Нам нет необходимости следовать за Ричардом в его крестовый поход, занявший начало его царствования и на четыре года оставивший Англию без правителя, следить за его битвами в Сицилии, завоеванием Кипра, победой при Яффе, бесплодным походом на Иерусалим, перемирием с Саладином, кораблекрушением на обратном пути, двухкратным заточением в Германии. Когда он освободился из плена и вернулся, то встретился с новыми опасностями. В его отсутствие королевство находилось в руках Вильяма Лоншана, епископа Или, бывшего главой светской и духовной власти в государстве в качестве юстициария и папского легата. Лоншан был верным слугой короля, но его вымогательства и презрение к англичанам возбудили против него сильную ненависть баронов, нашедших себе предводителя в лице Иоанна, так же изменившего брату, как и отцу. Интриги Иоанна с баронами и французским королем привели, наконец, к открытому возмущению, быстро, впрочем, подавленному, благодаря находчивости нового примаса, Губерта Уолтера, а возвращение Ричарда сопровождалось полной покорностью его брата.
Но если Губерт Уолтер сумел сохранить порядок в Англии, то за морем Ричард столкнулся с такими опасностями, значения которых он со своей проницательностью, не мог не оценить. Он не обладал административными талантами отца, был менее искусен в дипломатических интригах, чем Иоанн, но он был далеко не простым солдатом. Страсть к приключениям, гордость физической силой, прорывавшееся временами романтическое великодушие сталкивались в нем с хитростью, бессовестностью и страстностью его рода. Тем не менее в душе он был политиком столь же холодным и терпеливым в исполнении своих планов, сколько и смелым в их составлении. «Дьявол на свободе. Берегитесь!» — писал Филипп II Иоанну при известии об освобождении короля. Беспокойное честолюбие Филиппа II раздражали воспоминания об оскорблениях, перенесенных им во время крестового похода, и он воспользовался планом Ричарда, чтобы напасть на Нормандию, в то время как аквитанские бароны подняли восстание с трубадуром Бертраном де Борном во главе.
Недовольство чужестранным правлением, насилием наемных солдат, жадностью и притеснением финансовых чиновников, суровостью и строгостью правления и судов побудили к восстанию против анжуйцев всех баронов их владений на материке. Не было преданности анжуйцам и среди народа. Даже Анжу, родина их семьи, так же сильно тяготела к Филиппу II, как и Пуату. Зато в военном искусстве Ричард стоял гораздо выше Филиппа II. Он задержал его на нормандской границе, захватил его казну, усмирил мятежников Аквитании. Англия стонала под тяжестью налогов: с нее был только что взят чрезвычайный налог для выкупа короля из плена, и тем не менее Губерт Уолтер снова собрал большую сумму денег на содержание армии наемников, которую Ричард повел против врагов. В течение короткого перемирия Ричард при помощи подкупа отвлек от союза с Францией Фландрию и побудил к восстанию против Филиппа II графов Шартра, Шампани и Булони вместе с бретонцами. Большую помощь ему оказало избрание его племянника, Оттона, на германский престол, и его посол, Уильям Лоншан, заключил с Германией союз, который должен был обратить немецкое оружие против короля Франции. Однако для успеха столь широких планов необходимо было спокойствие Нормандии, а Ричарду было ясно, что при ее защите нельзя полагаться на верность местного населения. Его отец еще мог указывать на свое происхождение через Матильду от Рольва, но на самом деле анжуйский правитель был для Нормандии чужестранцем. Нормандцы не могли сколько-нибудь симпатизировать анжуйскому государю, двигавшемуся вдоль границ с толпами брабантских наемников, среди которых совсем не встречалось имен старых нормандских баронов и которыми командовал провансальский разбойник Меркаде.
Чисто стратегическая позиция, избранная королем Ричардом для постройки новой крепости, посредством которой он думал оберегать границу, указывает на ясное понимание им того, что Нормандию можно было удерживать только силой оружия. Как памятник военного искусства его «дерзкий замок» (Шато-Гайяр) представляет собой одно из лучших средневековых укреплений. Он построен на том месте, где Сена при Гайоне вдруг поворачивает к северу, образуя большой полукруг, и где долина Les Andelys прерывает линию меловых утесов, идущих вдоль реки. Зеленые леса вдали венчают горы, внутри излучины реки расстилается широкий луг, вокруг которого извивается усеянная зелеными островками Сена, отражая в волнах цвет неба и, как серебряная дуга, направляясь дальше к Руану.
Замок составлял часть укрепленного лагеря, которым Ричард намеревался прикрыть свою нормандскую столицу. Доступ от реки преграждался палисадником и понтонным мостом, а также фортом на одном из островов посреди реки и крепкой башней, построенной в долине Гамбона, тогда непроходимом болоте. В углу между этой долиной и Сеной, на известковой горе, соединенной с главной возвышенностью только узким перешейком, над рекой на высоте 300 футов возвышалась главная крепость. Внешние укрепления крепости и стены, соединявшие ее с городом и палисадником, большей частью исчезли, но время и рука человека мало коснулись главных укреплений — глубокого рва, высеченного в твердой скале, с вырубленными по его бокам казематами, узорчатой стены цитадели, огромной башни, возвышавшейся над темными кровлями и скученными постройками деревни Les Andelys. Даже теперь среди развалин крепости мы можем понять торжествующий возглас царственного строителя, когда он увидел ее, поднимающейся к небу: «Как прекрасно мое детище, хотя ему всего один год!»
Беспрепятственное покорение Нормандии после сдачи замка Шато-Гайяр доказало потом проницательность Ричарда; но в его характере проницательность и дальновидность соединялись с наклонностью к грубому насилию и полным равнодушием к честности. «Я взял бы этот замок, если бы даже его стены были из железа!» — в гневе воскликнул Филипп II, узнав о его постройке. «Я отстоял бы его, даже если бы стены его были из масла», — вызывающе отвечал Ричард. Земля, на которой была построена крепость, принадлежала церкви, и архиепископ Руанский за ее захват наложил на Нормандию интердикт. Король встретил это насмешками и плел интриги в Риме до тех пор, пока интердикт не был снят: также он обратил мало внимания и на смутивший его придворных «кровавый дождь». «Если бы ангел с неба повелел Ричарду оставить его дело, говорил беспристрастный наблюдатель, — то и на это он ответил бы проклятием».
Двенадцатимесячная упорная работа действительно так укрепила границы Нормандии, что Ричард мог нанести Филиппу II давно задуманный удар. Не хватало только денег, и король со всей жадностью своего рода отнесся к толкам о сокровище, найденном на полях Лимузена. Говорили, будто барон Шалюс нашел двенадцать золотых рыцарей, сидящих вокруг золотого стола. Во всяком случае, там был клад, который и привлек Ричарда к стенам замка. Но последний упорно держался, и жадность короля перешла в дикие угрозы; он клялся перевешать всех мужчин, женщин и даже грудных детей. Среди этих угроз пущенная со стены стрела повергла его наземь. Он умер так же, как и жил, обуреваемый дикой страстью, удерживавшей его в течение последних семи лет от исповеди опасением того, что его заставят простить Филиппа II; в то же время он с царским великодушием простил поразившего его стрелка.
С его смертью анжуйские владения распались на части. Иоанн был признан королем Англии и Нормандии; герцогиня, его мать, обеспечила ему также Аквитанию; но Анжу, Мен и Турень присягнули Артуру, сыну его старшего брата Жоффруа, покойного герцога Бретани. Артуру повредило честолюбие Филиппа II, защищавшего его интересы; анжуйцы восстали против французских гарнизонов, при помощи которых Филипп II действительно подчинил себе область, и Иоанн был признан наконец государем всех владений своей семьи. Возобновление войны в Пуату оказалось роковым для соперника: застигнутый под стенами Мирбо быстрым маневром короля, Артур в качестве пленника был отвезен в Руан и там убит, как думали многие, самим его дядей.
Это грубое насилие сразу же вызвало восстание французских провинций, и в то же время Филипп II двинулся прямо на Нормандию. Легкость ее завоевания может быть объяснена лишь полным отсутствием сопротивления со стороны самих нормандцев. За полвека до того появление французов в стране заставило бы всех крестьян, от Авранша до Дьеппа, взяться за оружие, а теперь город за городом сдавались по первому требованию Филиппа II, и едва завоевание окончилось, как Нормандия стала одной из преданнейших провинций Франции. Многое здесь объясняется мудрым либерализмом, с которым Филипп II отнесся к притязаниям городов на свободу и самоуправление, а также превосходными силами и военным искусством, с каким было совершено завоевание.
Но полное отсутствие всякого сопротивления проистекало из более глубоких причин. Для нормандцев завоевание было переходом от одного иностранного властителя к другому, из которых Филипп II был даже ближе, чем Иоанн. Между Францией и Нормандией было много лет как вражды, так и дружбы; Нормандию и Анжу разделяло столетие жесточайшей ненависти. Сверх того, подчинение Франции было лишь осуществлением зависимости, давно уже существовавшей: Филипп II вступил в Руан как сюзерен нормандских герцогов; между тем подчинение анжуйскому дому было самым унизительным подчинением равному. Сознавая такое настроение нормандцев, Иоанн вынужден был отказаться от всякого сопротивления после неудачной попытки освободить замок Шато-Гайяр, с осады которого Филипп II и начал свое вторжение.
Искусство, с которым были задуманы сложные маневры для его спасения, доказало военную ловкость короля. Силы осаждавших были разделены Сеной на две части, из которых большая находилась в низине, у изгиба реки, а другой отряд был переправлен через нее для занятия Гамбонской долины и истребления припасов в окрестностях. Иоанн и предполагал разрезать французскую армию пополам, разрушив понтонный мост, служивший единственным средством сообщения между обоими отрядами, а затем напасть со всеми силами на французов, расположившихся в излучине реки и не имевших другого выхода, кроме моста. Если бы нападение было совершено так же искусно, как задумано, то оно привело бы к гибели Филиппа II; но оба натиска не были произведены в одно и то же время и поэтому были последовательно отражены.
Неудача сопровождалась полным распадом военной системы, при помощи которой анжуйцы удерживали Нормандию: казна Иоанна была пуста, и его наемники перешли к неприятелю. В отчаянии Иоанн обратился с воззванием к населению герцогства, но было уже слишком поздно: бароны договаривались с Филиппом II, города не могли сопротивляться французам. Отчаявшись получить содействие Нормандии, Иоанн отправился за море искать его, столь же напрасно, в Англии, но с падением замка Шато-Гайяр после его храброй защиты вся провинция без сопротивления перешла в руки французов.
В 1204 году Филипп II с таким же поразительным успехом обратился на юг: Мен, Анжу и Турень подчинились ему без особого сопротивления, а после смерти Элеоноры их примеру последовала и большая часть Аквитании. Уцелело немногое, кроме области к югу от Гаронны; из властителя огромной империи, простиравшейся от Тайна до Пиренеев, Иоанн сразу превратился в короля одной Англии. С падением замка Шато-Гайяр решилась и судьба Англии; грандиозные развалины на высотах Les Andelys тем и интересны, что представляют собой падение не только крепости, но и всей системы. С мрачной башни и разрушенных стен замка мы видим не только прелестную долину Сены, но и поросшую осокой равнину Реннимида.