрреформации, заставившей искренних протестантов воспринимать стюартовский католицизм не как последний отблеск угасающего пламени, а как зарево разгорающегося пожара. Например, Карл II был человек с сильным, скептическим, почти раздражающе ироническим умом. Наверняка он был католиком, пусть не столько в религиозном, сколько в философском смысле. Но другим и куда более важным фактором опасности явилось присутствие на европейской сцене построенного во Франции самодержавия, монументального и жуткого, как Бастилия.
 Оно было логичнее; во многом оно было более равноправной и, пожалуй, справедливой формой правления, чем английская олигархия. Но в случае мятежа или даже ропота неповиновения оно превращалось в тиранию. В суровой английской правоохранительной системе судей и добрых традиций старого общинного права не было ничего похожего на letter de cachetas<a l:href="#n_361" type="note">[361]</a>, неоспоримых, как заклинания.
 В сопротивлении законам англичане преуспели больше французов. Французский сатирик возразил бы на это, что в соблюдении законов французы преуспели больше англичан. Упорядочиванием повсед-невнои жизни людей занимались помещики, но они сами были ограничены, если являлись еще и членами магистрата. Помещик был силен как хозяин деревни, но то, что при этом он являлся агентом короля, было его слабым местом.
 Защищая этот порядок вещей, виги уж точно не защищали демократию, но они защищали свободу. Они защищали и остатки средневековых свобод, хотя и не лучшие – суд присяжных, но не гильдии. Даже феодализм, включавший в себя местничество с элементами свободы, сумел выжить в этой аристократической системе. Любившие ее должны были опасаться Левиафана государства, который для Гоббса был безликим чудовищем, а для Франции олицетворялся одним человеком.
 Возвращаясь к затронутой теме, придется повторить: все, что в пуританстве было чистым, к сожалению, постепенно исчезло. Причину, по которой оно исчезло, можно обнаружить в том исключительном человеке, которого обычно считают ответственным за его, пуританство, появление. В реальной истории Оливер Кромвель куда в меньшей степени вождь пуританства и куда в большей – укротитель пуританства. Несомненно, что он увлекался, особенно в молодости – а возможно, и в течение всей жизни – некоторыми темными религиозными страстями того периода. Но как только он стал важным человеком, он тут же отдал предпочтение позитивизму англичан перед пуританством шотландцев.
 Кромвель был одним из помещиков-пуритан, но в нем оказалось куда больше помещика, чем пуританина. Именно он привел в движение процесс, обративший класс помещиков едва ли не в язычество. Здесь – ключ к тому, за что его больше всего поносили и превозносили. Ключ к терпимости в отношении ко многим его сравнительно разумным, приемлемым и (в современном понимании слова) эффективным действиям. И ключ к неприятию его сравнительно грубых, низких и циничных действий.
 Он был идеалистом наоборот, поэтому он и сам не мог стать идеалом без доведения ситуации до абсурда. При этом, как и многие другие помещики, он принадлежал к истинным англичанам – не лишенным духа общества и уж точно не лишенным патриотизма. Приобретение им личной власти и уничтожение обезличенного и идеалистического правительства -за этими его действиями проглядывает подлинно английский абсурд.
 Казнь короля, думается, не была его личной инициативой, и уж точно не характеризует его как палача. Эта казнь стала уступкой небольшой группе подлинных пуритан, носителей высоких бесчеловечных идеалов, с которыми он сначала пришел к компромиссу, а затем вошел в противоречие. С точки зрения логики, жестокость этого акта не похожа на кромвелевскую жестокость. Он направлял свою звериную жестокость на коренных жителей Ирландии, которых его новая духовная исключительность воспринимала как дикарей – или, воспользовавшись современным эвфемизмом, «аборигенов». Его практичный склад ума был более расположен к подобным «гуманным бойням» там, где, по его мнению, пролегала граница цивилизации, чем к человеческому жертвоприношению в самом ее центре, на ее форуме. Поэтому назвать Кромвеля типичным цареубийцей нельзя. В этом смысле палачество было ему не по плечу. Настоящие цареубийцы совершали этот акт в состоянии транса, экстатического провидчества. Его же видения не беспокоили.
 Наглядным противостоянием религиозной и разумной сторон богословско-политических движений XVII века символически стал кровопролитный день в Данбаре<a l:href="#n_362" type="note">[362]</a>. Буйные шотландские проповедники преодолели сопротивление Лесли <a l:href="#n_363" type="note">[363]</a> и вынудили его с армией спуститься в долину, чтобы он стал там жертвой кромвелевского здравого смысла. Кромвель сказал, что это бог предал шотландцев в его руки. Однако их предал их же собственный бог, темный и противоестественный бог кальвинистских снов, столь же всемогущий, сколь и кошмарный.
 Торжествовали в тот день, скорее, не пуритане, а виги. Они со своим аристократическим компромиссом были истинными англичанами. И то, что последовало за смертью Кромвеля, а именно – реставрация, было аристократическим компромиссом, точнее – виговским компромиссом. Толпа могла радоваться вернувшемуся королю, как королю средневековому, но и в протекторате, и в реставрации она могла распознать только часть правды. Даже самые очевидные вещи, которые представлялись спасением, на самом деле оказались лишь передышкой.
 Режим пуритан выстоял благодаря обстоятельству, неизвестному Средневековью – милитаризму. Отборные профессиональные войска, вымуштрованные, хорошо оплачиваемые, оказались новым инструментом, при помощи которого пуритане сделались хозяевами положения. Затем войска распустили – причем впоследствии их воссозданию противились как тори, так и виги. Но воссоздание казалось неминуемым, так как в воздухе уже витал суровый дух Тридцатилетней войны. Милитаризм – это изобретение, сделавшееся хронической болезнью. Его суть в том, что толпа может быть превращена в железную сороконожку ради избиения более многочисленных, но рыхлых толп.
 Странная армия прошла по стране и рассеялась, словно летучее мусульманское вторжение. Но она принесла те перемены, которые неизбежно приносят воинственные храбрость и отвага, – пусть эти перемены оказываются и в худшую сторону. Железная сороконожка окончательно прекратила внутренние гражданские распри, она сделала невозможными многие вещи, в том числе, по всей видимости, и народные восстания в нашей стране.
 Есть определенный символизм в том, что те же самые люди, которые основали Новую Англию в Америке, изначально пытались основать ее здесь. Парадокс, но в самой оголенности этой насаждаемой новизны проступало что-то доисторическое. Старые, дремучие вещи, к которым они взывали, выглядели тем более дикими, чем более подавались как нововведения. Если приглядеться к тому, что называлось еврейской субботой, то окажется, что пуритане в своей дремучей новизне переплюнули самого ортодоксального еврея. И именно они в тот век превратили сожжение ведьм из эксцесса в эпидемию.
 Разрушители и разрушенное ими исчезли одновременно. Но пуритане остались в народной памяти как нечто более благородное, чем продолжившее их работу придирчивое законничество циников-вигов. Однако куда важнее вот что: пуритане во всем были антиисторичны, как футуристы в Италии. И в этом их неосознанное величие. Их святотатство было публичным и торжественным, как церковный обряд. Они чтили ритуалы, хотя были иконоборцами.
 Если призвать на помощь воображение, то мы увидим еще одну символическую картину их странной, яростной простоты. Когда один из них перед толпой у Уайтхолла отрубил миропомазанную голову короля, наследника традиции Средних веков, другой срубил терновник в Гластонбери<a l:href="#n_364" type="note">[364]</a> – тот самый терновник, из которого выросла вся история Британии.

Скопировано в буфер!

Вставлено из буфера!

Карточка текста Карточки текста

Тема

Персонажи

Изменить дату действия. 03/02/2026

Выбрать дату

Время: 17:43.

Идея текста

Сюжет

План действий

Заметки

Редакторские правки

Персонажи

Идея текста

Сюжет

План действий

Заметки

Дополнительные поля
Дополнительные поля отсутствуют

Век пуритан. Правка

Редактировать комментарии, примечания, метки и персонажи

Дополнительные символы

Век пуритан