Не одно только горячее рвение к новой вере увлекало нормандских пилигримов к святыням Италии и Палестины. Старая страсть северян к приключениям обратила пилигримов в крестоносцев, и цвет нормандского рыцарства, недовольный суровым правлением своих герцогов, принял участие в борьбе с мусульманами Испании или стал под знамена греков в их войне с арабами, завоевавшими Сицилию. Скоро нормандцы стали завоевателями под предводительством Роберта Гвискара, покинувшего свою родину в Котантене с одним только оруженосцем, но вскоре, благодаря мужеству и хитрости, ставшего во главе своих соратников в Италии.
Напав на греков, которым они служили до того, нормандские рыцари разбили их в сражении при Каннах и отняли у них Апулию; сам Гвискар руководил ими в завоевании Калабрии и торговых городов побережья, а сподвижники его брата Роджера после тридцатилетней войны приобрели Сицилию. Все эти завоевания соединились под властью одного княжеского дома, щедрости которого искусство обязано блеском Палермо и Монреале, а литература — первым расцветом итальянской поэзии. Вести об ограблении Юга разжигали жадность и предприимчивость населения Нормандии, где кипело еще столько жизни, а молва о подвигах Гвискара еще более воспламеняла пылкое честолюбие ее герцога.
Герцогом Нормандии был в то время Вильгельм Великий, как называли его современники, или Вильгельм Завоеватель, как он был прозван по одному событию нашей истории. До тех пор он только отчасти проявил величие неукротимой воли, широкие политические взгляды, высоту своих целей, выделявших его из ряда мелких авантюристов века. С самого детства, однако, не было момента, когда бы он не принадлежал к числу великих людей. Вся его жизнь была непрерывной борьбой со всякого рода затруднениями. Воспоминания о его происхождении сохранились в его прозвище Бастард (Незаконнорожденный). Его отец, герцог Роберт, увидел однажды в Фалезе дочь кожевника Арлетту, мывшую белье в ручейке; девушка понравилась герцогу и стала матерью его сына.
Отъезд Роберта на богомолье, из которого он так и не возвратился, оставил еще малолетнего Вильгельма главой самой буйной знати, и он рос среди измен и анархии, перешедших наконец в открытое возмущение. Восстание подняли округа Бессина и Котантена, где дольше всего сохранялись разбойничий дух и склонность к насилию. Весть о заговоре застигла Вильгельма в его охотничьем домике, и у него хватило времени только для того, чтобы броситься в реку с мятежниками за спиной. Кавалерийская схватка на скалах Валь-Эс-Дюн, к юго-востоку от Кана, дала Вильгельму власть над герцогством, и старая скандинавская Нормандия навсегда подчинилась влиянию новой цивилизации, проникавшей с французскими союзниками и языком.
Сам Вильгельм был ярким представителем этой переходной эпохи. В характере молодого герцога старый мир странным образом сливался с новым, пират сталкивался с политиком. Вильгельм был последним и самым грозным представителем северной расы. В его гигантской фигуре, непомерной силе, диком взгляде, отчаянной храбрости, бешеном гневе, беспощадной мстительности, казалось, воплощался дух «морских волков, так долго живших грабежом всего мира». «Вильгельм не имел во всем свете равного себе рыцаря», — говорили даже его враги. Люди и лошади падали под ударами копья мальчика-герцога в сражении при Валь-Эс-Дюн. Бешеная живость его характера выражалась в рыцарских приключениях его юности, в его борьбе всего с пятью солдатами против пятнадцати анжуйцев, в вызывающей поездке по земле, которой домогался у него Жоффруа Мартел, поездке с соколом на руке, как будто для него война и охота были одно и то же. Никто не мог натянуть его лук. Своей палицей он проложил себе путь сквозь цепь английских воинов к подножию знамени.
Он достигал наибольшей высоты именно в те моменты, когда другие приходили в отчаяние. Его голос гремел, как труба, когда он старался остановить своих солдат, обращенных в бегство натиском англичан при Сенлаке. Во время зимнего похода к Честеру он шел пешком во главе своих изнуренных войск и собственноручно помогал расчищать дорогу сквозь снежные сугробы. Вместе с нормандской смелостью в нем проявлялась и нормандская безжалостность. Когда жители Алансона в насмешку над его происхождением повесили на городских стенах сырые кожи с криками «Вот работа для кожевника!», то Вильгельм велел выколоть пленникам глаза, отрубить руки и ноги и бросить их в город. После своей величайшей победы он отказал телу Гарольда в погребении.
Сотни жителей Гемпшира были выгнаны из их жилищ, чтобы очистить ему место для охоты, а опустошение им Нортумбрии превратило север Англии в безлюдную пустыню. Жестокость и беспощадность сквозили в самих его шутках. Когда он состарился, то французский король Филипп насмеялся над неуклюжей полнотой Вильгельма и, когда болезнь уложила его в постель в Руане, сказал: «У Вильгельма такие же долгие роды, как у женщины». «Когда я встану, — побожился Вильгельм, — я побываю у обедни в стране Филиппа и щедро одарю церковь за счастливые роды; я принесу ей тысячу свечей. Этими свечами будут пожары, при свете которых заблещет сталь». В пору жатвы вдоль французской границы запылали города и села во исполнение обета Вильгельма.
Та же суровость характера сказалась и в его любви к уединению. Он обращал мало внимания на любовь или ненависть людей. Суровый взгляд, гордость, молчаливость и дикие порывы гнева наводили страх на его приближенных. «Он был так могуч и свиреп», — писал английский летописец, — что никто не осмеливался противоречить его воле». Он был любезен только с Ансельмом, и это еще сильнее оттеняло общую суровость его тона. Сам гнев его мало проявлялся в словах. «Ни с кем не говорил Вильгельм, и никто не осмелился заговорить с ним», когда он получил известие о восшествии на престол Гарольда. Только уходя из дворца в глушь лесов, Вильгельм становился другим человеком. «Он любил диких ланей и оленей, как будто был их отцом, и человек, виновный в их убийстве, подвергался ослеплению». Сама смерть застала Вильгельма таким же одиноким, каким прожил он всю свою жизнь. Когда король испустил последний вздох, то вельможи и священники разбежались, и обнаженное тело Завоевателя осталось распростертым на полу.
Гений Вильгельма превратил его из чистого норманна в великого полководца и политика. За ростом нормандского могущества ревниво следил граф Анжуйский Жоффруа Мартел, и ему удалось вооружить против Вильгельма французского короля. Опасность превратила Вильгельма из странствующего рыцаря в стратега. Когда французская армия перешла границу, он осторожно держался на ее флангах, пока на одну из ее частей, расположившуюся в маленьком городке Мортемер, не напали врасплох его воины и не разбили ее наголову. Другую дивизию теснил сам герцог, когда Ральф де Тени, взобравшись на дерево, передал ей известие о гибели их товарищей. «Вставайте, вставайте, французы! Вы спите слишком долго; идите хоронить ваших друзей, лежащих мертвыми в Мортемере».
Через четыре года новое, еще более грозное вторжение французов в Нормандию было встречено Вильгельмом с тем же искусством. Он холодно смотрел на ограбление своих городов и аббатств, опустошение Бессина, разграбление Кана и уклонялся от сражения до тех пор, пока французы не приготовились перейти при Варавилле Див с целью проникнуть с огнем и мечом в богатый округ Лизье. Но едва перешла реку половина армии, как Вильгельм напал на ее тыл, и сражение, как и предвидел герцог, продолжалось до тех пор, пока подъем воды не разделил французов надвое. Столпившиеся на узкой плотине всадники, пехотинцы и обозы гибли под дождем нормандских стрел. Никто не спасся, и французский король, беспомощно смотревший с другого берега на поражение своей армии, отправился умирать домой.
Смерть Жоффруа Мартела избавила Вильгельма от соперника среди князей Франции. Лежавший между Нормандией и Анжу Мен признал без борьбы его власть, а Бретань, приставшая к союзу его врагов, была приведена в покорность одним походом.
Эта внешняя деятельность не отвлекала внимания герцога от положения самой Нормандии. Трудно было обеспечить мир и порядок в стране, полной буйных и хищных баронов. «Нормандцев, — говорил один из их поэтов, — надо держать под пятой; тот только может распоряжаться ими, кто умеет обуздывать их». Вильгельм «никогда не любил разбойников». Его покровительство торговцам и крестьянам в первые десять лет его правления вызывало постоянные восстания баронов. Во главе недовольных становились его собственные родственники, призывавшие на помощь французского короля. Но победы при Мортемере и Варавилле отдали мятежников в его власть. Одни из них томились в темницах, другие подверглись изгнанию и присоединились к завоевателям Апулии и Сицилии.
Упрочив в стране мир и порядок, Вильгельм обратился к реформе церкви. Архиепископ Руанский, большой любитель охоты и пиров, был поспешно сменен, и на его место поставлен ученый и благочестивый француз. Частые соборы под руководством герцога заботились об улучшении нравственности духовенства. Школа в Беке, как мы уже знаем, стала центром просвещения, и Вильгельм с тонким пониманием людей, составлявшим выдающуюся черту его гения, сделал Ланфранка своим главным советником.
В споре с папой, вызванным браком герцога и Матильды Фландрской, Ланфранк принял сторону Рима, и в наказание за это Вильгельм повелел ему оставить Нормандию. Пока приор садился на свою единственную хромую лошадь, он был застигнут герцогом, нетерпеливо ожидавшим его отъезда. «Дай мне лошадь получше, тогда я и уеду поскорее», — невозмутимо сказал ломбардец, и гнев герцога перешел в хохот и расположение. С этого времени Ланфранк стал его министром и советником не только по делам герцогства, но и по исполнению более смелых планов, внушенных ему положением Англии.
В течение последнего полувека Англия и Нормандия сближались все теснее. В конце правления Ричарда Бесстрашного нападение датчан на Англию было поддержано Нормандией, и их флот зимовал в ее гаванях. В отместку за эту поддержку Этельред послал свой флот опустошить Котантен, но нападение было отбито и спор прекращен браком Этельреда и Эммы, сестры Ричарда Доброго. Затем Этельред с детьми нашел себе в Нормандии убежище от преследований датчан, и, если верить нормандским рассказам, только мерзкий ветер помешал нормандскому флоту восстановить изгнанников на английском престоле. Мирное призвание Эдуарда, казалось, открывало Англию норманнам; лишь только произошло изгнание Годвина, как герцог Вильгельм появился при английском дворе и, как уверял он впоследствии, получил от короля обещание передать ему престол.
Если такое обещание и было дано, то оно ровно ничего не значило без утверждения «собранием мудрых». К тому же возвращение в Англию Годвина положило конец надеждам Вильгельма. Говорят, они возродились снова благодаря буре, прибившей Гарольда во время его плавания по Ла-Маншу к французскому берегу. Вильгельм вынудил его поклясться на мощах святых и обещать поддержку его притязаниям в отплату за разрешение вернуться в Англию. Но вслед за известием о смерти Эдуарда пришла весть о восшествии на престол Гарольда; после бешеного взрыва гнева Вильгельм решил поддержать свое требование силой оружия. Вильгельм требовал себе не короны, а лишь права, которым воспользовался после своей победы, — явиться на нее претендентом, и он думал, что оно дано ему прямым обещанием Исповедника. Мешавшее этому поспешное избрание Гарольда он не признавал законным. Но такое конституционное притязание было нераздельно соединено с гневом на Гарольда и желанием отомстить ему за клятвопреступление.
Трудности предприятия Вильгельма были огромны. Он не мог рассчитывать ни на какую поддержку в самой Англии, у себя же ему приходилось выпрашивать согласие на поход у недовольных баронов, собирать людей со всех концов Франции и готовить их в течение нескольких месяцев; приходилось также создавать флот, рубить деревья, строить и спускать на воду корабли, формировать для них экипажи и среди всего этого находить время для дел правления и переговоров с Данией, Францией, Бретанью, Анжу, Фландрией и Римом. Затруднения его противника были едва ли меньшими. Гарольду грозило вторжение не только Вильгельма, но и его собственного брата Тостига, укрывшегося в Норвегии и выпросившего себе помощь у ее короля Гарольда Хардрада.
Собранные Гарольдом сухопутные и морские силы уже несколько месяцев охраняли берега. Его постоянное войско составлял отряд гвардейцев, но их численность позволяла им служить только ядром армии. С другой стороны, общее ополчение легко было собрать для одной битвы, но трудно было содержать долгое время. Собрать ополчение—значило на время прекратить все работы: люди, собравшиеся под знаменами короля, были земледельцами. Его военными кораблями были простые рыболовные суда. В сентябре удерживать их вместе оказалось невозможным, но, едва они разошлись, как над государством разразилось две бури, так долго собиравшихся; перемена в направлении ветра облегчила действия флота Вильгельма, но еще раньше ветер, удерживавший герцога, принес к берегам Йоркшира армию Гарольда Хардрада. Король с наличным войском поспешил к северу и отразил пришельцев в решительной битве при Стамфордбридже близ Йорка, но прежде чем он успел возвратиться в Лондон, нормандское войско переправилось через море, и Вильгельм, высадившись 28 сентября в Певенси, стал опустошать берег с целью принудить Гарольда к сражению.
Страшное разорение берегов, действительно, заставило Гарольда поспешить из Лондона на юг, но король все-таки благоразумно воздержался от битвы теми силами, которые он наскоро успел собрать под свои знамена. Если бы ему пришлось дать сражение, то он думал дать его на избранной им самим позиции и потому, подойдя к берегу, чтобы остановить опустошения Вильгельма, укрепился на холме, известном под названием Сенлак, вблизи Гастингса. Эта позиция прикрывала Лондон и заставила Вильгельма стянуть свои силы. Но стягивать армию, существующую за счет грабежей, значило обрекать ее на голод, и потому для Вильгельма не оставалось выбора между решительной победой и гибелью.
Ранним октябрьским утром герцог повел свои войска по возвышенности от Гастингса к устью Тельгема. С этого места нормандцы увидели английскую армию, тесно построенную за окопами и частоколом на высотах Сенлака. Ее правый фланг был прикрыт болотом, а левый — самую опасную часть позиции — защищали телохранители Гарольда в полном вооружении, с громадными секирами; над ними развевались Золотой дракон Уэссекса и королевское знамя. Остальная часть позиции была занята толпами полувооруженных крестьян, собравшихся по призыву Гарольда для борьбы с врагом. Своих рыцарей Вильгельм направил в центр этой грозной позиции, а фланги велел атаковать французским и бретонским наемникам. Общая атака нормандской пехоты открыла сражение; впереди ее ехал менестрель Тайлефер, бросавший в воздух и снова ловивший свой меч и распевавший при этом песню о Роланде. Он первый из нормандцев нанес удар, первый и пал. Тщетно пытались нормандцы овладеть крепкой изгородью, из-за которой сыпались дротики и удары секир, слышались дикие крики: «Вон! вон!» За отражением пехоты последовало отражение конницы.
Несколько раз собирал герцог войско и водил его к роковой изгороди. Весь боевой пыл, клокотавший в его нормандской крови, вся беззаветная храбрость, обеспечившая ему победу на склонах Валь-Эс-Дюн, соединились в этот день с хладнокровием, стойкостью и неистощимой находчивостью, проявленными им в битвах при Мортемере и Варавилле. Бретонцы с левого фланга попали в болото и пришли в расстройство; паника охватила все войско, когда разнесся слух о том, что герцог убит. «Я жив, — закричал тогда Вильгельм, сняв с головы свой шлем, — я жив и, с божьей помощью, еще одержу победу!» Взбешенный неудачей, герцог ринулся прямо на королевский штандарт; его сбили с коня, но он своей тяжелой палицей сразил Гирта, брата короля. Выбитый опять из седла, он своей рукой поверг на землю всадника, не уступившего ему коня. Среди грохота и шума битвы он увидел бегство части своей армии, остановил её и использовал для победы. Хотя частокол был прорван его бешеной атакой, но стена из щитов стоявших за ним воинов все еще удерживала нормандцев; тогда притворным бегством Вильгельм выманил часть англичан из их неприступной позиции, затем обратился против пришедших в беспорядок преследователей, прорвался сквозь покинутые линии и овладел центром позиции.
Тем временем французы и бретонцы удачно поднялись на флангах. В три часа холм представлялся взятым; в шесть битва еще кипела вокруг штандарта и дружинники Гарольда стойко бились на том месте, где впоследствии был воздвигнут главный алтарь аббатства Битвы. Наконец герцог выдвинул вперед стрелков, и тучи их стрел сильно разредили густые массы, столпившиеся вокруг короля; при закате солнца стрела поразила в правый глаз самого короля Гарольда; он пал среди знамен, и битва закончилась отчаянной схваткой над его трупом. Ночь прикрыла бегство англичан; Вильгельм Завоеватель поставил свою палатку на том самом месте, где пал Гарольд, и они «сели есть и пить среди трупов».
Обеспечив за собой владения Ромней и Дувр, герцог двинулся через Кентербери на Лондон. Интриги партий уже работали в его пользу. Король пал вместе со своими братьями, и из дома Годвина не осталось ни одного претендента на корону, да и из прежнего королевского рода уцелел один лишь мальчик, сын старшего из детей Эдмунда Железнобокого, Эдгар Этелинг, отец которого бежал от преследования Кнута в Венгрию. Этот мальчик и был избран королем, но избрание его мало помогло национальному делу. Вдова Исповедника отдала Вильгельму Уинчестер. Собравшиеся в Лондон епископы склонялись к покорности. Сами лондонцы не знали, что делать, когда Вильгельм, пройдя мимо стен, предал пламени Саутуорк.
Королю ребенку необходима была поддержка графов Мерсии Эдвина и Нортумбрии Моркера, но Вильгельм перешел Темзу и, вступив в Херефордшир, грозил отрезать их графства; это заставило обоих графов поспешить к себе домой, а затем тотчас сдался Вильгельму и Лондон. Сам Эдгар явился во главе делегации к Вильгельму предложить ему корону. «Они преклонились перед ним по необходимости!» патетически восклицал английский летописец, но, в сущности, они преклонились перед нормандцем так же, как некогда преклонились перед датчанином, и Вильгельм принял корону совсем в духе Кнута. Лондон, правда, был обеспечен постройкой крепости, превратившейся потом в Тауэр, но Вильгельм желал царствовать не как завоеватель, а как законный король. Он принял корону в Вестминстере из рук архиепископа Элдреда среди криков «Да! да!» своих новых английских подданных. Он наложил штрафы на крупных землевладельцев в наказание за сопротивление, признанное теперь мятежом, но, за исключением этого, все меры Вильгельма указывали на его желание править, как подобало наследнику Эдуарда или Альфреда.
Правда, большая часть Англии еще оставалась в стороне, и едва ли можно сказать, что его признавали королем Нортумбрия или большая часть Мерсии. Зато к востоку от линии между Норвичем и Дорсетширом власть Вильгельма была бесспорна, и этой частью он управлял как английский король. Свое войско он содержал в строгой дисциплине, ни в чем не менял законов и обычаев, признавал привилегии Лондона особой грамотой, и поныне хранящейся в качестве самого почтенного памятника старины в лондонских архивах. Мир и порядок были восстановлены. Вильгельм даже пытался, хотя и тщетно, выучиться английскому языку, чтобы лично судить подданных в суде. Королевство казалось настолько умиротворенным, что через несколько месяцев после Сенлакского сражения король Вильгельм, оставив Англию на попечение своего брата Одо, епископа Байе, и министра Вильгельма Фиц Осберна, вернулся на время в Нормандию.