Едва началось национальное объединение, как кратковременное величие Уэссекса было низвергнуто датчанами. В продолжение всей той эпохи, когда в Британии происходили не только борьба, но и установление гражданского порядка, жители Скандинавии и островов Балтийского моря оставались совершенно чуждыми христианскому миру и боролись за существование лишь с суровым климатом, бесплодной почвой да морскими бурями. Набеги и морские грабежи пополняли их скудные средства для жизни, и вот, в конце VIII века, эти разбойники выступили за пределы тесной области побережья северных вод.
Не успел Эгберт подчинить своей власти всю Британию, как в Англии появились викинги, или «люди заливов», как называли тогда приезжих авантюристов, и двинулись на юг, к Темзе. На первый взгляд, можно было подумать, что колесо истории повернулось на триста лет назад. Норвежские фиорды и фризские отмели опять начали выбрасывать на берега Англии целые флоты пиратов, точь-в-точь, как это было во дни Генгеста и Кердика. Повторился тот же панический ужас при виде черных лодок пришельцев, проникавших в глубь страны по рекам или пристававших к островам, те же страшные сцены, сожжение жилищ, избиение людей, захват женщин для рабства или позора, метание детей на копья или продажа их на рынках, — словом, все то же, что происходило в Британии при нашествии англов. Опять христианских священников при самых алтарях убивали поклонники Одина, опять литература, искусство, религия, гражданственность исчезли под ударами северян, как исчезли они за три века перед тем.
Но когда гроза миновала, страна, люди, правление появились опять в прежнем виде, Англия осталась Англией. Победители растворялись среди массы побежденных, и культ Одина уступил без борьбы культу Христа. Тайна различия между двумя нашествиями на Британию состояла в том, что на этот раз борьба велась между совершенно различными расами, т.е. не было борьбы между бриттами и германцами или между англами и уэльсцами. Образ жизни пришельцев был образом жизни предков англичан: их обычаи, религия, социальный строй еще не совсем исчезли из самой Англии. Скандинавы были родичами англов, перенесшими снова в Британию некогда общий для тех и других варварский быт. Нигде в Европе борьба не была такой свирепой, потому что нигде сражавшиеся не были столь родственными по крови и языку, но именно по этой же причине нигде слияние двух народов не было столь мирным и полным.
Британия должна была выдерживать нападение с двух сторон: северяне Норвегии двинулись на запад, к Шетландским и Оркнейским островам, и оттуда направились к Ирландии, в то время как родичи англов, жившие на месте их старой отчизны, двигались около берегов Фрисландии и Галлии. Замкнутая таким образом между двумя линиями неприятелей, Британия составила центр их враждебных операций, и к концу царствования Эгберта их нападения уже направлялись на окраины вестсаксонского государства. Разорив Восточную Англию и Кент, пришельцы поплыли по Темзе с целью ограбить Лондон; в это же время их единомышленники призывали к восстанию весь Корнуолл — прибавилась новая опасность. Тем не менее Эгберт разбил объединенные силы неприятелей при Генгестдене, что затянуло неравную борьбу еще на несколько лет.
Король Этельвульф, который наследовал Эгберту в 839 году, ревностно защищал свое государство и в двух сражениях, при Шармоуте и Аклее, из которых в первом потерпел поражение, а во втором одержал победу, лично командовал своими войсками против морских разбойников; он усмирил также северных уэльсцев, которые, пользуясь случаем, подняли против него оружие. Невзирая на то, что скандинавы и уэльсцы терпели поражение за поражением, опасность все-таки росла из года в год. На защиту христианской религии, оскверняемой язычниками, поднялось и духовенство. Суитен, епископ Уинчестерский, стал министром Этельвульфа, а Ильстан, епископ Шерборнский, находился в рядах воинов креста и участвовал в изгнании неприятеля из устья Перрета. Новое тяжелое поражение скандинавов повлекло за собой небольшую передышку. В 858 году Этельвульф умер и на восемь лет норманны оставили страну в покое.
Однако эти набеги были лишь прелюдией к страшной буре. До сих пор речь шла лишь о разбойничьих вторжениях неприятеля, но вскоре встал вопрос о полном завоевании острова. Эту задачу взял на себя другой северный народ — датчане. При Этельреде, третьем сыне Этельвульфа, вступившем на престол после кратковременного царствования его двух братьев, новое нашествие наводнило Британию. Характер нападения на этот раз был совсем иной: действовали не маленькими отрядами, имевшими целью грабеж и насилие, а целой регулярной армией, задачей которой были завоевание острова и постоянное на нем поселение. В 866 году датчане высадились в Восточной Англии и ближайшей же весной направились через Гембер на Йорк. Обычные гражданские междоусобицы происходили в это время в Нортумбрии, где двое претендентов оспаривали друг у друга королевскую корону.
При виде неминуемой опасности соперники объединились, выступили против общего врага и оба пали мертвыми под стенами своей столицы. Нортумбрия подчинилась датчанам, и сама Мерсия спаслась только благодаря помощи короля Этельреда. Ноттингемский мир, которым Этельред в 868 году спас от гибели Мерсию, повлек за собой поход неприятеля к богатым аббатствам в Фен, и вслед за тем запылали Питерсборо, Кроуленд и Или; жившие в них монахи бежали или были перебиты на развалинах монастырей. Отсюда датчане бросились неожиданно на Восточную Англию, король которой Эдмунд, взятый ими в плен и приведенный к их предводителю, был привязан к дереву и расстрелян стрелами. Его мученическая кончина от рук язычников сделала его святым Себастьяном английской легенды. В позднейшие дни его фигура изображалась на разноцветных стеклах храмов на восточном берегу и над его могилой возвысилось величественное аббатство Сент-Эдмундсбери. Это был и последний восточноанглийский вице-король; его королевство было не только покорено, но через десять лет и разделено между датскими воинами, предводитель которых, Гутрум, надел на себя корону. Как велик был наведенный датчанами страх, видно из примера Мерсии, которая, не будучи еще покоренной, тем не менее преклонилась перед завоевателями и уплатой дани признала их в 870 году своими повелителями.
В течение четырех лет все достижения Эгберта были уничтожены, Англия к северу от Темзы —насильственно отторгнута от власти Уэссекса. Такое быстрое завоевание Нортумбрии, Мерсии и Восточной Англии датчанами было возможно только благодаря характеру отношений побежденных королевств к Уэссексу. Для них покорение их датчанами было не более чем простой сменой повелителей, и были даже люди, предпочитавшие владычество датчан владычеству вест-саксов. Это было новым доказательством чрезвычайной трудности слияния королевств в единый народ. Теперь для Уэссекса настало время борьбы уже не за господство, а лишь за существование.
Страна казалась парализованной ужасом. За исключением своего похода к Ноттингему, Этельред ничего не сделал для спасения подвластных ему королевств. Но когда датчане двинулись вверх по Темзе, к Ридингу, то вест-саксы начали отчаянно сражаться за свою родину. Неприятель проник в самое сердце Уэссекса и достиг высот над долиной Белого Коня (Vale of White Horse). Отчаянная битва заставила вестсаксов отступить от Эшдоуна и занять неприступную позицию на узкой полосе земли между Кеннетом и Темзой; к тому же они усилились прибывшим еще подкреплением. Во время борьбы Этельред умер и оставил своего младшего брата Альфреда вести тяжелую войну с неприятелем. Прежде чем молодой король успел собраться с силами, враги расположились уже в Уилтоне, и последовавшие вслед за тем несколько поражений заставили Альфреда заплатить дань за удаление пиратов и отдых на несколько лет для своего государства.
От проницательности Альфреда не укрылось то, что датчане согласились уйти только затем, чтобы собраться с силами для нового нападения; едва прошло три года, как они снова напали на Мерсию, и ее вице-король бежал за море и уступил трон даннику пришельцев. Из Рептона половина их армии двинулась на север к Тайну, колонизируя и возделывая страну, в которой уже почти нечего было грабить, в то время как Гутрум повел остальных в Восточную Англию, чтобы там приготовиться к новому нападению на Уэссекс в следующем году. Серьезность предстоявшей борьбы заставила датчан напрячь все свои силы и, лишь пополнив свои силы прибывшими отовсюду подкреплениями, Гутрум двинулся на юг. В 876 году его флот появился при Уэргеме, и когда Альфред изгнал его оттуда, датчане ринулись на Эксетер и соединились с уэльсцами.
Всю зиму готовился Альфред к новой борьбе. В начале весны его армия окружила город, а наемный флот курсировал вдоль берегов для предупреждения неприятельской высадки. Видя своих товарищей в опасности, часть датских сил, остававшихся в Уэргеме, села на суда с целью оказать им помощь, но буря разбила их о суонеджские скалы, и тогда осажденных в Экзетере голод вынудил к сдаче и клятвенному обещанию оставить Уэссекс. На деле они удалились в Глостер, но едва Альфред распустил свои войска, как окрепшие с прибытием новых жаждавших грабежа шаек датчане опять появились у Чиппингема и стали производить в стране страшные опустошения.
Это было такой неожиданностью, что в течение месяца или двух охватившая Уэссекс паника парализовала всякую возможность сопротивления. Альфред с небольшим количеством воинов вынужден был удалиться в укрепление, наскоро воздвигнутое на острове Ательней, среди Перретских болот, откуда он мог тщательно следить за передвижением врагов.
С наступлением весны он призвал сомерсетских танов под свои знамена и с набираемыми во время самого похода войсками двинулся через Уилтшир на датчан. Он встретился с ними при Эддингтоне, нанес им жестокое поражение и после двухнедельной осады вынудил их сдаться. Гутрум был крещен в христианскую веру, после чего в Сомерсете был заключен торжественный Уэдморский мир. Однако по условиям этого мира большая часть Британии переходила во владение датчан. Вся Нортумбрия, а также Восточная и половина Центральной Англии достались пришельцам. В этой «Дейнло» (Dane law), как стали называть принадлежащую датчанам страну, завоеватели поселились среди побежденных как господа и собственники земли — плотнее на север и восток и реже в центральной части, но повсюду они ревниво сохраняли свое прежнее стремление к изоляции и собирались отдельными «heres», или армиями, вокруг городов, соединенных в непрочные конфедерации. Уэдморский мир спас, в сущности, только Уэссекс, но, спасая Уэссекс, он спасал Англию. Паника начала проходить, прекратились и опустошительные набеги с севера. Всего-навсего одна схватка нарушила пятнадцатилетний мир.
Уэдморский мир направил мысли Альфреда на еще более благородные заботы, нежели освобождение Уэссекса от датчан. «Всю мою жизнь, — писал король в конце своего жизненного пути, — я старался прожить достойным человека образом», и когда смерть стояла уже у его одра, то он говорил о своем желании «оставить будущим поколениям память о себе ничем другим, как добрыми делами». Его желание более чем исполнилось, и память о жизни и деяниях благороднейшего из английских правителей дошла до нас живой и ясной сквозь всю мглу преувеличений и легенд. Если сфера политической или духовной деятельности Альфреда может показаться слишком узкой, чтобы можно было сравнивать его с немногими людьми, признанными великими всем миром, то он, конечно, равнялся им по нравственному величию характера. Он жил исключительно для блага своего народа. Это был первый пример христианского государя, руководствовавшегося в своих поступках не побуждениями личного честолюбия, а мыслью о благе тех, во главе кого он стоял. В его устах «жить достойным человека образом» — значило посвятить жизнь делам справедливости, воздержания и самопожертвования.
Уэдморский мир сразу определил характер человека. Тридцатилетний воин и победитель, имевший перед глазами ослабленную Англию, оставил все воинственные мечты и думал не о завоеваниях, а о «добрых делах», о мире, хорошем управлении, о воспитании народа. С Англией за Уотлинг-стрит, римской дорогой, соединявшей Лондон с Честером, — другими словами, с Нортумбрией, Восточной Англией и половиной Мерсии, Альфреду было делать нечего. Всем, что он удержал за собой, был его собственный Уэссекс с верхней частью долины Темзы, всей долиной Северна и богатыми равнинами Мерсей и Ди. Над этими последними округами, получившими имя Мерсии, тогда как остальная часть Мерсийского государства была переименована в Пять датских городов (Five Boroughs of the Danes), Альфред поставил эльдорменом Этельреда, мужа своей дочери Этельфлид, правителя, который деятельно и мужественно оберегал Уэссекс от неприятельских вторжений с севера.
Дабы обезопасить себя от нападений с моря, Альфред улучшил организацию военного дела и создал флот. Вся страна была разделена на военные округа, в которых каждые пять «гайд» посылали на службу одного вооруженного человека, снабжая его вместе с тем всем необходимым за свой счет.
Обязанность каждого свободного человека служить в армии осталась неизменной, но армия делилась на две части, из которых по очереди одна находилась на действительной службе, а другая оберегала свои города и местечки. Властвовать над морем было делом потруднее, чем господствовать над сушей, и Альфред не организовал, а именно создал флот. Он постепенно увеличивал свое морское могущество, и в царствование его сына флот из ста английских кораблей сделал Уэссекс несомненным владыкой Ла-Манша.
Обеспечив таким образом защиту королевства, Альфред посвятил себя заботам о государственном управлении. Годы борьбы ослабили в самом Уэссексе все отрасли управления и суды, и нужно было заботиться о подъеме и материальной, и духовной культуры. Система Альфреда была проста: в политике, как и в военном деле, как впоследствии и в литературной деятельности, он брал то, что было ближе, и делал его как можно лучше. Главной задачей реорганизации суда он поставил в подчинение судам сотен и графств и знатного, и простолюдина, «которые постоянно спорили друг с другом в народных собраниях, так что едва ли кто-нибудь из них признавал справедливым приговор, вынесенный эльдорменом и ривами».
«Все приговоры своей земли он подвергал строгому рассмотрению — правильны они или нет, и если находил в них неправильность, то призывал к себе судей». «День и ночь, — писал его биограф, — он трудился над исправлением несправедливых приговоров, ибо в то время в целом королевстве бедняк мог найти для себя очень мало защитников, кроме короля». Альфред не задавался целью создать совершенно новое законодательство. «Все, что я встречаю, — говорил он, — в законах Этельберта, первого короля, принявшего крещение, или Ины, моего родственника, или Оффы, короля Мерсии, — все это я рассматриваю и, если нахожу справедливым, то собираю, если нет —отбрасываю». Но какой ни простой кажется эта работа, все же она имела огромное значение, ибо именно с ней явился кодекс общеанглийских национальных законов. Время существования отдельных законов для различных народностей Англии прошло, и кодексы Уэссекса, Мерсии и Кента сменились кодексом Англии.
Могущество, которого достигло государство Альфреда за шесть лет мира, обнаружилось тотчас же, как только появившиеся из Галлии новые шайки пиратов попытались пробраться по Темзе к Рочестеру, и когда датчане Гутрума, вопреки Уэдморскому миру, протянули руку помощи своим землякам. Война на этот раз была непродолжительна, так как в 886 году Альфред одержал над датчанами блестящую победу и заключил с ними новый мир, по которому границы Уэссекса продвинулись внутрь государства Гутрума и, кроме того, датчане вынуждены были возвратить Альфреду Лондон и половину прежнего Восточносаксонского королевства. С этого момента датчане из положения наступающих перешли к положению обороняющихся, и эту перемену ясно почувствовали и сами англичане. Было заложено основание новой национальной монархии. «Взоры всех англичан, — гласит летопись того времени, — обратились к Альфреду, за исключением тех, которые находились под игом датчан».
И действительно, едва новый мир позволил опять свободно перевести дыхание, как Альфред обратился к своим обычным делам государственного устроения. Страсть к приключениям, делавшая его до конца жизни ловким охотником, и дерзкая отвага его молодых лет направились теперь на формы деятельности, которые позволяли ему среди государственных забот находить время для выполнения ежедневных религиозных обрядов, изучения и перевода книг, бесед с иностранцами, для заучивания наизусть целых поэм, планировки построек и обучения золотых дел мастеров, и даже сокольничих и псарей. Его мощный ум не ограничивался пределами острова. Он с напряженным вниманием выслушивал отчет норвежца Отера, посланного им к мысу Нордкап для исследования Белого моря, и Вульфстена, объехавшего берега Эстонии; он направлял послов с подарками в церкви Индии и Иерусалима, и каждый год его посольство отвозило в Рим «лепту святого Петра».
По характеру Альфред был человеком деловым, трудолюбивым, методичным. Он всегда носил с собой записную книжку, в которую заносил все, что поражало его: то отрывок из фамильной генеалогии, то молитву или рассказы, подобные рассказу о епископе Эдгельме, певшем священные песни на мосту. Каждый час королевского времени был посвящен особым заботам; точно так же были установлены им и расходы, и весь строй жизни при дворе. Но такая пунктуальность не мешала королю всегда оставаться простым и любезным человеком. Существует немало более или менее легендарных рассказов об Альфреде, которые тем не менее вполне обрисовывают его характер. В течение целых месяцев стоянки в Ательней, в то время как страна была наводнена датчанами, говорят, он однажды вошел в крестьянскую хижину, в которой неузнавшая его хозяйка дома обратилась к нему с просьбой присмотреть за пирогами в печи. Молодой король согласился, но, погрузившись в печальные размышления, забыл о своих обязанностях у печи, и пироги сгорели; возвратившаяся хозяйка разбранила Альфреда, выслушавшего ее брань с забавной покорностью. Предание говорит, что он очень любил рассказывать различные эпизоды из своей жизни и весьма увлекался пением. Невзирая на свои труды, он находил время заучивать наизусть древние песни и приказывал изучать их в дворцовой школе. Он основательно изучал мифологические сказания язычников, делал их переводы и пояснения к ним, а в часы грусти находил большое удовольствие в музыкальности псалмов.
Но не в войнах и не в законодательстве главное значение Альфреда, а в том толчке, который он дал развитию нашей литературы. Однако и тут он преследовал скорее практические цели: он просто стремился к воспитанию своего народа. Литература, как и вообще цивилизация, почти исчезли в то время в Великобритании. Не лучше обстояло дело и в самом Уэссексе. «Когда я начал царствовать, — говорил Альфред, — не было ни одного священника к югу от Темзы, который умел бы перевести на английский язык свой служебник». Нашествие датчан ниспровергло не только материальную культуру; в Нортумбрии датский меч пощадил слишком немногих, знакомых со школами Эгберта или Беды. Желая бороться с таким невежеством, Альфред повелел, чтобы каждый свободнорожденный и владеющий средствами молодой человек «не смел расставаться с книгой до тех пор, пока он не будет в состоянии понимать английское письмо». Он сам наблюдал за преподаванием в школе, которую основал для детей придворных. Вокруг себя он не находил никого, кто был бы в состоянии помогать ему в деле воспитания народа, кроме нескольких прелатов и священников, оставшихся в той части Мерсии, которая спаслась от пиратов, да одного уэльского епископа Ассера. «Прежде, — горько сожалел король, — люди приходили сюда из чужих стран учиться, а теперь мы сами можем поучаться только от других». Он и искал наставников среди западных и восточных франков. Один ученый по имени Гримбальд приехал из Сент-Омера и принял должность настоятеля в Уинчестерском аббатстве, а некий Джон — Старый сакс был призван, кажется, из Вестфальского аббатства Корвей с целью управлять монастырем, воздвигнутым Альфредом в Ательнейских болотах в благодарность за избавление от нашествия датчан.
Дело образования велось, однако, не столько учителями, сколько самим королем. Альфред решил передавать народу все знания, доступные тогда только духовенству, и притом передавать их не иначе как на родном для народа языке. Он хватался за все книги, которые попадались ему на глаза; это были популярные руководства того времени — компиляция Орозия, тогда единственный доступный учебник всеобщей истории, история его собственного народа, созданная Бедой, «Утешение» Боэция, «Пастырство» папы Римского Григория. Он сам перевел эти книги на английский язык, и не только перевел, но и издал их для своего народа. Некоторые места он пропускал, другие, наоборот, расширял. Книгу Орозия он дополнил очерком о новых географических открытиях на севере, а выпискам из трудов Беды придал западносаксонскую форму.
В одной книге он излагал свою теорию управления, высказывал желание увеличить население, говорил о национальном благосостоянии, обусловленном надлежащим равновесием численности священников, воинов и крестьян. Упоминание о Нероне вызывало у него замечания о злоупотреблениях власти. Холодное провидение Боэция переходило у него в восторженное признание Божьей благости. В сочинениях Альфреда мы видим не короля, а просто великодушного человека, говорящего с людьми как равный с равными. «Не порицайте меня, — просил он с чарующей простотой, — вы, знающие латинский язык лучше меня; всякий должен говорить и делать, как умеет».
Но как ни просты были цели Альфреда, именно он создал английскую литературу. До него Англия обладала только несколькими поэмами сочинения Кедмона и его последователей, несколькими балладами да военными песнями, прозаической же литературы не существовало. Масса книг, которые теперь заполняют библиотеки, берет свое начало в переводах Альфреда, и в особенности в появлении хроники его царствования. Весьма вероятно, что перевод королем «Истории» Беды был толчком к составлению компиляции, известной под именем английской или англосаксонской летописи, переработанной в ее настоящую форму во время его царствования. Сухой перечень уэссекских королей и уинчестерских епископов, сохранившийся от древности, превращается, путем вставок из «Истории» Беды Достопочтенного, в национальную историю, а когда рассказ доходит до царствования Альфреда, хроника внезапно становится гораздо более подробной, полной жизни и оригинальности, что указывает на приобретение английским языком новой силы. Как ни различна историческая ценность ее рассказов о разных эпохах, все же она является первой подлинной историей тевтонского народа, и в то же время — древнейшим и почтеннейшим памятником тевтонской прозы. Читатель нашей истории, может быть, извинит, что мы слишком долго задержали его внимание на личности Альфреда, если вспомнит, что с этого короля и начинается, собственно, английская история.