Я "закончил" учебку по ремонту самоходных артиллерийских установок.

Установки в гвардейском полку, в который прибыл, наличествовали. Но тут момент: полк оказался кадрированным.

Отслуживший сразу поймет, что служба моя оказалась сладкий пряник и пионерский лагерь в одном флаконе. Гражданским штафиркам объясняю. Это такая военная доктрина у СССР была: нахуя городить танковые заводы, если на следующий день после начала войны их расхуярят стратегические бонбардировщики злых пендосов, против которых нет методов, как сейчас нет методов против Хаймарсов? Гораздо проще за полсотни лет до войны клепать танчики и аккуратно расставлять вдоль границ в чистом поле. К танчикам приклепать бэтры, пушки и прочую ебалду. Пусть тоже стоят в чистом поле. Заебутся хуярить из бомберов!

Чтоб весь этот металлолом не распиздили проходящие мимо колхозники, МО СССР выделяло пучок бойцов для охраны. Пучок бойцов назывался кадрированый полк. Мой полк оказался таким, кадрированным, и пучок состоял из сотни призывных рыл и полутора сотен офицерских (в народе – шакальих). Бойцов хватало аккурат на караульную службу согласно устава и дневальными по всякой разной хуете. Шакалы пребывали в неге. Если кто не в курсе, шакалы – это офицеры и прапорщики, дожидавшиеся часа икс, когда наступит война и в полк доставят мобилизованных. Мобиков переоденут в военную форму и отправят на фронт, где шакалы будут ими командовать, то есть превратятся в натуральных командиров!

За тем, как ржавели 9 самоходок моего полка, наблюдали пять шакалов и три бойца, один из которых дембель, которого я должен был заменить. И второй момент: из трех чурок, привезенных бухим капитаном, две (я и Талгат) оказались самоходчиками, а третья – связистом согласно записи в военном билете. Роты связи в полку не было по штату. Связиста тут же перевели в командиры танка, какая разница в какой ебалде чурка кнопки нажимает? Меня отправили в службу РАВ, то есть службу ракетно-артиллерийского вооружения, если кто не знает. Талгат, братуха из Волгограда, пошел служить натуральным самоходчиком, потому что закончил учебку, где готовили натуральных командиров самоходок.

Ну, как служить самоходчиком? Дембель, упомянутый выше, числился командиром самоходки на бумаге, по факту служил свинарем на полковом свинарнике. Талгат его заменил, отправился к свиньям. С тех пор братуху не видел.

Что могу сказать? Свезло. Свинарником оказалась бывшая немецкая свиноферма. Талгат тусовался в коттедже хозяев фермы, свиньи шарахались по остальной территории. Издалека были похожи на гончих собак, только нос пятачком сдавал их.

Отвлекся. Дележ чурок закончился, началось ожидание славян. Славянами оказались – молдаванин, русский из Казахстана и белорус. И это все. Для нашего полка других славянских призывников во всем Советском Союзе не наскребли.

Король умер столь внезапно, что его смерть застигла всех врасплох. Кризис не заставил себя долго ждать. После Барнета и Тьюксбери старой знати ничего не оставалось, как только, сделав приятную мину, смириться с возвращением оставшихся в живых Вудвиллов к власти и солнечному свету королевских милостей. Но по всей Англии на родственников Елизаветы Вудвилл смотрели с негодованием или презрением, тогда как Эдуард IV вовсю веселился с красивой, очаровательной любовницей Джейн Шор. Но теперь со смертью короля монарший авторитет, силой которого только и можно было поддерживать сложившееся положение дел, словно растаял в воздухе. Старший сын покойного короля, Эдуард, жил в это время в Ладлоу, на валлийской границе, под опекой своего дяди, второго лорда Риверса. Никто не сомневался в том, что регентство неизбежно, так же как не возникало вопросов о том, кто станет регентом. Ричард Глостерский, брат короля, все годы остававшийся ему верным, прославившийся на войне, серьезный и компетентный администратор, обогатившийся за счет владений Уорвика и многих других магнатов, занимавший все главные военные должности, явно выделялся среди остальных знатных лиц, а кроме того, был назван в качестве регента самим покойным Эдуардом. Большая часть старой знати группировалась вокруг него. Им была неприятна сама мысль о том, что королем станет мальчик, дед которого хотя и был рыцарем, но все же только состоял на службе у одного из них. Они сожалели о том, что трон займет несовершеннолетний и страной станет править ничем не проявивший себя, неопытный мальчик-король. Однако они были связаны клятвой в отношении порядка наследования по линии Йорков, который установили своими же мечами.

Старая знать не желала терпеть одного: королева Елизавета и ее низкорожденные родственники не должны более иметь никакого преимущественного права на наследование трона. С другой стороны, лорд Риверс с многочисленными сторонниками Вудвиллов удерживал нового короля при себе. В течение трех недель обе стороны наблюдали друг за другом и вели переговоры. Было достигнуто соглашение, что в апреле, как можно раньше, король должен быть коронован, но ему следует прибыть в Лондон в сопровождении не более чем двух тысяч всадников. И вот вся эта кавалькада, возглавляемая лордом Риверсом и его племянником Греем, двинулась в южном направлении через Шрусбери и Нортгемптон. Достигнув Стони Стратфорда, они узнали, что Глостер и его союзник, герцог Бэкингем, выехавшие из Йоркшира в Лондон, находятся всего в десяти милях позади них. Процессия возвратилась в Нортгемптон, чтобы встретить двух герцогов, явно не подозревая ничего плохого. Ричард принял их дружески, они вместе пообедали. На следующее утро все изменилось.

Проснувшись, Риверс обнаружил, что двери постоялого двора заперты. Он спросил, чем объясняется эта мера предосторожности. Глостер и Бэкингем отнеслись к нему недружелюбно и обвинили в том, что он «пытается установить дистанцию» между королем и ними. Риверса и Грея тут же объявили пленниками. Затем Ричард со своим отрядом отправился в Стони Стратфорд, арестовал командиров конницы, пробился к юному королю и сообщил, что им раскрыт заговор лорда Риверса и других лиц, ставивших целью захватить правительство и подавить старую знать. После этого заявления Эдуард V совершил чуть ли не единственное действие, зафиксированное во время его правления. Он заплакал. В его возрасте это было позволительно.

На следующее утро герцог Ричард снова предстал перед Эдуардом. Он обнял его как дядя и поклонился ему как подданный. Он объявил себя регентом. Он распустил две тысячи всадников по домам – в их услугах больше никто не нуждался. Теперь в Лондон! На коронацию! Унылая процессия тронулась в путь.

У королевы, уже находившейся в Лондоне, не было никаких иллюзий. Она сразу же укрылась с остальными детьми в Вестминстере. Сообщение о том, что король движется в Лондон под принуждением, произвело переполох в столице. Как пишет Мор, «король захвачен, и неизвестно, где он находится, что с ним случится дальше – знает только один Бог».

Но лорд Гастингс убедил членов Совета в том, что все хорошо и что беспорядки приведут только к отсрочке коронации, от которой зависит мир в королевстве. Архиепископ Йоркский, бывший также канцлером, попытался повлиять на королеву. «Не унывайте, мадам, – сказал он, – потому что если они коронуют кого-то другого, кроме вашего сына, которого удерживают у себя, то мы на следующий день коронуем его брата, который здесь, с нами». В качестве своеобразной гарантии он даже отдал ей Большую государственную печать. Архиепископ не состоял ни в каком заговоре, но как старый дурак заботился в первую очередь о безопасности и мире любой ценой. Вскоре, испугавшись того, что сделал, он приложил все усилия, чтобы забрать назад Большую государственную печать.

Король прибыл в Лондон только 4 мая, и удерживающая его партия оказалась вынужденной отложить назначенную на этот день коронацию. Эдуарда разместили во дворце лондонского епископа, где мальчику присягнули на верность все духовные и светские лорды. Но регент и его друзья решили, что не к лицу королю быть гостем служителя церкви, и, когда сторонники королевы предложили поселить его в богадельне рыцарей Святого Иоанна в Клеркенвелле, Ричард начал доказывать, что для королевского достоинства является более подходящим жить в одном из собственных замков и на собственной земле. Тауэр был резиденцией не только достаточно обширной, но и в то же время достаточно хорошо защищенной. Лорды Совета единодушно согласились с этим решением, а несовершенному королю было нелегко и небезопасно проявлять несогласие. С большими церемониями и уверениями в преданности двенадцатилетнего ребенка доставили в Тауэр, и двери крепости закрылись за ним.

В Лондоне началось брожение; собравшиеся там магнаты смотрели друг на друга с сомнением и страхом. Дальнейшее развитие этой трагедии связано с лордом Гастингсом. В последние годы правления Эдуарда IV он играл одну из ведущих ролей. После смерти короля лорд занял сторону противников Вудвиллов, но он же был первым, кто отошел от Ричарда. Его, как и некоторых других магнатов, не устраивало то, что власть быстро сосредотачивается в руках Ричарда. Гастингс пошел на сближение с партией королевы, которая все еще укрывалась в Вестминстерском аббатстве. События, произошедшие впоследствии, известны нам не полностью; мы знаем лишь, что Гастингса внезапно арестовали во время совещания королевского Совета в Тауэре 13 июня и в тот же день без суда казнили. Его историю изложил уже в конце следующего правления Томас Мор. Книга Мора основана на информации, предоставленной в его распоряжение новой и уже значительно укрепившейся властью. Целью его, похоже, было не столько изложение фактов, сколько создание моралистической драмы. Ричард в ней показан как воплощение зла, а Генрих Тюдор, освободитель королевства, – само добро и свет. Противоположная точка зрения в те времена приравнивалась к государственной измене. Мор приписывает Ричарду не только все возможные преступления, но и кое-какие невозможные, а также представляет его физическим чудовищем, сухоруким и кривым. При его жизни, похоже, этих уродств никто не замечал, но нам они хорошо знакомы из шекспировской пьесы. Нет необходимости говорить, что, как только династия Тюдоров сошла со сцены, защитники Ричарда взялись за работу, которая до сей поры не завершена.

И все же приоритет принадлежит книге Мора. Перед нами знаменитая сцена в Тауэре – заседание королевского Совета. Пятница, 13 июня 1483 г. Ричард прибыл в палату Совета около 9 часов утра, явно в хорошем расположении духа, «Милорд, – говорит он епископу Мортону, – в вашем саду в Холборне очень хорошая земляника. Прошу вас, позвольте нам полакомиться ею». Совет начинает работу. Ричард просит извинить его и уходит. Когда он возвращается где-то между 10 и 11 часами, его манера поведения меняется. Он хмурится и бросает злобные взгляды на членов Совета, а тем временем у двери собираются вооруженные люди. «Какого наказания заслуживают те, – вопрошает регент, – кто замышляет против столь близкого королю человека, как я, которому вручено управление страной?» Все цепенеют. Наконец Гастингс отвечает, что их следует наказать как предателей. «Эта колдунья, жена моего брата, – восклицает Ричард, – и другие вместе с ней – вот что они сделали с моим телом своим колдовством!» Говоря это, как гласит легенда, он обнажает свою руку и показывает ее Совету, усохшую и сморщенную. Далее он в гневных выражениях отзывается о Джейн-Шор, вступившей в близкие отношения с Гастингсом после смерти короля. Застигнутый врасплох, Гастингс отвечает: «Конечно, если они поступили столь отвратительно, то достойны страшного наказания». «Что? – восклицает Ричард. – Ты еще говоришь «если?» Говорю тебе, они это сделали, и я разделаюсь с тобой, предатель!» Он стучит кулаком по столу, и по этому сигналу вбегают вооруженные люди и с криком «Измена!» хватают Гастингса, епископа Мортона, архиепископа Йоркского и некоторых других. Ричард призывает Гастингса готовиться к немедленной смерти: «Я не стану обедать, пока не получу его голову». Не остается времени даже на то, чтобы найти священника. Гастингсу отрубают голову во дворе Тауэра на оказавшемся под рукой бревне. Воцаряется страх.

Собственным вассалам на севере Ричард приказал явиться с оружием в Лондон под командованием своего верного помощника, сэра Ричарда Ратклифа. По дороге на юг Ратклиф захватил из замков, где их содержали, лорда Риверса, Грея и других командиров двухтысячного отряда конников и через несколько дней после казни Гастингса убил их в Помфрете. Факт их казни доказан и является бесспорным.

Ричард III

Тем временем королева Елизавета и ее второй сын по-прежнему укрывались в аббатстве. Ричард понимал, что ситуация выглядела бы более естественной, если бы оба брата находились под его опекой, и он побудил подвергнутый чистке Совет обратиться к королеве с просьбой отдать ему второго мальчика. Совет также рассмотрел вопрос о возможности применения силы в случае отказа. Не имея выбора, королева подчинилась, и маленького девятилетнего принца передали в Вестминстер-холле регенту, который нежно обнял мальчика и отправил его в Тауэр, которого ни ему, ни его брату уже не суждено было покинуть. Тем временем многочисленные северные отряды Ричарда приближались к Лондону. Они насчитывали несколько тысяч человек, и регент почувствовал себя достаточно сильным, чтобы предпринять следующий шаг. Коронация Эдуарда V откладывалась уже неоднократно. И вот теперь одному проповеднику, по имени Шоу, брату мэра Лондона, было поручено прочесть проповедь в соборе Святого Павла. Взяв за основу текст о незаконнорожденных, которые «не пускают глубоких корней», Шоу подверг сомнению законность брака Эдуарда IV и Елизаветы Вудвилл, выдвинув ряд обоснований этого, включая колдовство, нарушение якобы уже заключенной помолвки с Элеонорой Батлер и утверждение о том, что церемония была совершена в неосвященном месте. Из всего этого он сделал вывод, что дети Эдуарда незаконнорожденные и что корона по праву принадлежит Ричарду. Было даже высказано предположение, что и сам Эдуард IV не является сыном своего отца. В это время там же появился Ричард в сопровождении Бэкингема, ожидавший, очевидно, общего приветствия и провозглашения королем, но, говорит Мор, «люди были настолько далеки от того, чтобы кричать «Король Ричард!», что стояли, будто каменные, дивясь бесстыдной проповеди». Два дня спустя возможность проявить себя получил Бэкингем и, по словам одного очевидца, был столь красноречив и столь хорошо подготовлен, что даже ни разу не остановился, чтобы сплюнуть; но народ снова остался нем, и лишь несколько слуг герцога, бросая вверх головные уборы, кричали «Король Ричард!».

Тем не менее 25 июня был созван парламент, который после ознакомления с перечнем доказательств о незаконности брака короля с Елизаветой и провозглашения его детей бастардами обратился к Ричарду с просьбой принять корону. Депутация во главе с герцогом Бэкингемом отправилась к регенту, находившемуся в доме своей матери, чью добродетель он предал поруганию. С приличествующей этому моменту скромностью Ричард упорно отказывайся от столь высокой чести, но когда Бэкингем заверил его, что дети Эдуарда не будут править в любом случае и что в случае отказа Ричарда послужить стране им придется избирать короля из других представителей знати, тот преодолел сомнения совести и уступил требованию общественного долга. На следующий день его с большими церемониями возвели на трон. Одновременно на Финсбери Филдс был проведен смотр отрядам, приведенным Ратклифом с севера. Их оказалось около пяти тысяч человек, «бедного вида... в ржавых доспехах, не чищенных и никуда не годных». Город вздохнул с облегчением, узнав, что и сила, и численность этих головорезов была сильно преувеличена.

Коронацию Ричарда III назначили на 6 июля; торжественные процессии и любопытные зрелища отвлекали беспокойную публику. В качестве акта милосердия Ричард освободил из-под ареста архиепископа Йоркского и передал Мортона, епископа Эли, под опеку Бэкингема. Коронация праздновалась со всей возможной помпой и блеском. Особое внимание уделялось религиозным ритуалам. Архиепископ Кентерберийский Томас Буршье возложил короны на головы короля и королевы, они были помазаны елеем; они приняли символы власти в присутствии всего собрания и, наконец, подкрепили силы на пиру в Вестминстер-холле. Теперь Ричард обладал титулом, признанным и подтвержденным парламентом, а кроме того, с принятием актов о незаконнорожденности детей Эдуарда становился также наследником трона по крови. Казалось, что план удался как нельзя лучше. И тем не менее именно с этого самого момента Ричард III начал испытывать заметное недоверие и враждебность всех классов, преодолеть которые он при всем своем искусстве так и не смог. «После этого, – писал хронист Фабиан, книга которого появилась в 1516 г., – он вызвал великую ненависть большей части знати своего королевства, и те, которые прежде любили и превозносили его... теперь шептались и завидовали. За исключением тех, кто поддерживал Ричарда из страха или ради богатых подарков, которые они получали от него, лишь некоторые, если таковые вообще находились, являлись его сторонниками».

Защитники короля Ричарда согласны с тем, что тюдоровская версия событий предпочтительнее. Но английский народ, живший в то время и бывший непосредственным свидетелем этих событий, сформировал свои убеждения за два года до того, как Тюдоры пришли к власти или даже стали играть сколько-нибудь значительную роль в политике. Ричард III обладал высшей властью. Он изложил свою версию, используя те средства, которые оказались под рукой, и ему сразу же и почти повсеместно не поверили. Невозможно оспорить тот факт, что подавляющее большинство нации было убеждено: Ричард употребил свою власть регента, чтобы захватить корону, а принцы исчезли в Тауэре.

«Принцы Тауэра» – Эдуард V и его брат Ричард

Никто не сделал так много, чтобы усадить Ричарда на трон, как герцог Бэкингем, и ни на кого король не пролил такого дождя подарков и милостей. Тем не менее за три первых месяца правления Ричарда Бэкингем превратился из главной опоры в смертельного врага короля-узурпатора. Мотивы такой разительной перемены не вполне ясны. Возможно, ему не захотелось становиться соучастником того, что, как он предвидел, будет заключительным актом узурпации. Возможно, он боялся за себя – разве не текла и в его жилах королевская кровь? Его предком через Бофоров и Томаса Вудстока был Эдуард III. Полагали, что когда при короле Ричарде II семья Бофоров была узаконена, то в жалованной грамоте содержалась оговорка, лишавшая их права наследования короны. Вероятно, в оригинальном документе она отсутствовала, а была дописана только во время правления Генриха IV. Герцог Бэкингем, Бофор по материнской линии, владел оригинальной жалованной грамотой, подтвержденной в парламенте, скрепленной Большой государственной печатью, где такая оговорка отсутствовала. Хотя он и оберегал эту тайну со всем необходимым благоразумием, он мог теперь видеть в себе потенциального претендента на корону и вряд ли чувствовал бы себя в большой безопасности, если бы Ричард тоже считал его таковым. Бэкингема, несомненно, волновало и тревожило то, что, несмотря на все церемонии, сопутствовавшие восхождению Ричарда на трон, нового монарха считали узурпатором и относились к нему соответственно. В своем замке в Брекноке Бэкингем начал заводить невеселые разговоры со своим пленником, епископом Мортоном, и тот, будучи мастером убеждения и опытным политиком, несомненно, оказал на него сильное влияние.

* * *

Тем временем король Ричард выехал из Оксфорда в путешествие по стране. Путь его лежал через центральные графства. В каждом городе он усиленно старался произвести наилучшее впечатление, исправляя злоупотребления, разрешая споры, даруя милости и ища популярности. Тем не менее ему не удавалось избавиться от чувства, что за всеми проявлениями благодарности и преданности кроется невысказанный вызов его власти. На юге это почти не скрывали. В Лондоне, Кенте, Эссексе люди были весьма настроены против него, и многие уже требовали освобождения принцев. Ричард пока еще не подозревал Бэкингема, расставшегося с ним в Глостере, в измене или даже в сколько-нибудь значительном недовольстве его политикой. Но он волновался по поводу сохранности своей короны. Можно ли удержать ее, пока его племянники живы и представляют собой потенциальный центр сплочения любых враждебных ему сил? И тут мы подходим к главному преступлению, всегда впоследствии ассоциировавшемуся с именем Ричарда. Его цель ясна и проста, а характер – безжалостен. Определенно можно сказать, что беспомощных детей в Тауэре не видели с июля 1483 г. Тем не менее кое-кто пытается уверить нас, что они томились в заключении, всеми забытые, на протяжении еще двух лет и были преданы смерти только Генрихом Тюдором.

Если полагаться на рассказ Томаса Мора, в июле 1483 г. Ричард решил с корнем вырвать ту угрозу его миру и власти, которую представляли собой принцы. Он отправил своего человека Джона Грина с особым поручением к Брэкенбери, констеблю Тауэра, дав приказание покончить с обоими мальчиками. Брэкенбери отказался подчиниться. «Кому же можно доверять, – воскликнул король, когда Грин вернулся с этим сообщением, – когда те, кто, по моему мнению, обязаны верно служить мне, ничего для меня не делают?» Один паж, услышав эти горькие слова своего повелителя, напомнил ему о сэре Джеймсе Тирелле, бывшем соратнике Ричарда по оружию, человеке, способном на какое угодно преступление. Тирелла отправили в Лондон с распоряжением, согласно которому Брэкенбери должен был на одну ночь передать ему все ключи от Тауэра. Тирелл исполнил свое отвратительное поручение весьма быстро. Один из четырех тюремщиков, охранявших принцев, некий Форест, а также собственный грум Тирелла, Дайтон, сделали то, что от них требовалось. К лицам спавших принцев прижали подушки, а когда несчастные задохнулись, их тела замуровали в каком-то скрытном уголке Тауэра. Есть доказательства того, что каждый из троих убийц получил от короля соответствующее вознаграждение. Но признание Тирелла, на котором и основана вышеизложенная история, было сделано им гораздо позже, уже в годы правления Генриха VII, когда убийца находился в Тауэре, ожидая смерти за совсем другое преступление.

В правление Карла II, когда в 1674 г. переделывалась лестница, ведущая в часовню Белого Тауэра, там нашли скелеты двух юношей, явно по возрасту соответствующих двум принцам. Они были спрятаны под грудой мусора. Королевский врач исследовал их и, как сообщается, без всякого сомнения признал останками Эдуарда V и герцога Йоркского. Карл принял эту точку зрения, и скелеты были перезахоронены в часовне Генриха VII в Вестминстере со сделанной на латыни надписью, возлагавшей вину за их смерть на их вероломного дядю, «узурпатора королевства». Это, однако, не помешало некоторым авторам, среди которых выделяется Хорас Уолпол, предпринять попытки очистить память о Ричарде III от этого преступления и даже постараться переложить ответственность за него – без всяких, впрочем, доказательств – на Генриха VII. Эксгумация, проведенная уже в наше время, подтвердила выводы бесстрастных авторитетов времен правления Карла II.

Бэкингем возглавил заговор против короля, охвативший весь запад и юг Англии. Герцог, очевидно, принял решение предъявить собственные притязания на корону. Зная Ричарда, он, вероятно, сделал вывод, что находящиеся в Тауэре принцы либо мертвы, либо обречены на смерть. На этот раз он встретился с Маргаритой, графиней Ричмонд, уцелевшей представительницей династии Бофоров, и понял, что, даже если дом Йорков будет отстранен от наследования трона, она и ее сын, Генрих Тюдор, граф Ричмондский, будут стоять между ним и короной. Графиня, полагая, что имеет дело с правой рукой Ричарда, попросила Бэкингема добиться согласия короля на брак ее сына Генриха Ричмонда с одной из дочерей короля Эдуарда, все еще находящейся с матерью в убежище в Вестминстере. Ричард никогда бы не согласился на осуществление этого проекта, полностью противоположного его собственным интересам. Но Бэкингем увидел, что этот брак объединил бы притязания Йорков и Ланкастеров, стал бы мостом, по которому страна смогла бы перебраться через столь долго разделявшую ее пропасть гражданской войны, и позволил бы сформировать широкий фронт борьбы с узурпатором.

К тому времени, когда стало известно о смерти принцев, требования об их освобождении приняли массовый характер. Когда, как и чьими руками было совершено это злодеяние, оставалось тайной. По мере того как страшная новость распространялась по стране с быстротой лесного пожара, людей охватывала ярость. Привычные к зверствам и жестокостям долгой гражданской войны, англичане все же не принимали хладнокровного, ужасного убийства беспомощных детей, и их гнев, возбужденный столь страшным образом, постоянно оживлял в памяти тяжелые воспоминания. Современный диктатор, располагающий всевозможными ресурсами науки, способен легко увлекать общество в нужную ему сторону, разрушая представление о его целях и затуманивая память потоком ежедневных новостей, которые смущают умы своей извращенностью. Но в XV в. убийство двух юных принцев человеком, ставшим регентом и обязанным защищать и оберегать их, рассматривалось как злейшее преступление и не подлежало прощению или забвению. В сентябре совершающий свое путешествие по стране Ричард достиг Йорка и здесь провозгласил своего сына принцем Уэльским, подтвердив, таким образом, в глазах своих врагов самые мрачные слухи.

Все приготовления Бэкингема имели своей целью общее восстание, намеченное на 18 октября. Он намеревался собрать своих валлийцев в Брекноке, рассчитывал на поддержку южных и западных графств, планировал высадку графа Ричмондского с пятью тысячами солдат в Уэльсе при поддержке герцога Бретанского. Но гнев народа, возбужденный слухами об убийстве принцев, расстроил этот тщательно разработанный план. За десять дней до намеченной даты восстания начались в Кенте, Уилтшире, Суссексе и Девоншире; Генриху Ричмондскому пришлось отплыть из Бретани 12 октября, в ненастную погоду, так что флот его рассеялся. Когда Бэкингем поднял свое знамя в Брекноке, обстоятельства сложились не в его пользу. Ужасная буря вызвала затопление долины Северна, и герцог оказался запертым на валлийской границе, в районе, который не мог обеспечить необходимым снаряжением и продовольствием его армию. Бэкингем был лишен возможности соединиться с повстанцами в Девоншире, как намечал ранее.

Король Ричард действовал с небывалой активностью. Армия была при нем, и он сразу же выступил против повстанцев. Разрозненные выступления на юге были подавлены. Силы Бэкингема быстро таяли, и сам он укрылся от королевской мести. Ричмонд достиг английского побережья всего с двумя кораблями и поплыл на запад, к Плимуту, ожидая сигнала, который так и не поступил. В Плимуте никто ничего не знал, и Ричмонд, собрав доступную ему информацию, решил в итоге возвратиться в Бретань. Бэкингема, за голову которого была назначена высокая цена, выдали Ричарду, и король, не теряя ни минуты, распорядился казнить его. За этим последовали уже ставшие привычными кровавые расправы. Порядок в стране был восстановлен, и король, как ему казалось, укрепился на троне.

В новом, 1484 г., Ричард приступил к проведению серии реформ во всех сферах управления. Он возродил власть парламента, чье влияние Эдуард IV стремился свести к нулю. Он объявил незаконной практику обогащения под видом добровольных приношений. После долгого перерыва парламент снова с усердием занялся законодательной деятельностью и быстро принял целую серию актов, направленных на защиту коммерции. Был принят закон, регулирующий передачу земли под опеку. Предпринимались попытки умилостивить духовенство подтверждением его привилегий, расширением патронажа над просвещением и выделением средств на новые церковные учреждения. Много внимания уделялось различным пышным торжествам и праздникам; по отношению к поверженным противникам проявлялось великодушие; просителей и жалобщиков встречали приветливо. Но все это ничего не меняло. Ненависть, вызванная преступлением Ричарда, оставалась в душах людей, и ее невозможно было заглушить ни пожалованиями, ни здравыми мерами, ни административными успехами. Ничто не могло помочь монарху, запятнавшему себя жестоким преступлением.

Один джентльмен, некий Коллинборн, бывший шериф Вустера, настолько проникся злобой к королю, что прибил к двери собора Святого Павла обидные для Ричарда стихи:

Король и его приближенные Кэтсби, Ратклиф и виконт Лувел сочли себя оскорбленными. В конце года Коллинборн был предан мучительной смерти, возможно, впрочем, не столько как поэт, сколько как активный участник заговора и мятежник.

Против Ричарда восстала даже его собственная душа. Его мучили страхи и ночные кошмары. Ему казалось, что за каждым углом его ждет воздаяние. «Я слышал вполне достоверные сообщения, – говорит сэр Томас Мор, – что после совершения своего отвратительного деяния он навсегда лишился покоя и никогда уже не чувствовал уверенности в себе. Вне своего дома он повсюду рыскал взглядом, окружал себя охраной, всегда держал руку на кинжале, его поведение и выражение лица напоминали человека, постоянно готового нанести удар. Он плохо спал по ночам, долго лежал без сна, предаваясь размышлениям. Чрезмерно обремененный тревогами и смятением, Ричард скорее дремал, чем спал. Обеспокоенный страшными видениями, он иногда внезапно вздрагивал, выскакивал из постели и бегал по комнате. Его не знавшее отдыха сердце постоянно разрывалось и мучилось, тревожимое изнуряющими и грозными воспоминаниями о жутком злодействе».

Генрих Тюдор, граф Ричмонд

В апреле 1484 г. короля постиг страшный удар: в Миддлхэме умер его единственный сын, принц Уэльский. Жена Ричарда, Анна, дочь Уорвика, чье здоровье было подорвано, уже не могла иметь детей. Претендентом на трон явно становился Генрих Тюдор, граф Ричмондский. Ричмонд, «ближайший к монаршему титулу, кем располагала партия Ланкастеров», был валлийцем. Его деда, Оуэна Тюдора, казнили йоркисты в 1461 г., но еще раньше он успел жениться, если это действительно было так, на вдове Генриха V, Екатерине Французской. Женой его отца Эдмунда была Маргарита Бофор. Таким образом, Ричмонд по материнской линии находился в родстве с Эдуардом ПГ, а по отцовской имел в своих жилах французскую королевскую кровь и мог с некоторым основанием претендовать на родство с Кадваллоном и легендарными древними королями Британии, включая короля Артура. Жизнь его проходила в бесконечных испытаниях. Будучи ребенком, в течение семи лет он находился в осажденном замке Харлек. В возрасте 14 лет, после поражения партии Ланкастеров при Тьюксбери, ему пришлось покинуть Англию и бежать в Бретань. В дальнейшем его долей стали изгнание и нужда. Эти испытания наложили отпечаток на его характер, развив в нем подозрительность и хитрость. Они, однако, не укротили гордого духа, не лишили его мудрости и властности, не бросили тень на его добрый нрав, и в общении он остался, как нам сообщают, «дружелюбным и постоянно улыбающимся».

Все надежды Англии были связаны с Ричмондом, и очевидно, что брак, предполагавшийся между ним и старшей дочерью Эдуарда IV Елизаветой, в перспективе мог навсегда покончить с ужасной династической борьбой, от которой уже невыразимо устала вся страна. После провала восстания Бэкингема Ричмонд во главе своих экспедиционных сил возвратился в Бретань. Герцог Бретани, его давний друг, снова предоставил ему убежище и пропитание, не забыв и о его отряде, состоявшем примерно из пятисот знатных англичан. Однако дипломатия короля Ричарда действовала активно. Король Англии предложил за выдачу своего соперника крупную сумму денег. Во время болезни герцога Бретани один из его министров, Ландуа, стал склоняться к тому, чтобы продать ценного беглеца. Однако Ричмонд, почувствовав опасность, ускользнул в самый последний момент, умчавшись верхом во Францию, где регентша Анна в полном соответствии с политикой поддержания внутренних английских распрей приняла его весьма радушно. Тем временем герцог Бретани, оправившись от болезни, наказал своего министра и продолжал оказывать приют английским изгнанникам. Во Франции к Ричмонду присоединился граф Оксфордский, лидер партии Ланкастеров, бежавший от грозившего ему десятилетнего тюремного заключения и на континенте снова включившийся в политическую борьбу. Шли месяцы, и все больше видных англичан, представлявших как партию Йорков, так и партию Ланкастеров, направлялись к Ричмонду, не желая оставаться рядом со злобным Ричардом. С этого времени Ричмонд стал во главе коалиции сил, которая могла бы объединить Англию.

Самая большая его надежда была связана с женитьбой на принцессе Елизавете. Ричард со своей стороны не терял времени даром. Еще до подавления восстания он предпринял ряд шагов, направленных на то, чтобы не дать ей покинуть не только свое убежище, но и Англию. В марте 1484 г. он сделал предложение о примирении вдовствующей королеве Елизавете. Несчастная королева не стала отвечать отказом на эти авансы. Ричард торжественно пообещал, поклявшись «своей честью короля», обеспечивать содержание экс-королевы и выдать ее дочерей замуж за людей благородного звания. Этот примечательный документ засвидетельствован не только духовными и светскими лордами, но и мэром и олдерменами Лондона. Несмотря на прошлые оскорбления и преступления, королеве пришлось вверить себя Ричарду. Она покинула свое убежище. Ее и старших принцесс приняли при королевском дворе и обращались с ними с уважением, оказывая подобающее им внимание. В 1484 г. королевский двор весело праздновал Рождество в Вестминстере. Присутствовавшие отметили, что платья бывшей королевы и ее дочерей заметно изменились и не уступают по фасону и богатству нарядам самых именитых дам. То, что детей Эдуарда совсем недавно клеймили как бастардов, равно как и страшная тайна Тауэра, – все это было предано забвению. Хотя угроза вторжения с континента все еще сохранялась, при дворе веселились и танцевали. Елизавета даже написала своему сыну от первого брака, маркизу Дорсетскому, письмо в Париж, умоляя его покинуть Ричмонда и вернуться на родину, чтобы разделить с ней недавно обретенную милость. Еще более удивительно то, что принцесса Елизавета, похоже, не испытывала ни малейшей враждебности к узурпатору и принимала его ухаживания. В марте 1485 г. умерла королева Анна. Возможно, ее смерть наступила в силу естественных причин. Ходили слухи, что Ричард сам намерен жениться на племяннице, чтобы она не досталась Ричмонду. Этот кровосмесительный союз стал бы возможен в случае получения согласия из Рима, но Ричард публично провозгласил отсутствие у него каких-либо подобных намерений, заявив об этом не только в королевском Совете, но и при дворе. Действительно, трудно представить, как удалось бы ему укрепить свое положение женитьбой на той, кого он раньше объявил незаконнорожденной.

Елизавета Йоркская

На протяжении всего лета в устье Сены шла подготовка к экспедиции, а тем временем исход из Англии состоятельных и влиятельных людей не прекращался. Неопределенность ситуации сказывалась на Ричарде. Он чувствовал, что окружен ненавистью и недоверием, что служат ему только из страха или из расчета на милости. Его упрямая, неукротимая натура толкала его к тому, чтобы решить вопрос о короне в одной битве. Для командования своими силами он выбрал удобное место, расположившись в Ноттингеме. Почти во всех графствах шел набор в войско. Поневоле отказавшись от принятых ранее обязательств, Ричард потребовал собрать в виде добровольных пожертвований 30 тысяч фунтов. Он поставил под ружье дисциплинированное регулярное войско. Вдоль всех больших дорог через каждые 20 миль были расставлены конные смены гонцов, чтобы обеспечить скорейшее извещение короля и рассылку приказов. Такой почтовой службы Англия еще не знала, хотя впервые нечто подобное ввел еще Эдуард IV. Сам Ричард во главе своих войск без устали патрулировал центральные области, пытаясь силой внушить людям уважение и страх и хорошим управлением умиротворить своих строптивых подданных. В защиту своего дела он издал страстную прокламацию, в которой клеймил «Генриха Тиддера, сына Эдмунда Тиддера» как бастарда по материнской и отцовской линиям, а целью его честолюбивых и корыстных притязаний на корону называл «уничтожение всей благородной и почтенной крови в королевстве». Но все эти слова уже никого не трогали.

Первого августа Ричмонд собрал в Арфлёре всех своих сторонников-англичан, принадлежащих как к йоркистской, так и к ланкастерской партии, а также французские силы. Дул попутный ветер. Ричмонду удалось ускользнуть от кораблей своего врага «собаки Лувела», обойти Лэндс Энд и высадиться 7 августа в Милфорд Хэвене. Став на колени, он прочел псалом Yudica me, Deus, et decerne causam meam. Потом поцеловал землю, осенил себя крестным знамением и дал приказ выступать во имя Господа и Святого Георгия. У него было только 2 тысячи человек, но его уверенность в поддержке была столь сильна, что он сразу же объявил Ричарда узурпатором и мятежником. Валлийцев радовала перспектива увидеть на английском троне выходца из Уэльса. На протяжении веков это было мечтой всей нации, и теперь они предвкушали, что древние бритты наконец-то вступят во владение своим наследством. Главный помощник Ричарда, Рис ап Томас, счел, что клятва верности не позволяет ему помогать тому, кто вторгся в королевство. Он провозгласил, что ни один мятежник не войдет в Уэльс, «если только не переступит через его тело». Однако он отказался послать в Ноттингем в качестве заложника своего единственного сына, уверяя Ричарда, что его совесть – самый верный поручитель его преданности и верности. Но когда он изменил свое мнение, его обязательства стали помехой. Однако епископ Сент-Дэвидский предложил снять с него эту клятву, а если ему от этого не станет легче, то лечь перед Ричмондом на землю и позволить ему переступить через его тело. В итоге, однако, был найден другой, более достойный и столь же удовлетворительный выход из сложившегося положения. Рис ап Томас встал под мостом около Дейла в тот момент, когда по нему проехал Генрих Ричмондский. Таким образом, ему удалось избежать позорного нарушения клятвы. Валлийские дворяне примкнули к Ричмонду, который поднял не только штандарт Святого Георгия, но и развернул стяг с Красным Драконом Кадваллона. Имея теперь в своем распоряжении 5 тысяч человек, он двинулся на восток через Шрусбери и Стаффорд.

* * *

При всей своей, как казалось, отлаженной системе связи король узнал о высадке только через пять дней. Собрав свою армию, он двинулся навстречу врагу. В этот момент решающее значение приобрела позиция семейства Стенли. Король поручил им перехватить мятежников, если те высадятся на западе. Сэр Уильям Стенли, командовавший чеширским войском в несколько тысяч человек, не предпринял ни малейших усилий, чтобы сделать это. Узнав о неповиновении, Ричард призвал к себе лорда Стенли, главу семейства, а когда тот отказался явиться, сославшись на болезнь, приказал схватить лорда Стрейнджа, его старшего сына, и возложил на него вину за предательство отца. Но даже это не помешало сэру Уильяму Стенли установить дружеский контакт с Ричмондом. Со своей стороны, лорд Стенли, надеясь спасти жизнь старшего сына, до последнего момента старался не совершать никаких определенных шагов.

Город Йорк встал на сторону йоркистов. Герцог Норфолк и Перси, граф Нортумберлендский, были главными приверженцами Ричарда. Его также поддерживали Кэтсби и Ратклиф, «Кот и Крыса», которые могли надеяться остаться в живых только в случае победы своего господина. Семнадцатого августа король вышел к Лейстеру во главе своей армии. Ее стройные ряды с конницей на флангах, король верхом на белом жеребце в центре – все это произвело сильное впечатление на очевидцев. В воскресенье, 21 августа, эта грозная сила вышла из Лейстера навстречу Ричмонду к деревне Маркет Босуорт. Было ясно, что приближается час решающего сражения.

Внешне все благоприятствовало королю. Он вел 10 тысяч дисциплинированных солдат, на его стороне был авторитет верховной власти. Ричмонд располагал 5 тысячами наспех собранных повстанцев. Но на некотором удалении от флангов этой основной армии стояли на холмах внушительные силы сэра Уильяма Стенли и лорда Стенли, собранные в Ланкашире и Чешире. Сложившуюся ситуацию впоследствии сравнивали с карточной игрой с участием четырех игроков. Ричард, несмотря на то что провел бессонную ночь, наполненную кошмарами и видениями, обратился к своим командирам с пылкой речью: «Отбросьте все страхи... Пусть каждый нанесет один верный удар, и победа за нами. Может ли горстка людей одолеть целое королевство? Что касается меня, то я или завершу этот день триумфом, или погибну ради бессмертной славы». После этого он дал сигнал к началу битвы и послал гонца к лорду Стенли с предупреждением, что если тот не выступит сейчас же, то его сын будет казнен. Поставленный перед столь мучительным выбором, Стенли гордо ответил, что у него есть и другие сыновья. Король приказал убить Стрейнджа. Но исполнители, получив приказ, решили подождать, пока ситуация не прояснится окончательно. «Ваше величество, вражеское войско уже пришло в движение. Мы расправимся с молодым Стенли после битвы», – последовал ответ.

Даже перед самым началом сражения Ричмонд не был уверен, какую роль намерен все же сыграть лорд Стенли со своим войском. Когда лучники послали свои стрелы и пушки дали залп, а противники сошлись в бою, все сомнения миновали. Граф Нортумберлендский, командовавший левым крылом Ричарда, остался в стороне от схватки. Войско лорда Стенли присоединилось к Ричмонду. Король, видя, что все потеряно, закричал: «Измена! Измена!» и бросился в гущу боя в надежде поразить Генриха Ричмонда собственной рукой. Ему удалось убить сэра Уильяма Брэндона, штандартоносца Ричмонда, и сбросить на землю сэра Джона Чини, воина, прославившегося физической силой. Рассказывают, что он даже добрался до Ричмонда и скрестил с ним мечи. Но в этот момент 3 тысячи солдат сэра Уильяма Стенли, в «одеждах красных, как кровь», ударили по сражающимся йоркистам и оттеснили Генриха и Ричарда друг от друга. Ричмонд был спасен, а король, не пожелавший спасаться бегством, оказался повержен и убит, как того и заслуживал.

Корону Ричарда, которая оставалась с ним до самой гибели, достали из кустов и водрузили на голову победителя. Генрих Тюдор, граф Ричмонд, стал королем Англии. Герцог Норфолк, отважно сражавшийся в бою, погиб; его сын, лорд Суррей, попал в плен; Ратклиф был убит; Кэтсби казнен на поле боя, причем ему разрешили составить завещание. Тело Ричарда, обнаженное и израненное, положили на лошадь так, что его длинные волосы почти мели землю, и в таком виде, окровавленного и страшного, доставили в Лейстер, чтобы выставить на всеобщее обозрение.

* * *

Босуорт Филд можно считать сражением, завершившим длинную главу английской истории. Хотя восстания и заговоры продолжались и на протяжении следующего правления, борьба между Алой и Белой розами в основном прекратилась. Победителей не было. Итогом стало соглашение, примирившее оставшихся в живых представителей обеих сторон. Брак Ричмонда с принцессой Елизаветой положил начало династии Тюдоров, связанной родственными узами и с домом Ланкастеров, и с домом Йорков. Дух мщения, искалечивший два поколения, исчез навсегда. Со смертью Ричарда III прекратилась линия Плантагенетов. Эта династия доблестных воинов и умелых государственных деятелей правила Англией более трехсот лет. Дарования и пороки проявлялись в них с исключительной силой. Стремление к власти и завоеваниям было присуще всему этому роду. Теперь судьбы страны оказались связаны с другой династией. И королевский род, и гордая, возвысившаяся благодаря ему знать, ставившая себя в особое положение, сами разорвали себя на части. Головы тех, кто олицетворял собой благородные и влиятельные семейства, скатились с плеч, и эти знатные роды зачахли через два-три поколения. Старая аристократия, чьи страсти, корыстолюбие и преступления так долго писали историю Англии, оказалась подавленной, в живых остались лишь потомки по женским или побочным линиям. Как сказал о своей семье Ричард Львиное Сердце, «от дьявола мы произошли, к дьяволу мы уйдем».

Коронация Генриха VII на поле Босуорта положила начало правлению династии Тюдоров

На поле Босуорта закончилась война Роз. В следующем столетии подданные Тюдоров любили говорить, что средние века завершились в 1485 г. и что с восхождением на трон Генриха Тюдора зародился новый век. Современные историки предпочитают указывать на отсутствие резких разделительных линий в этот период нашей истории и на то, что Генрих VII во многом продолжал дело королей из дома Йорков. Конечно, затяжная политическая борьба, разруха и отсутствие стабильности в XV в. возбудили во всех классах огромное желание иметь сильное, централизованное правительство. Парламентская концепция, господствовавшая в период правления Ланкастеров, установила новый уровень конституционных прав. Теперь им предстояло пережить долгий период забвения. Старые выражения, вроде «Жалоба прежде обеспечения», «Ответственность министров в соответствии с общей волей», «Корона – слуга, а не хозяин государства» и другие были извлечены на свет только в XVII в. и, как водится, приобрели уже совсем иное звучание. Движение Ренессанса, буря Реформации породили новые проблемы, ошеломившие людей нового века, в который Англия вступила под руководством мудрого, осторожного и заботливого монарха, открывшего период диктатуры Тюдоров под именем короля Генриха VII.