Британия становилась Англией в течение пятисот лет после высадки на ее берега Генгеста, и ее покорение окончилось поселением завоевателей, принятием ими христианства, появлением национальной литературы, несовершенной цивилизации и грубого политического порядка. Но в течение всего это го периода времени все попытки слить различные племена завоевателей в единую нацию терпели неудачи. Усилия Нортумбрии распространить свое управление на всю Англию разбились о сопротивление Мерсии и Уэссекса.
Наконец, самому Уэссексу, во главе которого стояли великие короли и государственные деятели, едва удалось установить в стране видимое единство, как стремление к местной независимости снова воскресло при первом призыве к ней датчан. Самое верховенство переходило от одного государства к другому: то север властвовал над югом, то наоборот, — юг над севером, но какие титулы ни носили бы короли, каким сильным ни казалось бы их управление, нортумбриец не становился от этого вест-саксом, а датчанин-англичанином. Общие национальные симпатии, правда, уже несколько объединяли страну, но настоящее национальное объединение было еще впереди.
В продолжение двух столетий, отделяющих бегство Этельреда из Англии в Нормандию, от бегства Иоанна из Нормандии в Англию, наша история представляет историю иноземного управления. За королями датскими следовали короли нормандские, за ними — короли анжуйские. При всех этих королях англичане были народом подчиненным, покоренным и управляемым иностранными повелителями, но именно в эти годы чужеземного владычества Англия и стала настоящей Англией. Провинциальные различия исчезли под давлением чужеземцев; это же давление загладило и вред, причиненный национальному строю переходом свободных земледельцев к ленной зависимости от лордов. Сами лорды превратились в «средний класс» с тех пор, как иностранные бароны выгнали их из принадлежавших им усадеб и сами заняли их.
Эта перемена сопровождалась постепенным превращением класса крепостных и полукрепостных крестьян в класс почти свободных людей. Создавшийся таким образом средний класс был подкреплен ростом торгового класса в городах. Иностранные короли содействовали развитию торговли и промышленности охраной правосудия и порядка, а вместе с тем возрастало и политическое значение купечества. Города Англии, в начале этого периода бывшие, большей частью, простыми селами, богатели настолько, что могли за деньги приобретать от короля разные права и вольности. Права самоуправления, свободы слова, общего совещания, перешедшие было от целого народа к одной знати, ожили теперь в хартиях и собраниях горожан.
С политическим развитием шло рука об руку и духовное возрождение. Занятие епископских и аббатских кафедр чужестранцами, говорившими на непонятном языке, отделило высшее духовенство от низшего и от народа; но религия стала живым делом, когда перешла к самому народу, а отшельники и монахи проложили в духовной жизни путь к самому сердцу целой нации. В то же время установление (благодаря завоеванию) более тесных отношений с материком сблизило Англию с художественным и литературным движением других стран. Прежняя умственная косность исчезла, и Англия украсилась великолепными зданиями и оживленными школами. Время для этих успехов принес долгий мир, которым Англия была обязана твердому управлению своих королей; их политическое искусство дало ей административный порядок, а их судебные реформы положили основы ее праву. Короче говоря, двухвековой суровой дисциплине чужестранных королей обязаны мы не только богатством и свободой, но и самой Англией.
Первым из наших иностранных властителей был датчанин. Страны севера, столько времени выбрасывавшие на берега Англии и Ирландии шайки пиратов, превратились теперь в относительно благоустроенные государства. Целью Свейна было создание великой скандинавской империи, главой которой должна была служить Англия. Выполнение этого плана было прервано на некоторое время смертью Свейна, но затем за него с еще большей энергией взялся его сын Кнут. Страх перед датчанами был еще так велик в Англии, что не успел Кнут появиться у ее берегов, как уже Уэссекс, Мерсия и Нортумбрия признали его своим повелителем и снова низложили Этельреда, возвратившегося было после смерти Свейна. В 1016 году смерть Этельреда возвела на престол его сына, Эдмунда Железнобокого; преданность лондонцев позволила ему несколько месяцев сопротивляться датчанам, но решительная победа при Ассендене и смерть соперника отдали во власть Кнуту все королевство.
Датчане стали завоевателями Англии, но они не были для нее чужестранцами в том смысле, в каком позже являлись чужестранцами нормандцы. Их язык мало отличался от английского, и они не принесли с собой ни новой системы землевладения, ни нового государственного порядка. Кнут правил не как завоеватель, а как настоящий король. Расположение и спокойствие Англии были ему необходимы для осуществления его широких планов на севере, где оружие англичан помогло ему впоследствии объединить Данию и Норвегию под своей властью. Распустив поэтому свое датское войско и сохранив только отборный отряд телохранителей, Кнут смело положился на поддержку населения, которому обеспечил правосудие и порядок. Целых двадцать лет он преследовал, по-видимому, одну цель — изгладить из памяти англичан чужеземное происхождение его управления и кровопролитие, которым оно началось.
Переменам в политике соответствовали и перемены в самом Кнуте. Когда он впервые появился в Англии, то показал себя типичным скандинавом: вспыльчивым, мстительным, соединявшим в себе хитрость и кровожадность дикаря. Его первым правительственным действием был целый ряд убийств. Эдрик Мерсийский, с помощью которого он получил корону, был по его приказанию зарублен топором; затем был лишен жизни Эдвиг, брат Эдмунда Железнобокого, детей которого он преследовал даже в укрывшей их Венгрии. Но из дикаря Кнут превратился в мудрого и рассудительного короля. Будучи иностранцем, он тем не менее возвратился к «закону Эдгара», к древней Конституции страны, и не делал никакого различия между датчанами и англичанами. Учреждением четырех графств — Мерсийского, Нортумбрийского, Уэссекского и Восточно-английского — он признал провинциальную самостоятельность, но подчинил их сильнее прежнего. Он даже проникся патриотизмом, восстававшим против иноземцев.
Церковь была центром национального сопротивления датчанам, но Кнут старался всячески обрести ее расположение. Он почтил память убитого архиепископа Эльфги перенесением его тела в Кентербери и пытался изгладить воспоминание об опустошениях своего отца щедрыми дарами монастырям. Он защищал английских пилигримов от альпийских баронов-грабителей. Его любовь к монахам выразилась в песне, сложенной им, когда он слушал их пение в Или: «Весело пели монахи Или, когда король Кнут плыл к ним через обширные воды, окружавшие их аббатство. Гребите, лодочники, ближе к берегу, послушаем, что поют монахи».
Послание Кнута из Рима к его английским подданным указывает на величие его характера и благородное понятие о королевском достоинстве. «Я дал Богу обет вести во всем праведную жизнь, — писал король, — управлять справедливо и богоугодно моим государством и моими подданными и воздавать должное всем. Если до сих пор я сделал что-нибудь несправедливое по молодости или небрежности, то я готов вполне загладить это». Ни один королевский чиновник ни из страха перед королем, ни ради чьего-либо расположения не должен соглашаться на несправедливое дело, не должен делать зла ни богатому, ни бедному, «если только он ценит мою дружбу и свое собственное благо». Отдельно останавливался он на несправедливом вымогательстве: «Я не хочу, чтобы для меня собирали деньги неправедными путями». «Я посылаю это письмо раньше себя, — заключал Кнут, — чтобы весь народ моего государства мог порадоваться моим добрым делам, ибо, как вы сами знаете, никогда я не щадил и не буду щадить себя и своих трудов для того, что нужно и полезно моему народу».
Величайшим благодеянием для народа во времена правления Кнута был мир. С него началось то внутреннее спокойствие, которое отличает нашу дальнейшую историю. В течение двухсот лет, за исключением тяжелой эпохи нормандского завоевания и смут при Стефане, только Англия из всех европейских государств наслаждалась безмятежным спокойствием. Войны ее королей велись далеко от ее пределов — во Франции, Нормандии или, как в случае Кнута, в далеких странах Севера. Твердое правление обеспечивало порядок внутри страны. Отсутствие внутренних распрей, а также истощения Англии страшными вторжениями датчан, ее долговременное спокойствие обусловили возрастание богатства и благосостояния страны.
Тем не менее, большая часть Англии еще не была возделана. Большие пространства были покрыты лесом, кустарником и вереском. На западе и востоке тянулись обширные топи; болота длиной в сотню миль отделяли Восточную Англию от центральных ее областей, а такие местности, как Гластонбери или Ательней, были почти недоступны. На болотистой почве, окружавшей Беверлей, водились еще бобры, лондонские ремесленники охотились за вепрями и дикими быками в лесах Хемпстеда, в то время как волки бродили вокруг усадеб на севере. Но мир и, как следствие его, развитие промышленности преображали пустыню: олень и волк бежали от человека, топор земледельца расчищал леса, на вырубках вырастали деревни. Расширение торговли было заметно в богатых портовых городах восточного побережья. Торговали, вероятно, звериными шкурами, канатами и корабельным лесом, но в основном железом и сталью, которые долго поставляла в Британию Скандинавия.
Сами датчане и норвежцы открыли гораздо более широкое поле торговли, нежели северные моря; их барки ходили в Средиземное море, а по рекам России они доставляли товары в Константинополь и на Восток. «Что ты привез нам?» — спрашивают купца в старинном английском диалоге. «Я привез шкуры, шелк, драгоценные камни и золото, — отвечает он, — и, кроме того, разную одежду, вино, масло, слоновую кость, бронзу, медь, олово, серебро и многое другое». Купцы из Прирейнских земель и Нормандии заходили со своими кораблями в Темзу, на грубых набережных которой складывались самые разнообразные товары: перец и пряности с Дальнего Востока, корзины с перчатками и платьем, быть может, ломбардского производства, мешки с шерстью, железные изделия из Льежа, бочонки с вином и уксусом из Франции и, наряду со всем этим, продукты сельского хозяйства страны — сыры, масло, сало, яйца, свиньи и другая живность.
Главной целью Кнута было завоевать любовь своего народа, и все предания свидетельствуют о том, как успешны были его старания, но величие его дела обусловливалось исключительно его личными качествами, и с его смертью созданная им империя сразу распалась на части. Вступление на престол Англии его сына Гарольда на несколько лет отделило ее от Дании, но затем обе страны снова объединились под властью второго сына Кнута — Гарткнута. Беззакония преемников превратили в ненависть популярность, приобретенную было Кнутом. Долгий мир внушил народу отвращение к новому взрыву кровопролития и насилия. «Никогда не видала Англия такого кровавого дела со времен прихода датчан», — пел народ, когда воины Гарольда схватили возвратившегося в Англию Альфреда, брата Эдмунда Железнобокого, перебили каждого десятого человека из его сторонников, продали остальных в рабство, а самого Альфреда ослепили и оставили умирать в Или.
Еще более жестокий, чем его предшественник, Гарткнут вырыл из могилы тело брата и бросил его в болото, а восстание против своих телохранителей в Уорчестере он подавил сожжением города и разгромом всей провинции. Его смерть была достойна его жизни: «Он умер во время попойки в доме Осгода Клапа в Ламбете». Англия многое терпела от королей, подобных этим, но их преступления помогли ей отказаться от невозможной мечты Кнута. Еще более варварский, чем она сама, север не мог дать ей новых начал цивилизации и прогресса. Осознание этого и ненависть к правителям, подобным Гарольду и Гарткнуту, в соединении с уважением к прошлому содействовали восстановлению на престоле потомков Альфреда.