По удивительному стечению обстоятельств слово «близорукий» мы считаем обозначением недостатка, а вот слово «дальнозоркий» – нет, оно скорее напоминает комплимент. Тем не менее и то, и другое равно обозначает проблемы со зрением. Можно справедливо упрекнуть не особенно размышляющую современность в ее близоруком безразличии ко всему историческому. Но в том, что касается доисторического, она катастрофически дальнозорка. И эта катастрофа затронула большую часть людей науки, разыскивающих во тьме незадокументированных веков корни любимых племен или рас. Войны, пленения, незамысловатые церемонии брака, массовые миграции и истребления, на которых основаны их теории, не являются ни частью истории, ни частью предания. Вера в них удивительно наивна – бесконечно мудрее верить в легенды, пусть даже самые простенькие местные сказки. Но и в том и в другом случае вывод должен быть один: то, что мы называем доисторическим, является неисторическим.

Есть и другой путь внесения здравого смысла в критику чудовищных расовых теорий. Используя тот же образ, предположим, что ученые историки трактуют события исторических веков, опираясь на доисторическое разделение народов на близорукие и дальнозоркие. Подобное разделение можно показать на примерах, даже проиллюстрировать. Ученые историки наверняка объяснят упомянутый мной ранее парадокс тем, что близорукие были завоеванной расой, оттого их имя столь презренно. Они нарисуют нам яркие динамичные картины племенной войны. Они покажут, как дальнозорких кромсали в рукопашной топорами и ножами, пока наконец не были изобретены лук и стрелы. Только тогда дальнозоркие получили преимущество, расстреливая своих врагов на расстоянии.

Мне бы тоже не составило труда, пользуясь подобным приемом, сочинить идейный роман, еще лучше – антропологическую теорию. Ведь исходя из этого принципа, распространяющегося как на нравственность, так и на материальную сферу, можно объяснить рост политического консерватизма пожилых людей широко известным фактом – к старости люди обычно становятся дальнозорки.

Но мне кажется, кое-что в этой теории способно поставить в тупик даже ученых историков. Предположим, что за три тысячи лет письменной истории ни в одном источнике, какой бы немыслимый вид он ни имел, не нашлось упоминания о глазном вопросе, из-за которого все произошло так, как произошло. Предположим, что ни в одном живом или мертвом языке не сохранилось сведений об этом, кроме двух упомянутых слов – «близорукий» и «дальнозоркий». Предположим, наконец, что этот вопрос, разделивший надвое целый мир, вообще не задавался, пока какой-то изготовитель очков не озадачился им где-то в районе 1750 года. В этом случае, думаю, нам было бы непросто поверить, что этот физический дефект играл столь значимую роль в человеческой истории. Ровно то же самое можно сказать о физическом отличии между кельтами, тевтонами и латинянами.

Я не знаю ни одного способа, как воспрепятствовать светловолосым людям влюбляться в темноволосых. И я не верю, что существует разница между удлиненной головой и круглой головой для того, кто имеет намерение разбить эту голову. Во всех записях и наблюдениях, связанных с человеческой жизнью и смертью, люди убивают или милуют, женятся или воздерживаются от брака, становятся королями или обращаются в рабство по самым разным причинам, за исключением этой. Встречаются причины, связанные с любовью к долине или к деревне, к месту жительства или к семье. Встречается восторг по отношению к князьям и наследственной власти. Встречается страсть, основывающаяся на принадлежности к определенному пространству, особые чувства морских и горных племен. Встречаются исторические воспоминания о событиях или союзах – все встречается. И прежде всего остального встречаются причины, связанные с религией. Но вот причин, связанных с кельтством или тевтонством, покрывающим половину земного шара, не было вовсе – ноль. Раса – не только новейший из всех упомянутых мотивов, она даже никогда ничему не была оправданием. Тевтонство не было ни убеждением, ни причиной поступков, единственное, что на нем наросло, да и то лишь несколько лет назад, – это лицемерие.

Современные историки-ортодоксы, особенно Грин, видят особенность Британии в том, что она -единственная из провинций Римской империи – была полностью очищена от автохтонов и заселена заново германской расой. Они не признают в качестве аргумента, нивелирующего эту странную особенность, предположение, что этого никогда не происходило. В том же духе они трактуют те неочевидные сведения, какие можно привести в пользу их взгляда на тевтонское общество. Идеальная картина этого общества, в их версии, имеет определенные подчистки, благодаря которым в ней усомнится даже непрофессионал. Так, историк-ортодокс идеализирует тевтонцев фразами вроде «основой этого общества был свободный человек», а римлян характеризует пассажами вроде «шахты, где применялся подневольный труд, были средоточием тяжкого угнетения».

Однако факты таковы: рабов имели и римляне, и тевтоны. Просто в случае тевтонов эти историки берут в расчет только свободных людей, а, переключившись на римлян, меняют точку зрения и утверждают, что раз уж один римлянин плохо обращался со своими рабами, то с рабами вообще обращались плохо. Они испытывают «странное разочарование» в Гильде Премудром[242], единственном британском хроникере, который не удосужился описать великую тевтонскую систему. По мнению Гильды, перефразируя Григория, пришедшие были «non Angli, sed Diaboli»[243]. Современный тевтонист «разочарован», что летописец прошлого не увидел в его тевтонах ничего, кроме волков, собак и щенков из варварской псарни. Но логично предположить, что там и не было ничего другого.

В любом случае, когда святой Августин явился в эту по большей части варварскую страну (что может быть признано вторым из трех судьбоносных посещений, цивилизовавших эти острова), он не увидел никаких этнических проблем, какими бы они ни были. Он и обращенные им восстановили цепь письменных свидетельств, благодаря чему мы имеем возможность смотреть на современный им мир их глазами. Августин нашел короля, правящего в Кенте, за границами которого лежали другие королевства примерно того же масштаба, и правили там по большей части короли-язычники. Имена этих королей звучали так, что сегодня их посчитали бы тевтонскими. Но тот, кто занимался в основном агиографией, не сказал, да и не интересовался, видимо, каким было население этой страны в смысле чистоты крови.

Нельзя исключить, что, как и на континенте, эти короли и их дворы были практически единственным тевтонским элементом. Христианские проповедники находили паству, находили покровителей, находили преследователей, а вот истинных Древних Британцев они не находили – просто потому, что искали не их. Но даже если бы они путешествовали среди чистых англосаксов, они бы не придали этому значения и остались бы в неведении относительно этого. Да, многие свидетельства говорят о том, что по болотам Уэльса проходила линия некоего раздела. Но любой наблюдатель, вне зависимости от расовых вопросов, увидит границу, за которой равнина вздыбливается горами.

Однако среди того, что ортодоксы отыскали в английской истории, один факт весьма значим: некоторые из былых королевств до сих пор соответствуют подлинным различиям британцев, причем не тем, стародавним, а тем, какие есть сейчас. Нортумбрия до сих пор реальнее Нортумберленда. Суссекс до сих пор Суссекс, Эссекс до сих пор Эссекс. А третье саксонское королевство, чьего имени больше не найти на карте, королевство Уэссекс, называлось Западной страной, и оно до сих пор самое реальное из всех.

Последним из языческих королевств приняла крещение Мерсия, которая в общих чертах соответствует тому, что сейчас мы зовем Мидлэндс. Некрещеный король Пенда достиг даже определенной выразительности благодаря этому обстоятельству, а также благодаря воинственности и яростному честолюбию, дополнившему его репутацию. Один из нынешних мистиков, верящих во что угодно, кроме Христа, предложил «продолжить дело Пенды» в Илинге, к счастью, не шире. Во что верил и во что не верил этот король, теперь уже не узнать, да, собственно, и не нужно, однако местоположение этого центрального королевства определенно имеет значение. Изоляция Мерсии, возможно, связана с тем фактом, что христианизация Британии происходила одновременно и с западного, и с восточного берега.

Восточная часть была, несомненно, оплотом августинцев, которые сделали своим духовным центром острова Кентербери. Западная часть Британии была рудиментом собственно британского христианства. Два направления столкнулись, но не в вопросах веры, а в вопросах обряда, в итоге августинцы возобладали. Но и работа, сделанная к тому моменту западом, была громадна. Вероятно, западное влияние стало следствием укрепления Гластонбери, своего рода здешней Святой Земли, однако за Гластонбери стояла куда более великая и впечатляющая мощь. Она озарила всю Европу на пике золотого века Ирландии.

Именно кельты стали классиками христианского искусства, открытого в Келлской книге[244], но расцветшего за четыре века до ее создания. Крещение целого народа произошло едва ли не случайно, как коллективный праздник, почти что пикник, и породило множество людей, воспринимающих Евангелие буквально, готовых разносить его по миру, как хорошую новость. Именно это обстоятельство в итоге привело к темной двойственности судьбы, которой мы связаны с Ирландией, и сомнениям в национальном единстве, которое изначально было отнюдь не политическим союзом. Но если Ирландия и не была одним королевством, она была единым епископатом. Ирландию не обращали – ее создало христианство, все ее части были собраны под общим покровом благодаря гению святого Патрика. Ее случай исключителен, так как религия в Ирландию пришла как бы исподволь, без светских установлений. Ирландия никогда не была римской, но навсегда стала последователем Рима.

То же самое, хотя и в меньшей степени, относится к непосредственной теме нашей работы. Удивительно, что в те времена лишь надмирное могло иметь мирской успех. Политика была кошмарна, короли сменялись один за другим, границы королевств были подвижны, и не было под ногами иной твердой почвы, кроме земли, освященной христианством. Материальные устремления оказывались не только бесплодными, но практически всегда незавершенными. Все замки были воздушными, и только церкви стояли на земле. Мечтатели того времени – единственные практики, и такая удивительная вещь, как монастырь, – во многом главный ключ к пониманию нашей истории. Придет время, и монастыри будут выкорчеваны в Англии путем заботливого насилия. Современный английский читатель имеет об этом пути очень слабое представление и ровно такое же – о времени, когда ему следовали. Поэтому одно или два слова о его изначальной природе на этих страницах совершенно необходимы.

Среди удивительных заветов нашей религии есть такие, которые кажутся совершенно неистовыми даже по сравнению с теми отклонениями от благочестия, которые породили в позднейшие времена фанатичные секты. Эти секты ставили во главу угла нечеловеческое совершенство: так квакеры отказывались от права на самозащиту, а коммунисты – от любой личной собственности. Верно или ошибочно, но христианская церковь первой столкнулась с подобными мечтами, сделавшими духовные перипетии куда более искусительными и рискованными. Она привела эти мечты в соответствие с человеческой природой, признав их особой благодатью, но не признав их неприятие непременным злом. Она приняла во внимание, что в созидании мира, включая и религиозный мир, принимают участие самые разные типы людей. И она приняла людей, ступивших на духовную стезю без оружия, семьи или имущества, как исключение, подтверждающее правило. Самое интересное, что оно действительно подтвердило правило. Сумасшедший, не желавший думать о мирских делах, стал деловым человеком своего века.

Само слово «монашество» сделалось обозначением своеобразной революции. Оно означало одиночество, уход в суровое сообщество, которое становилось единственным кругом общения. Но случилось так, что эта жизнь в замкнутом обществе стала гарантом и спасителем жизни частной, гостеприимным убежищем в самом широком смысле. Позже мы увидим, как тот же самый уклад общественной жизни привел к обобществлению земли. Трудно найти соответствующий образ в наше индивидуалистичное время, однако в частной жизни у большинства из нас есть друг семьи, помогающий ей со стороны, как фея-крестная помогала Золушке. Не рискуя быть обвиненным в непочтительности, скажу, что монахи и монахини тех времен стали для прочего человечества чем-то вроде священной лиги дальних, но заботливых родственников.

То, что они занимались тем, чем никто иной заниматься бы не стал, – общее место. Аббатства составляли и хроники человечества, не чурались язв и убожества плоти, учили первым ремеслам, сохраняли языческую литературу и, что превыше всего, благодаря деятельной практике милосердия сберегали бедных людей от самых крайних степеней отчаяния. Мы до сих пор считаем полезным иметь в обществе запас филантропов, но доверяем эту роль людям, уже составившим себе богатство, а не тем, кто добровольно ввергнул себя в бедность.

Наконец, как известно, аббаты и аббатисы избирались. Они ввели в обиход представительную власть, неизвестную античной демократии, но священной идеей это было лишь наполовину. Если мы сумеем заглянуть за рамки наших условностей, мы увидим, что представление о сгущении тысячи человек в одного большого человека, идущего в Вестминстер, -это не только акт веры, но и элемент волшебной сказки. Созидающая, действенная история англосаксонской Британии почти целиком составлена из истории ее монастырей. Милю за милей, человека за человеком, они обустроили и облагородили эту землю. А затем, в начале IX столетия, пробил их час, и вдруг выяснилось, что все сделанное ими было напрасным трудом.

Мир внешней тьмы, лежащий за порогом христианского универсума, накатил очередной неукротимой, едва ли не вселенской волной, смыв все былое обустройство. Через восточные ворота, остававшиеся открытыми со времен первых варварских десантов, ворвалась чума – покорители моря, дикари из Дании и Скандинавии. И недавно крещеные варвары вновь были поглощены варварами некрещеными. Надо помнить, что все это время центральный механизм римской государственности замедлялся, как часы, завод которых подходил к концу. Направляющая миссионеров в разные концы империи энергия обгоняла центр, сердце которого сковывал паралич.

В IX веке это сердце замерло – прежде, чем до него дотянулась рука помощи. Монашеская цивилизация, зародившаяся в Британии под исчезающе малым римским прикрытием, оказалась беззащитной. Игрушечные королевства рассорившихся саксов рассыпались, как карточные домики; Гутрум[245], вождь пиратов, убил святого Эдмунда[246], надел на себя корону Восточной Англии, взял дань с ошеломленной Мерсии и встал над Уэссексом, последним христианским оплотом. Рассказ, который последует далее, это рассказ об отчаянии и разрушении Уэссекса. Здесь поражения христиан чередуются с победами столь напрасными, что они оказались губительнее поражений. Среди них была лишь одна прекрасная, но -увы – тоже бесплодная победа при Эшдауне[247], когда впервые в суматохе боя высветилась пребывавшая прежде в тени фигура.

Этот человек сумел обратить датчан в бегство. Победителем стал не король, а младший брат короля. Именно там, под Эшдауном начинается путь Альфреда. В нем соединялись холодный расчет, готовность к сделкам и мельтешащим союзам, с пламенным смирением святого в час испытания. Он рискнул бы чем угодно во имя веры и вступил бы в любые торги, но только не в части того, что касается веры. Он стал завоевателем, но не властолюбцем. Человек мнительный, он внимательно следил за судьбой того, чем управлял, и в итоге, благодаря отваге и осторожному расчету, спас свое достояние.

Он исчез после того, как язычники, казалось бы, окончательно закрепились в Англии. Предполагается, что он скрылся как изгой на одиноком островке среди непроходимых болот Паррета, в тех диких землях, где местные жители отдали себя в руки судьбы. Но Альфред, как он сам выразил в словах, брошенных как вызов, считал, что христианин не связан узами судьбы. Он вновь призвал к оружию разбитые дружины западных графств и, заручившись поддержкой Сомерсета, весной 878 года напал на укрепленный лагерь победоносных датчан около Этандуна. Эта внезапная атака повторила успех у Эшдауна, однако вслед за ней последовала осада, которая завершилась победой совсем другого рода. Гутрум, покоритель Англии, и все его именитые сподвижники оказались за частоколом, когда они наконец сдались, варварской эпохе датского завоевания пришел конец. Гутрум был крещен и, по условиям договора, заключенного в Уидморе, вынужден был очистить Уэссекс. Современный читатель улыбнется, пробежав глазами строчку о крещении, и проявит куда больший интерес к условиям договора. Подобная реакция окажется категорически неверной. Его, разумеется, должны утомлять частые ссылки на религиозную составляющую этой части английской истории, однако без нее никакой английской истории не было бы вовсе. И нигде эта истина не проявлена ярче, чем в случае с датчанами.

Последующие события показали, что крещение Гутрума было куда важнее договора в Уидморе. Сам договор – всего лишь компромисс, к тому же недолгий: столетие спустя датский король Канут стал подлинным правителем Англии. Однако, хотя корону и получил датчанин, крест он уже не отверг. Именно это, чисто религиозное, требование Альфреда осталось незыблемым. Сам Канут вспоминается теперь только как свидетельство конечности сил язычества, как король, обменявший свою корону на образ Христа и торжественно капитулировавший от имени своей Скандинавской империи перед вратами рая.